Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)

Глава 10. Зелёный пожар

Мы бежали.

Грейнхольм нёсся навстречу коридорами, лестницами, зелёными лампами, тёмными портретами, резкими поворотами, на которых у меня сбивалось дыхание. Тяжёлый плащ Рейнара бил по ногам, но я не сбрасывала его. Не знаю почему. Может, от холода. Может, потому что в этом плаще было странное обещание: я не одна.

Впереди шёл Орин, почти бесшумный для такого широкоплечего мужчины. Рейнар двигался рядом со мной, но всякий раз, когда я отставала хоть на шаг, он замедлялся ровно настолько, чтобы я снова оказалась рядом.

Не впереди.

Не позади.

Рядом.

Колокол ударил ещё раз.

Глухо.

Тревожно.

Где-то внизу закричала женщина. Ей тут же ответили мужские голоса. По замку побежал шум – не привычный слугам шёпот, а настоящий, живой страх. Двери открывались, хлопали, кто-то звал воду, кто-то стражу, кто-то Марту, будто Марта могла справиться даже с пожаром одним взглядом.

Впрочем, возможно, могла.

– Куда ведут следы? – спросил Рейнар у Орина.

– Из комнаты Тави через окно на малую крышу. Потом к переходу над детским крылом. Дальше соль рассыпана дугой.

– Дугой?

– Как защитный контур. Или ловушка.

Рейнар выругался.

Коротко, тихо, на языке, которого я не знала, но смысл был ясен без перевода.

– Даррен? – спросила я.

– Возможно.

– Арен?

– Возможно.

– Прекрасно. У нас богатый выбор мерзавцев.

Орин бросил через плечо:

– Обычно это считается признаком хорошего дома.

– Тогда у Грейнхольма великолепная репутация.

Рейнар не улыбнулся.

Его лицо стало таким, каким, наверное, видели его враги перед смертью. Каменным, спокойным, почти красивым от ужасающей собранности. Только глаза выдавали: внутри уже горит.

Мы свернули к детскому крылу.

И сразу почувствовали дым.

Не обычный.

Обычный дым пахнет гарью, деревом, тканью, страхом людей. Этот пах зелёной смолой, мокрыми листьями и чем-то сладким, тошнотворным. Как цветы, брошенные в огонь.

Пламя появилось за поворотом.

Оно не ревело, не трещало, не бросалось вверх оранжевыми языками. Оно ползло.

Зелёное.

Густое.

Живое.

Огонь стекал по стенам, как вода, лизал каменные швы, обвивал дверные рамы, тянулся по полу тонкими дорожками. Там, где он касался дерева, то не сразу загоралось. Сначала темнело, потом покрывалось изумрудными прожилками, будто в нём начинала течь чужая кровь.

У коридора уже стояли стражники с вёдрами. Воду плеснули на пламя – и оно только вспыхнуло ярче.

Один из молодых стражей отшатнулся, закашлялся.

– Не водой! – рявкнул Рейнар. – Песок и соль! Обычную соль, не изумрудную!

– Милорд, там мальчик! – крикнул кто-то.

Сердце ударило в рёбра.

– Где? – спросил Рейнар.

Сивка выбежала из боковой галереи. Лицо в саже, волосы выбились из чепца, на руках царапины.

– В старой игровой! Я слышала стук! Дверь не открывается, милорд! Там огонь по порогу, я не смогла…

Она закашлялась.

Я схватила её за плечи.

– Ты его видела?

– Нет. Но он там. Он там, миледи. Я знаю. Его лошадка… она у двери лежала. Я видела.

Рейнар уже шёл к огню.

Орин схватил его за рукав.

– Рейнар, подожди. Пламя не простое.

– Отпусти.

– Оно реагирует на твою кровь.

– Тем более.

– Если войдёшь так, оно разойдётся по всему крылу.

Я смотрела на зелёный огонь.

Он действительно тянулся к Рейнару. Едва заметно, но тянулся. Каждая полоска пламени поворачивалась в его сторону, как трава к солнцу. Изумрудное, больное, голодное.

Он был для него не водой.

Маслом.

– Рейнар, – сказала я.

Он даже не обернулся.

– Нет.

– Я ещё ничего не сказала.

– Уже знаю.

– Огонь реагирует на вас.

– Там ребёнок.

– Да. Поэтому вы должны не сжечь всё крыло вместе с ним.

Он повернулся.

И я впервые увидела настоящую панику в лице дракона.

Не слабую, не человеческую, не красивую. Страшную. Ту, от которой рушатся города, если её не удержать.

– Он там, Лиара.

– Знаю.

– Я уже однажды опоздал.

Слова сорвались хрипом.

Орин отвёл взгляд.

Сивка заплакала беззвучно.

А я шагнула к Рейнару и схватила его за руку.

Он вздрогнул, будто я коснулась не кожи, а открытого пламени.

– Сейчас вы не опоздаете, – сказала я. – Но войду первой я.

– Нет.

– Послушайте меня.

– Нет.

– Рейнар!

Вот теперь он замолчал.

Пламя у стен дрогнуло.

Я сама не ожидала, что в моём голосе окажется столько силы. Не магии. Просто злости, страха и чего-то ещё, более глубокого. Может, того самого упрямого тепла, из-за которого хлеб поднимается даже в проклятом доме.

– Вы сказали: рядом. Значит, слушайте. Этот огонь питается не только вашей силой. Он ест страх. Сивка испугалась – он пошёл к двери. Стражники плеснули воду в панике – он вспыхнул. Вы войдёте в ужасе за Тави – и он сожрёт всё.

Рейнар смотрел на меня так, будто каждое слово давалось ему болью.

– А вы не боитесь?

Я едва не рассмеялась.

– Боюсь так, что сейчас упаду. Но у меня другое пламя.

– Очаг?

– Дом.

Он понял.

Не сразу. Но понял.

Магия очага не тушит пожар, как вода. Она напоминает огню, зачем тот был создан. Греть. Кормить. Светить. Быть рядом с жизнью, а не против неё.

Если огонь ещё мог вспомнить.

Я сняла его плащ и сунула Сивке.

– Держи.

– Миледи, нет…

– Держи, я сказала.

Потом вытащила из кармана мешочек обычной соли, который всё ещё носила после кладовых. Мешочек был маленький, почти смешной против целого коридора зелёного огня.

Но иногда дом начинает слушать с мелочей.

– Марта! – крикнула я.

Она появилась так быстро, будто всё время была рядом. В руках вместо тесака теперь держала большой деревянный ящик.

– Соль, песок, мокрые одеяла. И не вздумайте геройствовать без еды после этого, миледи.

– Потом ругайтесь.

– Потом долго буду.

Рейнар схватил меня за плечо.

– Я иду за вами.

– Нет. Вы идёте после меня. До двери. Если огонь кинется на меня, вы не бросаетесь сразу, а ждёте, пока я скажу.

– Вы в своём уме?

– Не уверена. Но это уже не первый раз, когда отсутствие ума помогает нам продвинуться.

Орин тихо сказал:

– Рейнар, она права.

Рейнар метнул в него такой взгляд, что капитан наверняка пожалел о честности.

Но не отступил.

– Если ты войдёшь первым, пламя взорвётся. Ты сам видишь.

Рейнар закрыл глаза.

На одно мгновение.

Когда открыл, в них был дракон.

– Один шаг впереди меня, Лиара. Не больше.

– Один.

Я повернулась к огню.

Колени дрожали. Ладони вспотели. Во рту пересохло так, что язык прилип к нёбу. И всё-таки я пошла.

Первый шаг.

Пламя заметило меня.

Оно поднялось тонкими зелёными языками вдоль стены, зашипело, потянулось к подолу платья. Жар был странный: не обжигал кожу сразу, а будто вытягивал из неё силы. Я почувствовала усталость, тяжёлую, мгновенную. Захотелось сесть прямо на пол и закрыть глаза.

– Нет, – сказала я.

Пламя шевельнулось.

– Не тебе.

Я рассыпала щепотку соли перед собой. Соль заискрилась, но не почернела. Хорошо. Огонь отступил на ладонь.

За моей спиной Рейнар шёл тихо.

Слишком тихо для человека. Слишком тяжело для тени.

Я чувствовала его присутствие каждой клеткой. Он сдерживал себя. Это было почти физически больно – как стоять рядом с запертой грозой.

– Тави! – позвала я.

Ответа не было.

Только где-то впереди глухо стукнуло.

Раз.

Другой.

– Он жив, – сказал Рейнар.

Голос у него был низкий, сорванный.

– Да.

Я не знала. Но сказала так, будто знала. Потому что иногда надежда – это тоже инструмент. Грубый, неудобный, зато под рукой.

Огонь на полу образовал тонкую сетку. Изумрудные линии переплетались, закрывая проход к старой игровой. Дверь в конце коридора была почти целой, но порог горел ярче всего. На нём виднелась рассыпанная изумрудная соль.

Ловушка.

Кто-то провёл контур так, чтобы пламя держало комнату закрытой.

И чтобы Рейнар не мог войти без взрыва.

– Сволочь, – прошептала я.

– Кто бы это ни сделал, – сказал Рейнар, – он знал, как работает моя кровь.

– И как работает ваш страх.

Он ничего не ответил.

Я подошла ближе к двери.

Пламя поднялось стеной.

Зелёный свет ударил в глаза, и передо мной вдруг вспыхнула картинка: маленький Тави сидит на полу в тёмной комнате, прижимая к груди лошадку. Дым ползёт по потолку. Он стучит каблуком в дверь, потому что кричать не может. Или не умеет. Или слишком долго боялся собственного голоса.

Я пошатнулась.

Рейнар подхватил меня за талию.

– Лиара!

– Не держите, – выдохнула я. – Оно показывает.

– Что?

– Он у двери. Сидит на полу. Дым сверху.

Рейнар бросился бы вперёд, но я вцепилась в его руку.

– Нет! Вы обещали.

Он замер.

Мышцы под моей ладонью дрожали.

– Что делать? – спросил он.

Вот так просто.

Без приказа.

Без гордости.

“Что делать?”

Я посмотрела на зелёный контур у порога.

Изумрудная соль была мёртвой и живой одновременно. Её использовали для защиты, но здесь ею заперли. Как ножом можно резать хлеб, а можно горло.

– Мне нужен хлеб.

Марта за спиной не стала спрашивать. Через несколько секунд в мои руки вложили ломоть. Тёплый. Откуда она его взяла посреди пожара, лучше было не думать. Марта, как и Грейнхольм, имела свои тайные ходы.

Я разломила хлеб на крошки.

– Очаг помнит хлеб, – прошептала я. – Дом помнит руки. Пламя помнит тепло.

– Лиара, быстрее, – сказал Орин.

Где-то внутри комнаты снова стукнуло.

Слабее.

Я опустилась на колени перед зелёной линией соли. Жар лизнул лицо, глаза заслезились. Рейнар выругался и встал надо мной, заслоняя от части пламени своим телом, но не касаясь контура.

– Не кормись страхом, – сказала я огню.

Голос дрожал.

Пусть.

– Слышишь? Не кормись. Ты не для этого. Ты очаг. Ты свет. Ты тепло в детской комнате. Ты свеча на пироге. Ты печь, у которой ребёнок сушит мокрые рукавицы. Ты не клетка.

Пламя шипело.

Я положила первую крошку на соль.

Она вспыхнула золотом.

Совсем маленьким.

Но зелёный огонь отпрянул.

Рейнар резко вдохнул.

Я положила вторую.

Третью.

Пальцы начали болеть. Кожа на ладонях покрылась зелёными тонкими линиями. Где-то далеко, может быть в кухне, может быть в самом сердце замка, отозвался очаг.

Я услышала не звук.

Песню.

Старую, простую, почти забытую.

Её пела мне бабушка, когда я была маленькой и боялась грозы. Потом я пела её Селии во время приступов. Потом – себе, когда в доме Ортенов заканчивались деньги, свечи и терпение.

Я запела.

Тихо сначала.

Голос срывался от дыма.

– Спи, огонёк, под золой золотой…

Не жги, не гонись за бедой ледяной…

Марта за спиной охнула.

Сивка всхлипнула.

Я пела дальше, потому что если остановлюсь, то пойму, что стою на коленях перед проклятым огнём и пытаюсь уговорить его детской колыбельной.

– Грей руки малые, грей хлеб ржаной…

Дом сторожи, не бери нас с собой…

Пламя дрогнуло.

Зелёный цвет не исчез, но внутри него начали проступать золотые прожилки. Тонкие, слабые. Как первые листья на мёртвой ветке.

Рейнар опустился рядом со мной.

Не на колени – на одно колено, будто готов был в любой миг рвануть вперёд. Его лицо было напряжено до боли, но он молчал. Только смотрел на дверь.

– Тави, – позвала я между строками песни. – Слышишь меня? Это Лиара. Мы здесь.

За дверью послышался слабый стук.

Раз.

Я продолжила петь.

– Спи, огонёк, не кусай темноту…

Пусть возвращаются дети к теплу…

Соль у порога начала трескаться.

Орин, не дожидаясь приказа, бросил на края огня песок. Марта с кем-то из слуг кинула мокрое одеяло на боковую полосу пламени. Оно зашипело, но не взвилось.

Хорошо.

Ещё немного.

– Рейнар, – сказала я, не переставая следить за огнём. – Когда линия разорвётся, вы открываете дверь. Не пламенем.

– Она заперта.

– Не пламенем.

– Лиара…

– Руками.

Он посмотрел на дверь.

Потом на свои руки.

На пальцах уже проступала чешуя.

– Руками, – повторил он.

И я поняла, какой это для него выбор.

Не сила. Не дракон. Не огонь, который может сломать всё.

Руки.

Мужчина, а не чудовище.

Я положила последнюю крошку.

Контур соли лопнул с тонким звуком, будто треснуло стекло.

– Сейчас!

Рейнар рванул к двери.

Огонь тут же бросился к нему. Изумрудные языки взметнулись, потянулись к его ногам, к рукам, к крови. Я встала между ним и боковой стеной пламени, выставив ладонь.

– Нет!

Огонь ударил.

Боли сначала не было. Только холод. Дикий, пустой, высасывающий. Потом жжение прошло от пальцев к локтю, и я едва не упала.

– Лиара! – крикнул Рейнар.

– Дверь!

Он ударил плечом.

Дверь выдержала.

Второй удар.

Дерево треснуло.

За дверью что-то закашляло.

Тави.

Рейнар зарычал.

Это уже был не человеческий звук. Из его спины на миг вырвалась тень крыльев, рубашка на плечах треснула, руки покрылись тёмной изумрудной чешуёй до локтей. Он схватил дверь за края – руками, как я просила, – и вырвал её из рамы.

Не сжёг.

Вырвал.

Дым хлынул наружу.

Рейнар вошёл внутрь.

На этот раз я не смогла его остановить, да и не хотела.

Огонь взвился следом за ним.

Я снова запела.

Громче.

Уже не красиво. Не нежно. Хрипло, отчаянно, почти зло.

– Дом сторожи, не бери нас с собой…

Марта подхватила.

У неё был низкий, шероховатый голос, в котором пахло мукой, дымом и жизнью. Она знала эту песню. Конечно знала. Все женщины, которые когда-либо держали дом на своих плечах, знали такие песни, даже если слова менялись от края к краю.

Потом запела Сивка.

Тонко, плача.

Потом Пинна где-то за нашими спинами.

Потом ещё кто-то из служанок.

Пламя дрожало под голосами.

Дом слушал.

Грейнхольм, проклятый, гордый, больной старый дом, слушал женщин у огня.

Рейнар вышел из комнаты с Тави на руках.

Мальчик был без сознания. Лицо в саже, волосы подпалены у виска, руки обнимали деревянную лошадку так крепко, будто та одна удерживала его в живых.

Рейнар держал его бережно.

Невозможно бережно для существа с когтями и чешуёй.

– Жив? – спросила я.

Он опустился на колено прямо в коридоре.

– Дышит. Слабо.

– Сюда! – крикнула Марта. – На одеяло его! Не стойте все столбами! Окна открыть! Мокрую ткань! Сивка, воду! Не ту, дура, чистую!

Я рухнула рядом.

Руки дрожали. В ладони, которой я остановила огонь, кожа покраснела, а под ней светились тонкие зелёные линии. Не до боли сейчас. Потом.

Сейчас был Тави.

Я коснулась его щеки.

Горячая.

– Тави, – позвала я. – Слышишь? Мы здесь. Ты не там. Ты с нами.

Он не отвечал.

Рейнар склонился над ним. Его драконьи черты ещё не ушли: зрачки вертикальные, чешуя на скулах, дыхание тяжёлое. Но в глазах не было зверя. Только мужчина, который держит ребёнка и боится пошевелиться.

– Он надышался дымом, – сказал Орин.

– Я вижу, – прошептал Рейнар.

– Дайте мне, – сказала Марта.

Рейнар не сразу понял.

Она села рядом, взяла мокрую ткань, вытерла Тави лицо, потом резко, но аккуратно повернула его на бок.

– Кашляй, маленький господин, – приказала она. – Давай. Я не для того тебе пироги пеку, чтобы ты мне тут молчал красиво.

Тави не двигался.

Марта наклонилась ближе.

– Тави Вейр, если ты сейчас не закашляешь, я расскажу всем, как ты в шесть лет украл сливовый пирог и свалил на бедную собаку.

Секунда.

Другая.

Мальчик вдруг дёрнулся.

И закашлялся.

Сильно, хрипло, страшно.

Но закашлялся.

Сивка разрыдалась в голос.

Орин выдохнул так, будто сам только что вытащил себя из огня.

Рейнар закрыл глаза.

Я засмеялась.

Совершенно глупо, с мокрым лицом, дымом в горле и дрожью в руках.

Тави кашлял, хватал воздух, цеплялся за деревянную лошадку. Потом его глаза открылись. Мутные, испуганные, зелёные.

Он посмотрел на Рейнара.

Потом на Марту.

Потом на меня.

Я наклонилась ближе.

– Привет, – сказала я. – Лошадку опять придётся чинить.

Его губы дрогнули.

Я думала, он снова беззвучно попытается что-то сказать.

Но он вдохнул.

С трудом.

И хрипло, едва слышно произнёс:

– Лиа.

Мир остановился.

Не образно.

Правда остановился.

Сивка закрыла рот обеими руками.

Марта замерла с мокрой тканью.

Орин медленно опустил меч.

Рейнар смотрел на Тави так, будто мальчик только что вернулся не из горящей комнаты, а из двухлетней смерти.

– Тави, – прошептал он.

Мальчик повернул голову к нему.

Глаза наполнились слезами.

Но больше он не сказал ничего.

Да и этого было достаточно.

“Лиа.”

Одно слово.

Первое настоящее слово за два года.

Я хотела улыбнуться, но вместо этого вдруг поняла, что сейчас упаду. Пол качнулся. Стены поплыли. Зелёные линии на ладони вспыхнули болью.

Рейнар успел подхватить меня.

Одной рукой он всё ещё держал Тави. Другой поймал меня за плечи и притянул ближе, не давая рухнуть на камни.

– Лиара?

– Я… в порядке.

– Нет.

– Спорный вопрос.

– Не спорьте.

– Это тоже спорный вопрос.

Он почти зарычал.

Марта вскинула голову.

– Милорд, несите обоих в тёплую комнату. И без героических поз. Капитан, людей сюда. Пламя добить песком. Сивка, беги за моей сумкой. Пинна, если ревёшь – реви с пользой, тащи чистые простыни!

Команды Марты действовали лучше королевских указов.

Все двинулись.

Рейнар поднял Тави на руки. Я попыталась встать сама, потому что уж совсем неприлично падать после каждого разговора с магическим огнём, но ноги решили, что приличия – дело второстепенное.

Рейнар посмотрел на Орина.

– Тави.

Капитан понял сразу и осторожно принял мальчика.

Тави слабо вцепился в рукав Рейнара.

– Я рядом, – сказал Рейнар.

Мальчик не отпускал.

Тогда Рейнар наклонился к нему и добавил так тихо, что услышала только я:

– Я не уйду. Клянусь.

Пальцы Тави разжались.

Орин унёс его.

А Рейнар поднял меня.

На руки.

Я бы возмутилась. Честно. Уже открыла рот.

Он посмотрел так, что я решила: не сегодня.

– Только не говорите, что я ваша жена и потому не должна лежать на полу, – пробормотала я.

– Вы моя жена и потому не должны спорить с огнём голыми руками.

– Это хуже.

– Знаю.

Он нёс меня по коридору через дым, крики и суету, а я вдруг увидела, что часть зелёного пламени на стенах уже стала обычной золой. Не вся. Но больше не ползла.

Колыбельная всё ещё звучала где-то позади.

Сивка пела сквозь слёзы. Марта – сквозь ругань. Пинна – тонко и сбивчиво. Дом подхватывал треском балок, шорохом ковров, стуком капель.

И в этом странном, закопчённом хоре Грейнхольм впервые не казался проклятым.

Он казался раненым.

А раненых, если они ещё дышат, можно лечить.

В тёплой комнате у кухни устроили маленький госпиталь.

Тави положили на лавку, подложив под голову сложенное одеяло. Марта растирала ему грудь пахучей мазью и поила по каплям каким-то отваром. Рейнар стоял рядом, пока Марта не рявкнула:

– Не нависайте, милорд! От вашего вида даже здоровые забывают дышать.

Он отошёл на шаг.

Потом ещё на полшага.

Больше не смог.

Меня посадили в кресло у огня. Не зелёного – нормального, жёлтого, доброго. Сивка встала на колени рядом и держала мою обожжённую руку над миской с прохладной водой.

– Больно? – шепнула она.

– Сейчас нет.

– А потом?

– Потом буду героически жаловаться.

Она всхлипнула и засмеялась одновременно.

Марта подошла ко мне, глянула на руку и выругалась так, что Бран, стоявший у двери, раскрыл рот от восхищения.

– Это лечится? – спросила я.

– Всё лечится, пока человек жив и слушается.

– А если только первое?

– Тогда лечится хуже.

Она намазала мою ладонь густой мазью. Боль пришла сразу. Острая, режущая, с зелёными искрами под кожей. Я стиснула зубы.

Рейнар оказался рядом.

– Марта.

– Не рычите. Боль – значит, рука не умерла.

– Утешительно, – выдавила я.

– Я не нанималась утешать. Я лечу.

Тави снова закашлялся.

Все обернулись.

Мальчик открыл глаза. Рейнар тут же подошёл к нему, но остановился на расстоянии, словно боялся напугать.

Тави смотрел на него долго.

Потом медленно протянул руку.

Рейнар замер.

Марта тихо сказала:

– Ну? Или мне за вас тоже всё делать?

Он опустился рядом.

Тави коснулся пальцами его запястья. Там, где ещё не полностью ушла чешуя. Погладил один тёмный изумрудный чешуйчатый участок, как проверяют: настоящее ли.

Рейнар не дышал.

– Дядя, – хрипло сказал Тави.

Рейнар закрыл глаза.

Одно слово.

Второе.

И оба тяжелее любой магии.

– Я здесь, – сказал он. – Я здесь.

Мальчик сглотнул.

– Лиа… пела.

– Да.

– Огонь… слушал.

Рейнар посмотрел на меня.

Так, что я вдруг забыла про боль в руке.

Нет, не благодарно. Не нежно. Слишком рано для таких простых слов.

Он смотрел так, будто мир, который он знал, только что изменился местами: то, что он считал слабым, оказалось сильным; то, что он боялся потерять, уже стало важным; то, что он пытался держать на расстоянии, сидело в его доме с обожжённой ладонью и спорило с Мартой о мази.

– Он сам выбрал слушать, – сказала я, потому что молчание стало слишком глубоким.

Марта фыркнула.

– Огонь сам ничего хорошего не выбирает. Его воспитывать надо.

– Как мужчин? – спросила Сивка и тут же покраснела до ушей.

Орин, стоявший у двери, негромко рассмеялся.

Марта посмотрела на него.

– А вы что смеётесь? Вас это тоже касается.

– Я уже воспитан.

– Кем?

– Страхом перед вами.

– Умный мальчик.

Тави слабенько улыбнулся.

Рейнар увидел это.

И, кажется, едва не сломался.

Он отвернулся к огню. Плечи у него были напряжены. Я вдруг поняла: он не умеет радоваться без страха. Слишком давно любая радость в этом доме заканчивалась пеплом.

Позднее, когда Тави уснул, а Марта наконец признала, что мальчик будет жить, Рейнар вышел в коридор.

Я увидела это через открытую дверь.

Он стоял у стены, опершись ладонью о камень. Голова опущена. Чешуя почти ушла, но на руках ещё оставались тёмные следы. Мужчина, которого боялся весь замок, выглядел так, будто держался на ногах только из упрямства.

Я встала.

Сивка тут же подскочила.

– Миледи!

– Я только до двери.

– Госпожа Марта сказала сидеть.

– Госпожа Марта говорит много полезного.

– И страшного.

– Поэтому я вернусь быстро.

Я вышла в коридор.

Рейнар сразу поднял голову.

– Вам нельзя вставать.

– Вы тоже плохо выглядите.

– У меня нет ожога.

– Зато у вас лицо человека, которого Марта сейчас тоже будет мазать чем-нибудь горьким.

Он устало усмехнулся.

– Она способна.

Мы помолчали.

За дверью тихо спал Тави. Где-то дальше стражники засыпали песком остатки огня. В замке ещё пахло дымом, но уже не паникой.

– Спасибо, – сказал Рейнар.

Просто.

Без титулов.

Без защиты.

Я не сразу нашла ответ.

– Я не одна его спасала.

– Я знаю.

– Марта спасла. Сивка. Орин. Дом.

– И вы.

Я опустила глаза на забинтованную ладонь.

– Я просто спела старую песню.

– Зелёному огню не “просто” поют старые песни.

– Может, ему давно никто не пел.

Он смотрел на меня так долго, что я начала злиться на собственное сердце за то, как оно ведёт себя в такие неподходящие минуты.

– Рейнар, – сказала я, чтобы вернуть нас к делу. – Это была ловушка.

– Да.

– Для Тави?

– Для меня.

– Тави был приманкой.

Слова вышли тяжелее, чем я ожидала.

Рейнар посмотрел в сторону комнаты, где спал мальчик.

– Да.

В этом “да” было столько ледяной ярости, что зелёный огонь в коридорных лампах притих.

– Кто-то знал, что вы броситесь за ним.

– Любой, кто знает меня.

– Даррен?

– Возможно.

– Арен?

– Найдём – спросим.

– Кайр?

Рейнар молчал.

Я поняла: он не хочет думать об этом. Не потому, что доверяет полностью. Потому что ещё одно предательство за ночь может оказаться слишком большим даже для дракона.

– Он мог не знать о Тави, – сказала я. – Но доступ к соли…

– Был у него.

– И у вас.

Он посмотрел на меня.

– Вы подозреваете меня?

– Нет. Но если бы расследовала Марта, она сказала бы: “Под подозрением все, пока не испекут приличный пирог”.

– Марта мудра.

– И вооружена.

– Это важнее.

Впервые за весь вечер мы почти улыбнулись одновременно.

Почти.

Потом в конце коридора раздался шум.

Орин шёл к нам быстро. Лицо мрачное.

– Мы осмотрели игровую, – сказал он. – Нашли след.

– Какой? – спросил Рейнар.

– На стене.

Мы вернулись туда, хотя Марта, узнав об этом, едва не прокляла всех троих.

Детское крыло выглядело страшно.

Не разрушено полностью, но обуглено местами, как после болезни. У двери старой игровой валялись обломки рамы. Пол был засыпан песком, солью и чёрной золой. Воздух всё ещё пах зелёным дымом.

Внутри комнаты сгорели занавески, несколько игрушечных полок, ковёр у двери. На полу виднелось место, где сидел Тави: следы маленьких ладоней в саже, царапины от деревянной лошадки, тёмное пятно, где он кашлял в мокрую ткань, найденную, видимо, рядом с кувшином.

– Он умный, – тихо сказал Орин. – Намочил платок. Держался ниже дыма.

– Его учили, – ответил Рейнар глухо.

– Кто?

– Мой брат.

Тишина.

Я посмотрела на стену, к которой нас привёл Орин.

Сначала не поняла.

На обугленной каменной поверхности, там, где зелёное пламя лизнуло штукатурку, проступал силуэт.

Женщина.

В свадебном платье.

Не чёткий портрет. Не лицо. Только очертание: длинный подол, тонкая талия, поднятая рука, будто она закрывала собой ребёнка или указывала на дверь.

Силуэт был светлее чёрной стены.

И в районе груди слабо тлела изумрудная точка.

Рейнар стоял неподвижно.

Я подошла ближе.

– Это Элиана?

Он не ответил.

Орин сказал:

– Похоже на неё.

Я смотрела на поднятую руку силуэта.

Нет.

Не просто поднятую.

Указывающую.

Не на дверь, через которую мы вошли.

На старый детский шкаф в углу комнаты. Обугленный снаружи, но почти целый.

– Откройте шкаф, – сказала я.

Орин шагнул к нему, но Рейнар остановил.

– Я.

Он подошёл, взялся за ручки.

Дверцы открылись с протяжным скрипом.

Внутри лежали старые игрушки, несколько одеял, сломанный барабан, деревянный меч. И маленькая серебряная шкатулка.

Такая чистая, будто огонь её не коснулся.

Рейнар достал её.

На крышке был герб Сорелей.

Белый цветок и тонкий клинок.

Даррен.

Шкатулка была заперта, но замок оказался простым. Орин открыл его ножом.

Внутри лежал детский локон, перевязанный зелёной нитью.

И записка.

Почерк неровный, женский. Чернила местами расплылись, будто писали в спешке или слезах.

Рейнар взял записку.

Я видела, как его пальцы напряглись.

Он прочитал.

Лицо его изменилось так, что у меня похолодело всё внутри.

– Что там? – спросила я.

Он молчал.

Потом передал записку мне.

Всего одна строка.

“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”

Ниже подпись.

Элиана.