Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Громко.

Из зелёного пламени вылетело что-то тёмное, маленькое и раскалённое. Оно ударилось о каменный пол, покатилось, оставляя дымный след, и остановилось у моих ног.

Все замерли.

Я наклонилась.

– Не трогайте, – резко сказал Рейнар.

Но я уже присела.

На полу лежало кольцо.

Обугленное, почерневшее, с расплавленным краем. Когда-то оно было тонким, изящным, женским. На месте камня осталась только тёмная пустота, но внутри оправы ещё тлел слабый изумрудный свет.

Я не коснулась его.

Только посмотрела.

И вдруг услышала не ушами – кожей, костями, сердцем:

Женский смех.

Потом крик.

Потом шёпот, такой слабый, что он почти рассыпался в золе:

“Верни…”

Рейнар подошёл ко мне очень медленно.

Его лицо стало белым.

Не бледным – именно белым, как первый снег на могильной плите.

– Отойдите, – сказал он.

Я подняла на него глаза.

– Это её?

Он не ответил.

И ответил всем своим молчанием.

Марта перекрестилась по-кухонному: большим пальцем коснулась лба, губ и сердца.

Сивка тихо всхлипнула.

Кайр Норн у двери выглядел так, словно сейчас рухнет.

А кольцо первой жены Изумрудного дракона лежало у моих ног, дымилось на каменном полу и светилось так, будто огонь только что вернул его не из очага.

А из чьей-то смерти.

Глава 4. Портрет Элианы

Кольцо лежало на полу между мной и Рейнаром.

Маленькое, обугленное, почти жалкое – и оттого страшнее любой драконьей клятвы. От него поднимался тонкий дымок, пахнущий не металлом и не гарью, а мокрыми цветами, которые слишком долго простояли в закрытой комнате.

Никто не двигался.

Даже кухня, ещё минуту назад живая, шумная, пахнущая хлебом и маслом, замерла так, будто нас всех накрыли стеклянным колпаком. Поварята перестали дышать. Пинна вцепилась пальцами в край стола. Сивка смотрела на кольцо огромными глазами, полными такого ужаса, будто это не украшение первой жены выкатилось из очага, а сама покойница решила прийти к завтраку.

Рейнар стоял рядом со мной.

Слишком близко.

Я чувствовала жар его тела, но сам он казался ледяным. Лицо без кровинки, губы сжаты, зелёные глаза потемнели почти до чёрного. Внутри зрачков метнулась узкая вертикальная щель – и исчезла.

– Все вон, – сказал он.

Тихо.

Так тихо, что приказ прозвучал не громче падающей золы.

Но кухня сорвалась с места. Поварята, служанки, мальчишки с дровами – все ринулись к дверям, стараясь не толкаться и не смотреть на кольцо. Марта осталась. Кайр тоже. Капитан Орин у входа не пошевелился.

Рейнар даже не повернул головы.

– Я сказал – все.

– Милорд, – начал Кайр.

– Вон.

Управляющий побледнел ещё сильнее. На миг мне показалось, что он возразит. Что-то в его лице дрогнуло – страх, вина, старое знание, которое он слишком долго носил под аккуратно застёгнутым воротником. Но он только поклонился и вышел.

Орин задержался на секунду.

– Я буду за дверью.

– Нет.

– Рейнар…

– Вон, Орин.

Капитан сжал челюсть, но подчинился.

Марта уходила последней. Перед тем как выйти, она посмотрела на меня – быстро, резко, будто хотела сказать: не делай глупостей. Потом перевела взгляд на Рейнара и, кажется, решила, что глупости уже начались без моего участия.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоём.

Втроём, если считать кольцо.

Очаг в дальнем углу больше не горел золотым. Пламя снова стало зелёным по краям, низким, нервным, как зверёк, который только что выдал чужую тайну и теперь ждёт наказания.

– Не трогайте его, – сказал Рейнар.

– Я и не трогаю.

– Даже не думайте.

Я медленно поднялась. Мука всё ещё была у меня на щеке, фартук – на платье, рукава закатаны. Наверное, я выглядела совершенно неподходяще для разговора о мёртвой первой жене: слишком живая, слишком кухонная, слишком не из той истории.

– Оно само вылетело из очага, – сказала я.

– Я видел.

– Очаг не просто так…

– Я сказал, что видел.

В его голосе появился металл.

Я замолчала.

Рейнар снял перчатку. На этот раз рука не изменилась полностью, но кожа на пальцах потемнела, под ней проступили изумрудные жилы. Он наклонился и поднял кольцо не голой рукой, а куском плотной ткани, который взял со стола. Осторожно. Почти бережно. Так поднимают не вещь, а осколок кости.

Когда кольцо оказалось в его ладони, зелёный отсвет внутри оправы вспыхнул ярче.

Рейнар резко сжал пальцы.

– Не надо, – вырвалось у меня.

Он поднял глаза.

– Что?

– Вы его сломаете.

– Оно уже сломано.

– Нет.

Я сама не знала, почему сказала это. Просто чувствовала: кольцо было не уничтожено. Оно держалось из последних сил. Как старый узелок на нитке, который нельзя дёргать, если не хочешь распустить всю ткань.

Рейнар посмотрел на него.

– Оно сгорело вместе с ней.

Слова прозвучали ровно. Слишком ровно.

– Вы были уверены?

– Я видел пожар.

– Я спросила не это.

Он шагнул ко мне.

В кухне стало тесно.

– Леди Лиара, вы в моём доме меньше суток. Вы не знали Элиану. Не знаете, что случилось. Не знаете, чем стала эта вещь для тех, кто остался после неё. Поэтому сейчас вы сделаете единственное разумное: уйдёте в свои комнаты и забудете о кольце.

Я смотрела на него и вдруг поняла: он не злится.

Вернее, злится, конечно. Но не на меня. Даже не на очаг.

Он был испуган.

Северный лорд. Изумрудный дракон. Мужчина, от взгляда которого взрослые люди белели и начинали кланяться ниже. Он стоял посреди собственной кухни с обугленным женским кольцом в руке и боялся так сильно, что мог раздавить то, что осталось от прошлого.

– Я не умею забывать вещи, которые сами выкатываются мне под ноги, – сказала я.

– Научитесь.

– Плохой совет для хозяйства. Всё, что в доме прячут вместо того, чтобы разобрать, обычно начинает гнить.

Его лицо стало жёстче.

– Это не хозяйство.

– Тогда что?

– Моя жена.

Я сжала пальцы на краю фартука.

Слова ударили неожиданно больно. Не потому, что я ревновала. До ревности было слишком рано и слишком глупо. Просто вчера вечером он с такой же холодной ясностью объяснил мне, что наш брак – договор, не желание. А сейчас сказал “моя жена” так, будто это место уже занято навсегда.

И я в нём – временная мебель.

– Простите, – произнесла я. – Я не хотела…

– Хотели.

Я замерла.

– Что?

– Вы хотели войти в чужой дом и сразу понять его лучше тех, кто прожил здесь годы. Хотели назвать боль болезнью, молчание – страхом, а теперь ещё и смерть собираетесь разобрать, как испорченный мешок муки.

Я могла бы отступить.

Могла опустить глаза, извиниться, снять фартук, вернуться в восточное крыло и сидеть там тихо, пока обо мне снова не забудут. Это было бы благоразумно.

Я так устала быть благоразумной.

– А вы хотели привести в дом женщину с кровью очага и запретить ей слышать, как этот дом кричит, – сказала я. – Мы оба ошиблись.

Он не ответил.

Очаг тихо треснул.

Рейнар медленно повернулся к нему. На мгновение мне показалось, что он сейчас ударит по камню драконьим пламенем, заставит кухню замолчать, кольцо исчезнуть, меня – пожалеть, что я открыла рот.

Но он только убрал кольцо в небольшой кожаный футляр, который снял с пояса.

– Вы больше не подойдёте к этому очагу без моего разрешения.

Я вскинула голову.

– Что?

– И к северному крылу. И к оранжерее. И к комнатам Элианы.

– Я не собиралась…

– Теперь точно не соберётесь.

– Вы не можете запретить мне ходить по замку, в котором я должна жить.

– Могу.

– Потому что я ваша жена?

– Потому что я хозяин Грейнхольма.

– А я тогда кто?

Он замолчал.

Вот именно.

Не жена в полном смысле. Не хозяйка. Не гостья. Не пленница – пока что. Вторая. Ненужная. Удобная, пока не начинает задавать вопросы.

Я сняла фартук.

Медленно, чтобы не выдать, как дрожат пальцы. Сложила его и положила на край стола.

– Завтрак готов, – сказала я. – Можете есть спокойно. Я больше не буду мешать вашей кухне.

– Лиара.

Впервые он назвал меня по имени без титула.

Это остановило меня на полшага.

Не потому, что в голосе появилась нежность. Нежности там не было. Но что-то другое – усталое, сорванное, человеческое – на миг проступило сквозь приказной холод.

Я обернулась.

Рейнар смотрел на меня так, будто сам не понял, зачем позвал.

– Кольцо принадлежало ей, – сказал он наконец. – И только ей. Не пытайтесь занять место мёртвой женщины.

Я выдохнула.

Тихо. Почти ровно.

– Милорд, я пришла не за её местом. Мне бы своё найти.

И вышла из кухни прежде, чем он успел ответить.

За дверью стояли все.

Ну, почти все.

Орин делал вид, что изучает потолочную балку. Кайр Норн смотрел в сторону с лицом оскорблённой приличности. Сивка прижимала руки ко рту. Пинна выглядывала из-за Марты, а Марта держала в руках нож для хлеба, как оружие.

– Миледи, – первой опомнилась Сивка. – Вы…

– Жива, – сказала я. – Это начинает входить в привычку.

Пинна вдруг всхлипнула и тут же спряталась.

Марта бросила на неё строгий взгляд, потом посмотрела на меня.

– Вы не позавтракали.

– Я не голодна.

– Врёте плохо.

– Значит, учиться дипломатии мне ещё рано.

Она отрезала толстый ломоть хлеба, намазала маслом, сверху добавила мёд и сунула мне в руку.

– Ешьте по дороге. И не спорьте. У меня нож.

Я посмотрела на хлеб.

Тёплый. Сладкий. Настоящий.

Почему-то именно от этого жеста горло сжалось сильнее, чем от слов Рейнара.

– Спасибо.

– Не благодарите. Это не нежность, это порядок. Человек, который падает от голода, мешает работе.

– Разумеется.

Орин усмехнулся.

– Госпожа Марта, если вы когда-нибудь скажете кому-то доброе слово, замок рухнет.

– Вот и молитесь, капитан, чтобы не сказала.

Кайр кашлянул.

– Леди Лиара, я провожу вас в ваши покои.

Я посмотрела на него.

– Зачем?

– Так будет правильно.

– Правильно было подать завтрак.

Он чуть склонил голову.

– За утреннюю ошибку я уже распорядился наказать ответственных.

– Ответственных или удобных?

На миг его лицо стало совсем пустым.

Не злым. Не обиженным.

Пустым.

– Вы очень быстро делаете выводы, леди.

– Иногда это единственный способ не утонуть в чужих объяснениях.

– Грейнхольм сложный дом.

– Нет. Грейнхольм больной дом. Сложными его называют те, кто не хочет лечить.

Орин тихо присвистнул.

Марта хмыкнула.

Кайр Норн улыбнулся – вежливо, холодно.

– Тогда желаю вам крепкого здоровья.

И ушёл.

Я проводила его взглядом.

– Вот его я не понимаю, – сказала я тихо.

– Управляющего? – спросила Марта.

– Да.

– Это нормально. Кайра Норна не понимают даже документы, которые он сам пишет.

– Он опасен?

Марта не ответила сразу.

Слишком долгий промежуток для простого “нет”.

– Он нужен, – сказала она наконец. – В Грейнхольме это иногда хуже.

Мне захотелось спросить ещё, но дверь кухни за моей спиной открылась. Рейнар вышел, уже снова безупречно собранный, как будто минуту назад не держал в руках обугленное кольцо мёртвой женщины.

Футляра на поясе не было.

Он успел спрятать его.

– Орин, – сказал Рейнар. – Со мной.

Капитан кивнул.

Рейнар прошёл мимо меня, не остановившись. Только на мгновение его взгляд коснулся хлеба в моей руке.

– Поешьте, леди Лиара.

И ушёл.

Вот так.

Запретил ходить куда не следует, напомнил, что я не первая жена, и велел поесть.

Мужчина, похоже, считал заботу разновидностью приказа.

Я откусила хлеб.

Мёд лип к пальцам. Масло таяло. И, к моему раздражению, стало чуть легче.

День потянулся странно.

После кухни меня действительно проводили в восточное крыло – не Кайр, а Сивка, которая всю дорогу то открывала рот, то закрывала, явно борясь с желанием спросить обо всём сразу.

Я дала ей дойти до комнаты.

Потом сказала:

– Ну?

Она вспыхнула.

– Миледи, а кольцо правда было её?

– Думаю, да.

– И оно прямо из очага?

– Ты видела.

– Я видела, но видеть – не значит поверить. У нас тут иногда такое видишь, что лучше потом говорить себе: “Сивка, ты устала, иди почисти картошку”.

Я села у туалетного столика. В зеркале отразилась женщина с растрёпанной косой, мукой на щеке и глазами человека, который за сутки постарел на маленькую вечность.

– Расскажи мне об Элиане.

Сивка застыла.

– Миледи…

– Я не прошу тайны. Только то, что знают все.

– Все знают разное.

– Тогда расскажи своё разное.

Она подошла к камину, где опять едва тлел огонёк, и начала поправлять дрова, хотя в этом не было особой нужды.

– Я тогда маленькая была. Ну, не совсем маленькая, четырнадцать. На кухне помогала, на глазах у госпожи Марты путалась. Леди Элиана была красивая. Очень. Как из тех сахарных фигурок, которые на праздники делают: смотреть страшно, вдруг испортишь.

– Добрая?

Сивка нахмурилась, будто вопрос оказался труднее, чем она думала.

– Вежливая. Это не то же самое. Она всегда благодарила, если ей подавали чай. Всегда говорила “пожалуйста”. Никогда не кричала. Но рядом с ней все равно было… – Сивка поискала слово. – Холодно. Не как с милордом, нет. Милорд сам холодный, но он хоть настоящий. А леди Элиана была будто нарисованная.

Я вспомнила портрет в коридоре.

– Она любила Рейнара?

Сивка так резко обернулась, что чуть не уронила кочергу.

– Я откуда знаю такие вещи?

– Ты же видела.

– Слуги не смотрят на господ так.

– Слуги смотрят больше всех.

Она помолчала.

– Она его боялась.

Я не удивилась. Но почему-то стало грустно.

– Он её обижал?

– Нет! – Сивка сказала это слишком быстро и слишком горячо. – Нет, миледи. Лорд Рейнар… он строгий, да. Может взглядом прибить к стенке. Но он не… не такой. Он не трогал её плохо. По крайней мере, я не слышала. А в замке всё слышно.

– Тогда чего она боялась?

Сивка опустила глаза.

– Не знаю. Может, замка. Может, драконов. Может, себя. Она иногда ходила по ночам. В оранжерею.

Я подалась вперёд.

– В оранжерею?

Сивка прикусила губу.

– Мне нельзя говорить.

– Потому что Рейнар запретил?

– Потому что здесь все делают вид, что оранжереи больше нет.

– Но она есть.

– Есть.

– Где?

– Миледи!

– Я не пойду туда сейчас.

Сивка посмотрела на меня с таким недоверием, что стало даже обидно.

– Не пойду, – повторила я. – Пока.

– Вот это “пока” мне совсем не нравится.

– Мне тоже многое не нравится. Например, дальнее крыло, отвар со сонником и мёртвые женщины у окна.

Сивка побледнела.

– Вы её видели?

– Тень.

– Может, ветки.

– Может.

Мы обе знали, что нет.

Я смыла муку с лица, переоделась в чистое платье и попыталась заняться тем, что всегда спасало меня дома: порядком. Разложила вещи в шкафу. Пересчитала книги. Поставила шкатулку с травами на столик. Нашла в сундуке бабушкину серебряную ложку и положила её отдельно, почему-то надеясь, что она не почернеет, если я возьму её в руку.

Почернела.

Не сильно. Только тонкая серая дымка прошла по черенку.

Я вздохнула.

– Прости, бабушка.

Сивка смотрела на ложку с безопасного расстояния.

– Это из-за проклятия?

– В каждом доме слово “проклятие” используют, когда не хотят разбираться.

– А если это правда проклятие?

– Тогда придётся разобраться особенно внимательно.

Она выглядела так, будто я предложила связать салфетку из молний.

После полудня мне прислали обед.

На этот раз прислали.

Поднос принёс тот самый пожилой лакей с длинным лицом. На подносе был суп, ломоть утреннего хлеба, сыр, груши и горячий чай без сонника. К чаю прилагалась маленькая записка.

Не от Рейнара.

От Марты.

“Ешьте, пока тёплое. И не суйте нос в северное крыло на пустой желудок.”

Я невольно улыбнулась.

– Что там? – спросила Сивка.

– Забота в форме угрозы.

– Значит, от госпожи Марты.

Обед я съела почти полностью. Сивка получила половину груши, Пинне мы отправили сыр, а маленький кусок хлеба я положила на блюдце у камина.

Огонь вспыхнул чуть ярче.

– Не радуйся, – сказала я ему. – Мы с тобой ещё не друзья.

Пламя коротко треснуло.

Сивка перекрестилась кухонным способом, как Марта.

Ближе к вечеру я решила выйти.

Не в северное крыло. Не в оранжерею. Не к комнатам Элианы. Я ведь обещала – не прямо, но достаточно, чтобы не начинать войну в первый же день после завтрака.

Я просто хотела пройтись.

Восточное крыло давило. После ночного шёпота и утреннего кольца сидеть в комнате было всё равно что ждать, когда стена снова заговорит первой. А я предпочитала задавать вопросы сама.

Сивка вызвалась проводить меня.

– Чтобы вы не заблудились, – сказала она.

– Или чтобы я не ушла куда нельзя?

– И это тоже.

– Честно.

– Бессмысленно врать женщине, которая слышит тесто.

Мы пошли через галерею.

Дневной свет уже уходил, и замок снова менялся. Вечером Грейнхольм становился красивее и страшнее одновременно. Тени смягчали трещины на камне, свечи зажигали золотые пятна на стенах, зелёные огни в лампах казались глубже. Но вместе с красотой приходило ощущение, что замок перестаёт притворяться обычным домом.

Он вспоминал, что старше всех нас.

Мы прошли мимо портретов предков. Я старалась не смотреть слишком пристально: в старых домах портреты иногда обижаются, если разглядывать их как мебель. Но один взгляд всё равно поймала – женщина с серебряными волосами, в зелёном платье старого покроя. В её лице было что-то от Рейнара: та же форма скул, тот же упрямый подбородок.

– Это кто?

Сивка посмотрела.

– Леди Майра. Прабабка милорда. Говорят, она однажды выгнала из замка целую делегацию короля, потому что они вошли в кладовую в грязных сапогах.

– Разумная женщина.

– А ещё сожгла мост.

– Менее разумная, но я не знаю обстоятельств.

Сивка хихикнула.

Потом мы вышли к той самой галерее, где висел портрет Элианы.

Я не планировала останавливаться.

Конечно, остановилась.

Портрет был большим, почти в человеческий рост. Днём я не успела рассмотреть его как следует. Теперь же свечи по обе стороны рамы горели ровно, и лицо первой жены проступало из полумрака нежно, ясно, почти живо.

Светлые волосы. Белая кожа. Тонкие пальцы, сложенные у пояса. Платье цвета молодой листвы, расшитое жемчугом. На груди – изумрудная брошь-лист. За спиной – стеклянные стены оранжереи и зелёная тень дерева.

Красота без единой ошибки.

Я невольно коснулась своей косы, которая успела растрепаться за день.

– Не надо так на неё смотреть, – прошептала Сивка.

– Как?

– Будто вы хуже.

Я опустила руку.

– Я не хуже.

Сказать это оказалось легче, чем почувствовать.

Портретная Элиана была всем, чем я не была: светлой, утончённой, безупречной. Её наверняка учили танцевать, улыбаться, вести переписку, выбирать правильные драгоценности к ужину. Она не стояла утром по локоть в тесте. Не спорила с кухаркой. Не входила в храм в платье сестры, пока гости шептались о подмене.

Но если присмотреться…

– Она несчастна, – сказала я.

Сивка вздрогнула.

– На портрете?

– Да.

– Все говорят, она здесь такая красивая.

– Красота и счастье редко одно и то же.

Я подошла ближе.

Художник был талантлив. Он спрятал многое, но не всё. Напряжение в плечах. Слишком крепко сцепленные пальцы. Едва заметная тень у губ. Глаза, смотрящие не на зрителя, а туда, где должен был быть выход.

И ещё одна деталь.

На правой руке Элианы не было кольца.

– Сивка.

– Да?

– Когда писали этот портрет?

– Кажется… за месяц до пожара. Или меньше.

– Она уже была женой Рейнара?

– Конечно.

– Тогда почему без кольца?

Сивка подалась ближе, прищурилась.

– Может, художник забыл?

– Художники забывают родинки. Складки. Цвет ленты. Но не обручальное кольцо у жены драконьего лорда, если портрет висит в главной галерее.

За спиной раздался голос:

– Он не забыл.

Я обернулась.

В нескольких шагах стояла леди Асмера.

Серебряная трость в руке, молочно-белые глаза направлены чуть мимо меня, тонкая спина прямая. Я не слышала, как она подошла. Сивка тут же присела в реверансе.

– Леди Асмера.

– Девочка с руками очага, – сказала старуха. – Ты слишком громко думаешь.

– Простите.

– Я не сказала, что мне не нравится.

Она подошла к портрету. Трость стукнула по полу: раз, другой. Остановилась рядом со мной.

– Элиана сняла кольцо перед тем, как позировать.

– Почему?

– Сказала, оно жжёт ей палец.

Сивка тихо ахнула.

Я посмотрела на изображённую руку.

Тонкие пальцы. Пустое место.

– Рейнар знал?

– Рейнар в те месяцы знал только то, что ему позволяли знать.

В голосе Асмеры было столько сухой горечи, что я не сразу решилась спросить:

– Кто позволял?

– Все. Она. Он сам. Этот дом. Люди, которые любят тишину больше правды. Тишина удобна, Лиара. В неё можно завернуть любую мерзость и назвать приличием.

Я вспомнила мать с батистовым платочком.

– Да.

Асмера повернула ко мне лицо.

– Ты сегодня нашла кольцо.

– Не я. Очаг.

– Очаги редко отдают то, что взяли на смерть.

– Значит, он хотел, чтобы его увидели.

– Или чтобы ты увидела.

По спине прошёл холод.

– Почему я?

– Потому что ты слушаешь. Остальные давно научились не слышать.

Сивка смотрела на старуху с ужасом. Кажется, для неё такие разговоры в галерее были равны пляске на могиле.

– Рейнар запретил мне спрашивать об Элиане, – сказала я.

– Конечно.

– И трогать всё, что с ней связано.

– Естественно.

– Вы считаете, я должна послушаться?

Асмера усмехнулась.

– Я считаю, мой внук слишком долго разговаривает с женщинами приказами. Но ты, девочка, не путай упрямство с храбростью. Не всё, что закрыто, нужно открывать голыми руками.

– А чем?

– Иногда хлебом. Иногда правдой. Иногда тем, что ты не боишься назвать мёртвую женщину женщиной, а не святой.

Я посмотрела на портрет.

– Её здесь именно святой и сделали.

– Мёртвых часто украшают сильнее, чем любили живыми.

Слова прозвучали почти жестоко.

И слишком честно.

Асмера вдруг протянула руку и коснулась рамы. Не портрета – именно рамы, старого тёмного дерева с резными листьями.

– Не воюй с ней, Лиара Ортен.

– Я не собиралась.

– Собиралась. Не со зла. От боли. Ты вошла в дом, где тебе уже показали: вот первая, прекрасная, умершая, незаменимая. А ты вторая, случайная, с мукой на лице. Это плохое начало для женского сердца. Даже если сердце делает вид, что занято кладовыми.

Я не нашла что ответить.

Сивка вдруг заинтересовалась носками своих туфель.

– Я не хочу быть вместо неё, – сказала я наконец.

– Вот и не будь. Будь собой. Это раздражает сильнее, зато полезнее.

Асмера повернулась, собираясь уходить.

– Леди Асмера.

Она остановилась.

– Что случилось в ночь пожара?

Тишина в галерее изменилась.

Даже свечи будто вытянулись ровнее.

Сивка едва слышно прошептала:

– Миледи…

Слепая драконица не сразу ответила.

– Все скажут тебе, что Элиана погибла в северном крыле, когда вспыхнуло драконье пламя. Что Рейнар пытался спасти её, но опоздал. Что после этого он закрыл комнаты, оранжерею и половину себя.

– А вы?

– А я скажу, что дома редко хранят ложь из милосердия.

– Значит, это ложь?

Асмера улыбнулась без радости.

– Это удобная часть правды.

Она пошла прочь.

Трость стучала по камню всё тише.

Я осталась перед портретом Элианы и впервые за день почувствовала к ней не раздражение, не неловкость, не желание отвернуться.

Жалость.

Нет, не так.

Узнавание.

Её тоже привезли сюда по договору. Нарядили, поставили, назвали достойной. Может быть, она тоже когда-то стояла у этого портрета ещё до того, как он стал её памятником, и думала: где здесь моё место?

– Миледи, – осторожно сказала Сивка. – Может, пойдём?

– Да.

Но я задержалась ещё на миг.

– Я не пришла забирать твоё место, – тихо сказала я портрету. – Я пришла занять своё.

Сивка сделала вид, что не услышала.

А вот замок услышал.

Где-то внутри стены тихо щёлкнул замок.

Не дверной.

Скорее старый механизм, который очень давно не двигался.

Вечером Рейнар за мной не прислал.

Ужин подали в комнаты. На этот раз горячий, обильный, с нормальным хлебом и даже маленьким пирогом с капустой. Видимо, Марта решила, что после утреннего кольца мне нужно не сочувствие, а калории.

Сивка принесла поднос и осталась, пока я ела.

– В главной столовой сегодня тихо, – сообщила она.

– Ты откуда знаешь?

– Пинна слышала от Брана, а Бран носил дрова мимо.

– Надёжная сеть.

– Очень. Лучше управляющего.

Я улыбнулась.

За окном снова темнел ясень. На этот раз я велела Сивке помочь передвинуть кровать. Она сначала решила, что ослышалась.

– Кровать, миледи?

– Да.

– Она тяжёлая.

– Позовём Пинну.

– И Брана?

– И Брана.

Через двадцать минут в моей спальне происходило событие, которое, судя по лицам участников, могло войти в историю Грейнхольма: новая леди двигала кровать от окна.

Бран оказался худым мальчишкой с серьёзными ушами и способностью краснеть от любого женского взгляда. Пинна командовала им так уверенно, будто всю жизнь переставляла мебель в покоях драконьих жён. Сивка переживала, что нас всех накажут. Я держала подсвечник и иногда говорила: “Ещё чуть-чуть”.

Когда кровать наконец встала ближе к камину, комната словно выдохнула.

Не метафорически.

Именно выдохнула.

Пламя в очаге поднялось выше.

Бран уронил угол покрывала.

– Оно довольно, – прошептала Пинна.

– Я тоже, – сказала я. – Спать у окна мне не понравилось.

Все трое одновременно посмотрели на окно и сделали вид, что не испугались.

Когда они ушли, я осталась одна.

Почти сразу в дверь тихо постучали.

Я ожидала Сивку, забывшую полотенце. Или Пинну с очередным слухом. Или, в худшем случае, Кайра с вежливым напоминанием, что мебель в замке передвигают только по письменному распоряжению.

На пороге стоял мальчик.

Лет десяти. Может, одиннадцати, но выглядел младше из-за худобы. Тёмные волосы падали на лоб, глаза – зелёные, как у Рейнара, только мягче и испуганнее. На нём был простой серый камзол, слишком аккуратно застёгнутый, будто кто-то одел его для портрета, а он сбежал.

В руках он держал деревянную лошадку.

Вернее, половину лошадки.

Одна ножка отломана, бок обуглен, грива стёрта почти до гладкости.

Мы смотрели друг на друга.

Мальчик молчал.

Я тоже не стала торопить. Дети, которые приходят молча к чужим дверям в старых замках, обычно несут больше слов, чем могут произнести.

– Добрый вечер, – сказала я наконец.

Он не ответил.

Только протянул мне игрушку.

– Это мне?

Он покачал головой.

– Починить?

Медленный кивок.

Я присела, чтобы быть с ним на одном уровне.

– Как тебя зовут?

Мальчик опустил глаза.

Пальцы на игрушке побелели.

Я вспомнила план, который рассказывала сама себе ещё в детстве, когда Селия после приступов не могла говорить: не задавай вопрос, на который нужен голос.

– Ты Тави? – спросила я.

Он вздрогнул.

Потом кивнул.

Племянник Рейнара. Сын погибшего старшего брата. Мальчик, который после пожара перестал говорить и не мог обращаться в дракона. Я знала об этом по слухам, но слухи всегда делают из детей символы. Передо мной стоял не символ. Просто маленький худой мальчик с поломанной лошадкой.

– Можно посмотреть?

Он отдал игрушку.

Я взяла её осторожно. Дерево было старое, тёплое от его рук. Внутри игрушки чувствовалась привязка – детская, сильная, не магическая даже, а сердечная. Такие вещи нельзя чинить грубо. Можно склеить ножку, но если не вернуть память движения, лошадка останется мёртвой деревяшкой.

– Кто её сделал?

Тави молчал.

Но взгляд его метнулся в сторону коридора.

– Рейнар?

Он чуть нахмурился.

Нет.

– Твой отец?

Мальчик опустил глаза.

Вот оно.

– Понятно, – сказала я мягко. – Тогда будем чинить хорошо.

Он посмотрел на меня впервые прямо.

В этих глазах было столько надежды и недоверия одновременно, что у меня сжалось сердце.

Я отступила в комнату.

– Заходи. Только дверь оставим открытой, чтобы никто не решил, будто я похищаю наследников вместе с мебелью.

Тави медлил.

Потом шагнул внутрь.

Он двигался бесшумно. Слишком бесшумно для ребёнка. Дети должны стучать пятками, шмыгать носом, задавать вопросы, трогать вещи. Тави шёл как маленький призрак, который давно научился не мешать живым.

Я поставила лошадку на столик у камина, достала шкатулку с травами и нитями.

– Садись, если хочешь.

Он остался стоять.

– Как хочешь.

Для начала я осмотрела сломанную ножку. Чистый разлом. Кто-то наступил или игрушка упала. Обугленный бок был старым – след не сегодняшнего повреждения. Дерево там почернело глубоко, но не рассыпалось. Я провела пальцем рядом, не касаясь ожога.

Внутри вспыхнул короткий образ.

Огонь. Мужской крик. Детские руки, прижимающие лошадку к груди. Дым, такой густой, что не видно пола. Кто-то поднимает мальчика на руки. Лошадка падает. Пламя лижет бок.

Я моргнула.

Тави смотрел на меня.

Он понял, что я что-то увидела.

– Она была с тобой при пожаре, – сказала я тихо.

Он не кивнул.

Не покачал головой.

Просто стоял, сжав кулаки.

– Хорошо, – продолжила я. – Тогда ожог трогать не будем. Это её шрам. Шрамы не всегда надо прятать.

Мальчик медленно разжал пальцы.

Я нашла тонкую деревянную щепку, клейкую смолу из шкатулки, льняную нитку и каплю очажного тепла. Огонь в камине горел внимательно. Почти ревниво.

– Поможешь? – спросила я Тави.

Он насторожился.

– Подержи вот здесь.

Он подошёл.

Наши руки оказались рядом. Его пальцы были холодными.

Я не стала говорить “не бойся”. Это глупая фраза. Если человек боится, приказ не поможет.

– Смола липкая, – предупредила я. – Если испачкаешься, Сивка потом будет ругаться, но не страшно. Она ругается быстро и без злобы.

Уголок его губ дрогнул.

Почти улыбка.

Мы чинили лошадку молча.

Я обмотала разлом нитью, вплела в неё немного тепла очага, чуть-чуть соли для крепости и одну крошку хлеба – не для магии, а потому что живым вещам нужна память о доме. Тави держал игрушку старательно, даже не моргал.

Когда ножка встала на место, я поставила лошадку на стол.

– Ну?

Она стояла.

Кривовато, но уверенно.

Я слегка толкнула её пальцем. Лошадка качнулась, не упала.

Тави смотрел на неё так, будто я вернула ему не игрушку, а кусок мира до пожара.

– Ещё не всё, – сказала я.

Я перевернула лошадку, чтобы проверить крепление снизу.

И замерла.

На обратной стороне, под брюхом, где дерево почернело от старого огня, проступали выжженные буквы.

Раньше их скрывала копоть. Теперь, когда я провела по дереву теплом, надпись проявилась тонко, неровно, будто её выводили в спешке раскалённой иглой.

“Она не умерла в огне.”

У меня похолодели руки.

Тави резко потянулся к игрушке, но остановился, не решаясь вырвать её.

– Ты знал? – прошептала я.

Он смотрел на надпись.

Глаза огромные. Лицо белое.

Молчание вокруг нас стало густым.

За открытой дверью коридор вдруг показался слишком тёмным.

– Тави, – сказала я очень тихо. – Кто это написал?

Мальчик не ответил.

Но по его щеке скатилась одна слеза.

Он быстро, зло стёр её рукавом, схватил лошадку и прижал к груди. Потом попятился к двери.

– Подожди. Я не скажу никому, если ты не хочешь.

Он остановился.

– Но мне нужно понять. Это про Элиану?

Тави зажмурился.

В стене рядом с камином что-то тихо треснуло.

Не как дрова.

Как старое стекло.

Мальчик открыл глаза, посмотрел мимо меня – туда, где над камином плясало зелёное пламя, – и впервые за всё время разомкнул губы.

Звука почти не было.

Только воздух.

Но я всё равно разобрала одно слово:

– Видел.

И тут в коридоре за его спиной раздались шаги.

Тяжёлые.

Быстрые.

Знакомые.

Тави вздрогнул так, будто его ударили. Лошадка выпала из его рук и стукнулась о пол.

На пороге появился Рейнар.

Он посмотрел сначала на мальчика. Потом на меня. Потом на деревянную лошадку у моих ног.

И на выжженные снизу слова, которые теперь были видны даже при слабом свете камина.