Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)

Глава 16. Женщина в зелёном стекле

Ларс Виттен был мёртв уже два года.

Во всяком случае, так считал Грейнхольм.

Его имя стояло в списке погибших после пожара. Его знак управляющего нашли среди обугленных балок северного крыла. За него выплатили посмертное жалованье. О нём почти не говорили, как обычно не говорят о людях, которые при жизни были неудобны, а после смерти стали ещё неудобнее, потому что напоминали: порядок тоже может сгореть.

И вот теперь его имя лежало перед нами на старой бумаге.

Живое.

Неровной рукой Элианы.

“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”

Рейнар не двигался.

Я видела, как медленно меняется его лицо. Не сразу. Сначала он смотрел на письмо так, будто не понимал букв. Потом взгляд стал жёстче. Потом в нём проступило то, что было страшнее ярости: человек заново перебирал прошлое и понимал, что у него из-под рук вынимают не одну ложь, а целую стену.

Орин тихо закрыл дверь кладовой.

– Никто не должен сюда войти, – сказал он.

Горошина, до этого прятавшийся за жестяной коробкой, высунул нос.

– Никто и не войдёт. Горошина не пустит.

– Это очень успокаивает, – пробормотал Орин.

– Правильно успокаивает. Я страшный.

– Несомненно.

Рейнар взял письмо.

– Читай, – сказала я.

Он поднял на меня глаза.

Я не поправилась. Не сказала “прочтите”, не смягчила голос. Не потому, что хотела давить. Просто письмо лежало между нами, и если он сейчас опять отступит в привычное “потом”, “опасно”, “не время”, то утонет. А я уже устала вытаскивать из этого дома тех, кто сам стоял в воде по горло и продолжал рассуждать о приличиях.

Рейнар развернул лист.

Бумага тихо хрустнула.

Его голос был ровным, когда он начал читать. Слишком ровным.

– “Ларс, ты открыл дверь не потому, что был предателем. Я пишу это, потому что однажды все решат иначе. Может быть, ты сам уже решил иначе.

Даррен сказал, что у него приказ от Рейнара. Ты не поверил сразу. Я видела. Ты всегда верил печатям больше лицам, и в тот вечер это должно было нас спасти. Но печать была настоящая.

Я не знаю, где он её взял.

Он сказал, что лорд велел открыть оранжерею для проверки старых контуров Сердца. Я была там. Я подтвердила. Я тоже солгала, Ларс. Не только ты открыл дверь.

Мы оба открыли.”

Рейнар остановился.

Пальцы на бумаге сжались.

– Какая печать? – спросил Орин.

– Моя, – ответил Рейнар глухо. – Фамильная. Её хранил Ларс.

– Но если печать была у Ларса…

– Значит, кто-то получил оттиск заранее. Или заставил его поверить, что приказ настоящий.

Я смотрела на буквы.

Элиана не оправдывала Ларса. Не снимала вины с себя. И в этом было что-то мучительно настоящее. В Грейнхольме все так долго пытались переложить боль в удобные коробки: Рейнар виноват, Элиана святая, Даррен скорбящий брат, Кайр предатель, Тави ничего не помнит. А письма Элианы раз за разом ломали коробки.

Вина была не камнем.

Она была тестом, в которое каждый добавил свою горсть муки, соли, страха и молчания.

Рейнар продолжил:

– “Если ты жив, значит, пламя не взяло тебя так, как взяло других. Значит, либо Даррен спрятал тебя, либо ты сам ушёл, когда понял, что тебя назовут виновным.

Не приходи ко мне, если сможешь. Он следит.

Но если ты ещё способен говорить, найди способ сказать Рейнару: в ночь пожара не все силуэты были настоящими. Зелёное стекло помнит лица. Не люди. Не огонь. Стекло.

Оно видело того, кто стоял за моей спиной.”

Рейнар замолчал.

Теперь уже не потому, что не мог.

Потому что понял.

Я тоже.

– Стекло, – сказала я. – Она снова пишет о стекле.

– “Ищите меня не в могиле, а в стекле”, – тихо напомнил Орин.

Горошина сполз со стола на мешок с мукой.

– Зелёное стекло помнит, – пробормотал он. – Плохое стекло. Звенит по ночам.

Рейнар резко повернулся к нему.

– Где?

Дух кладовой сжался в пыльный комок.

– Не рычи. Я маленький.

– Где звенит стекло?

– В оранжерее. Где дерево. Где белая леди плачет без воды.

У меня по спине прошёл холод.

Мы все знали, куда идти.

И никто не хотел говорить это первым.

Разумеется, сказала я:

– Нужно вернуться в оранжерею.

Рейнар сразу посмотрел на меня.

– Нет.

Я даже не удивилась.

– У вас это уже как молитва.

– Вы отравлены. У вас ожог. На вас метка Сердца. И вы предлагаете ночью идти в место, которое уже пыталось вас удержать.

– Я предлагаю идти туда всем вместе.

– Это не делает идею разумной.

– Зато делает её честной.

– Лиара.

– Рейнар.

Орин поднял руку.

– Я бы не хотел мешать семейной традиции спорить в опасных местах, но если стекло действительно хранит отпечаток ночи пожара, ждать до утра нельзя.

Рейнар перевёл взгляд на него.

– Почему?

– Потому что после сегодняшнего отравления и истории с солью Даррен может понять, что мы нашли больше, чем нужно. Если в оранжерее есть след, он попытается уничтожить его.

– Оранжерея под стражей.

– Дверь уже открывали без ключа, – напомнила я.

Рейнар сжал челюсть.

Я знала это выражение. Он соглашался, но ненавидел саму необходимость согласиться.

– Вы идёте только рядом со мной, – сказал он наконец.

– Рядом.

– Не касаетесь дерева.

– Если оно само не начнёт.

– Лиара.

– Хорошо. Не касаюсь первой.

– Не отвечаете, если вас позовут.

– Пока не пойму, кто зовёт.

Он закрыл глаза.

– Вы торгуетесь даже с угрозой собственной смерти.

– Плохая привычка бедных дворянок. Приходится торговаться за всё, включая смерть.

Орин отвернулся и сделал вид, что проверяет ремень меча.

Горошина пискнул:

– Горошина с вами не идёт.

– И правильно, – сказал Орин. – Кто-то должен охранять ложки.

– Вот! Лохматый железный человек иногда умный.

– Спасибо.

– Иногда.

Мы вышли из кладовой через нижний коридор.

Рейнар забрал письма с собой. Свои – в нагрудный карман. Остальные – в кожаный футляр, тот самый, где раньше лежало кольцо Элианы. Я заметила, что кольцо теперь было надето на тонкую цепочку и спрятано у него под камзолом.

Он не сказал.

Я не спросила.

Ночью Грейнхольм стоял тише обычного.

Не спал – ждал.

Бывает такая тишина перед сильной грозой, когда воздух ещё сухой, но птицы уже знают и прячутся. Каменные стены словно внимали нашим шагам. Лампы не мигали. Пламя в них было ровным, узким, зелёным. Слишком зелёным.

У поворота к северному крылу нас догнала Марта.

В одной руке фонарь. В другой – тяжёлая скалка.

– Без меня собрались?

Я остановилась.

– Вы не спали?

– В доме, где по ночам мёртвые письма из ложек достают? Конечно, спала как младенец. Дёргалась и орала.

Орин посмотрел на скалку.

– Госпожа Марта, в оранжерее могут быть магические следы.

– Вот именно. Мечом вы их будете тыкать, милый капитан? Скалка хоть честная.

Рейнар устало сказал:

– Марта, возвращайтесь.

– Нет.

– Это приказ.

– А это скалка.

Она подняла оружие выше.

Орин кашлянул.

– Милорд, я бы не рисковал.

Я не удержалась и улыбнулась.

Рейнар посмотрел на меня, и на миг в его глазах мелькнуло что-то живое. Тёплое. Почти благодарность – не за шутку, а за то, что среди страха ещё оставалось место обычной человеческой нелепости.

– Хорошо, – сказал он. – Но позади.

– Милорд, я всю жизнь позади мужчин смотрела, как они делают вид, что знают, куда идут. Не самая удачная позиция.

– Марта.

– Ладно, ладно. Позади так позади. Но если кто-то упадёт, я буду ругаться.

– Мы не сомневались, – сказала я.

Она ткнула в меня пальцем.

– А вы особенно. Ещё раз обморок устроите – я вас замуж выдам.

Я моргнула.

– Я уже замужем.

– Тогда второй раз. Для закрепления.

Орин отвернулся к стене, плечи у него дрожали.

Рейнар сделал вид, что не слышал.

И почему-то именно с этого момента идти стало легче.

Оранжерея встретила нас не холодом.

Тишиной.

Раньше в ней шевелились лозы, дрожало стекло, шептали листья, хотя листьев почти не было. Теперь всё застыло. Чёрные растения неподвижно обвивали колонны. Земля темнела в клумбах. Несколько зелёных листьев на мёртвом дереве сверкали слишком ярко, как глаза в темноте.

Разбитые панели у дальней стены уже закрыли временными щитами. Следы вчерашней ночи убрали, но не полностью. На камне всё ещё виднелись тёмные разводы, где лежала изумрудная соль. Пахло влажной землёй, пеплом и стеклянной пылью.

Я остановилась у входа.

Метка на запястье потеплела.

Рейнар заметил.

– Больно?

– Нет. Узнаёт.

– Кто?

– Не знаю. Это худшая часть.

Он встал рядом.

Так близко, что плечо почти касалось моего. Не отступил, хотя метка опять дрогнула светом.

Я заметила.

Он заметил, что я заметила.

Оба промолчали.

Орин прошёл первым вдоль стен, проверяя углы. Марта осталась у двери, но не так далеко, чтобы её скалка стала бесполезной. Рейнар поднял фонарь, и зелёный свет лег на стеклянные своды.

– Что мы ищем? – спросил Орин.

– Стекло, которое помнит, – сказала я.

– Очень конкретно.

– В Грейнхольме конкретика обычно приходит после того, как кто-нибудь чуть не умер.

– Значит, скоро.

– Оптимистично, капитан.

Рейнар медленно шёл к дереву. Не касался его. Я шла рядом.

Чем ближе мы подходили, тем сильнее метка тянула кожу. Не болью. Зовом. В груди появилось странное чувство, как если бы кто-то далеко-далеко плакал, но не мог вспомнить, зачем.

– Стекло, – прошептала я. – Элиана писала о зелёном стекле.

Рейнар осмотрел стены оранжереи.

– Большинство панелей обычные. Но в центральном своде использовали изумрудное стекло. Оно проводит свет Сердца к дереву.

– Кто его делал?

– Стекольный дом Виттенов.

– Ларс?

– Его семья. Он сам был младшим сыном стекольщика. Потом стал управляющим. Слишком умный для мастерской, как говорил мой отец.

– А Арен Витт?

– Племянник Ларса.

Вот оно.

Я остановилась.

– Арен был племянником Ларса?

– Да.

– Почему ты не сказал раньше?

– Потому что не считал важным.

Он сам услышал, как это прозвучало.

Горько.

В Грейнхольме все слишком долго решали, что важно, а что можно сложить в дальний ящик.

– Ларс открыл дверь, – сказал Орин. – Арен был в оранжерее. Оба Виттены. Оба якобы мертвы.

– И оба связаны со стеклом, – закончила я.

Марта у двери тихо выругалась.

Рейнар поднял фонарь выше.

– Изумрудное стекло наверху. Но если оно хранит отпечаток, увидеть его можно только при свете Сердца.

– То есть?

Он посмотрел на дерево.

– Нужно разбудить его.

– Нет, – сказала Марта сразу.

Редкий случай: мы с Рейнаром оба одновременно повернулись к ней.

Она сжала скалку.

– Нечего мне так смотреть. Я не маг, но дурь узнаю. Девка и так еле на ногах, милорд неделю не спит, дом весь как котёл перед кипением, а вы сейчас будете будить больное древнее сердце в мёртвой оранжерее посреди ночи? Может, ещё Даррена позвать, чтобы уж весело?

– Никто не будет будить Сердце полностью, – сказал Рейнар.

– А частично оно само просыпается, да? Аккуратно, с извинениями?

– Марта права, – сказала я.

Рейнар посмотрел на меня.

– Тогда зачем мы здесь?

– Не нужно будить Сердце. Нужно попросить стекло показать то, что оно уже помнит.

– Изумрудное стекло отвечает на драконью кровь.

– И на очажную связь.

Он помрачнел.

– Нет.

– Я ещё не предложила.

– Уже предложили.

– Мне не нужно касаться дерева. Только стекла.

– Оно наверху.

– Не всё.

Я вспомнила сон. Зеркало. Зелёная трещина. Письмо. Южные покои.

В оранжерее тоже должно быть что-то не наверху.

Я обошла дерево по кругу, не приближаясь слишком близко. Лозы не шевелились, но следили. Я чувствовала это кожей. Рейнар шёл рядом, как тень с фонарём.

У корней, там, где стояла каменная чаша с пеплом, я увидела в земле тонкий блеск.

– Здесь.

Присела.

Рейнар резко сказал:

– Не руками.

Орин уже подал нож. Осторожно поддел землю. Под чёрной сухой коркой оказался осколок стекла. Небольшой, величиной с ладонь. Не прозрачный – зелёный, густой, будто в нём застыла капля лесного света.

Когда Орин достал его, осколок тихо зазвенел.

Не от движения.

Сам.

Метка на моём запястье вспыхнула в ответ.

– Вот дрянь, – сказала Марта. – Красиво, значит, точно дрянь.

Рейнар взял осколок через платок.

Стекло вспыхнуло.

Внутри на миг мелькнула тень – женская, белая, с поднятой рукой.

Рейнар застыл.

– Элиана.

Осколок потемнел.

Я протянула руку.

Он сразу отдёрнул стекло.

– Нет.

– Рейнар.

– Оно реагирует на меня. Этого достаточно.

– Оно показывает тебе её. Потому что ты ищешь её. А нам нужна ночь пожара.

– И вы думаете, вам оно покажет больше?

– Я думаю, она оставила письма не тебе одному. Она искала ту, кто услышит дом. Возможно, стекло тоже.

Он стоял неподвижно.

Борьба снова.

Страх против доверия.

Я уже знала его лицо в такие минуты. И впервые не стала давить. Просто протянула ладонь и ждала.

Долго.

Слишком долго.

Потом Рейнар положил осколок мне на пальцы.

– Если почувствуете боль – отпустите.

– Хорошо.

– Сразу.

– Хорошо.

– Лиара.

Я подняла глаза.

– Рядом, помню.

Он кивнул.

Стекло было холодным.

Сначала ничего не произошло. Только зелёный свет под кожей метки стал ярче. Осколок лежал на ладони тяжёлый, гладкий, будто не разбитый, а специально сделанный для руки.

– Покажи, – сказала я.

Стекло молчало.

– Не мне, если не хочешь. Ему.

Осколок тихо звякнул.

– Покажи то, что ты видело. Не страх. Не тень. Не ложь. Правду.

Зелёный свет вспыхнул так резко, что я ослепла.

Оранжерея исчезла.

Я стояла в ней и не стояла.

Вокруг был пожар, но без жара. Стеклянные стены дрожали, лунный свет метался по полу, лозы чёрными кнутами бились по колоннам. Элиана в белом платье стояла у дерева. Ладонь у неё была рассечена, кровь капала в каменную чашу.

Рядом Даррен.

Моложе, но почти такой же. Красивый, собранный, только в глазах не скорбь, а голод.

– Сильнее, Лиана, – говорил он. – Ты просишь как девочка.

– Оно не отвечает.

– Потому что ты сама не веришь, что достойна.

– Хватит.

Это был другой голос.

Сухой. Мужской.

Ларс Виттен стоял у двери оранжереи. Высокий, седой, с тонким лицом и знаком управляющего на груди. Он держал в руке бумагу с печатью.

– Лорд Рейнар не давал такого приказа.

Даррен повернулся к нему.

– Осторожнее, Ларс. Вы служите дому, а не настроению дракона.

– Именно поэтому я прекращаю это безумие.

Элиана подняла голову.

– Ларс?

Он сделал шаг к ней.

– Леди, отойдите от дерева.

И тогда из-за кадок вышел Тави.

Маленький. В ночной рубашке. С деревянной лошадкой в руках.

– Тётя? – спросил он.

Элиана побледнела.

– Тави, уходи.

Даррен посмотрел на мальчика.

Я увидела момент, когда мысль пришла ему в голову.

И похолодела.

– Вот, – сказал он тихо. – Сердце молчит, потому что ему нужна кровь рода.

– Нет, – Элиана шагнула к ребёнку.

Ларс бросился быстрее.

Но не успел.

Даррен схватил Тави за запястье.

Мальчик не закричал. Только выронил лошадку.

Элиана ударила брата подсвечником.

Так, как писала.

Не сильно, но достаточно. Даррен отшатнулся. Тави упал, пополз за кадки. Из бокового прохода выбежал молодой мужчина с руками в земле и лицом, полным ужаса.

Арен.

– Я же говорил! – крикнул он. – Соль запирает, а не открывает! Оно больное!

На полу у дерева уже светилась дуга изумрудной соли.

Сердце проснулось.

Не величественно. Не красиво.

Как рана.

Пламя ударило из трещин в коре. Зелёное, голодное, слепое. Оно бросилось туда, где был страх. К Тави. К Элиане. К Арену. К Даррену. Но Даррен успел отступить за линию соли.

Ларс потянулся к мальчику.

Арен тоже.

Два силуэта в дыму.

Тави за кадкой, прижав лошадку к груди.

Арен схватил мальчика – нет, не мальчика. Пламя обернулось вокруг него. Изумрудное стекло в стенах вспыхнуло, преломило свет, и на месте Арена на миг появился силуэт ребёнка.

Точный.

Маленький.

С лошадкой в руках.

Ложный Тави из огня и стекла.

Элиана закричала:

– Нет! Он там! Тави там!

Но стекло звенело так громко, что голос распался.

В оранжерею ворвался Рейнар.

Таким я его ещё не видела. Моложе. Дикий от ужаса. На плечах вспыхивала чешуя, глаза горели. Он увидел ложный силуэт ребёнка в зелёном огне и бросился туда.

– Рейнар! – кричала Элиана. – Не он!

Но пламя уже захлопнулось.

Рейнар вырвал из огня фигуру, которую считал Тави.

Арен.

Или то, что пламя и стекло сделали похожим на Тави.

Настоящий мальчик был за кадками. К нему бросился другой мужчина – высокий, тёмноволосый. Брат Рейнара. Отец Тави.

Он схватил сына, закрыл собой, но зелёный огонь ударил по ним обоим.

Видение дрогнуло.

Элиана побежала к ребёнку, но Даррен поймал её за руку.

– Поздно, Лиана.

– Отпусти!

– Ты всё испортила.

– Ты хотел его крови!

Даррен ударил её.

Не сильно.

Не по лицу.

В грудь, туда, где на платье светилась изумрудная брошь. Брошь вспыхнула. Элиана пошатнулась и упала к дереву.

Ларс, кашляя в дыму, попытался добраться до неё.

Даррен повернулся к нему.

– Вы всё видели, Ларс. Как жаль.

Пламя взметнулось.

Стекло треснуло.

Видение разорвалось.

Я вернулась в оранжерею с криком.

Осколок выпал из рук, но не разбился. Рейнар подхватил меня раньше, чем я ударилась о камень. Его руки были вокруг меня, горячие, крепкие.

– Лиара!

Я пыталась вдохнуть. Не могла. В горле стоял дым, которого не было. Перед глазами всё ещё горели чужие тени.

– Арен, – выдохнула я. – Ты спас Арена. Думал – Тави. Но это был Арен.

Рейнар застыл.

– Что?

– Стекло… оно сделало его похожим на Тави. Или пламя. Я не знаю. Ты вытащил его. Настоящий Тави был за кадками. Его отец…

Рейнар побледнел.

– Дариан вынес его.

– Да.

Орин выругался так тихо, что слово почти растворилось в воздухе.

Марта подошла ближе.

– А леди Элиана?

Я посмотрела на дерево.

Теперь я знала, куда смотреть.

Не на ветви.

Не на корни.

На ствол.

Там, где трещины складывались в странный узор. Я раньше думала – случайный. Но после видения увидела: это не трещины.

Это контур.

Женская фигура.

Вплавленная в дерево и стекло.

– Там, – прошептала я.

Рейнар проследил мой взгляд.

Сначала он ничего не понял.

Потом фонарь в его руке дрогнул.

В стволе изумрудного дерева, под чёрной корой, действительно была женщина.

Не тело. Не призрак. Не статуя.

Отпечаток.

Светлый силуэт, пойманный внутри зелёного стекла, которое проросло в древесину. Лицо почти неразличимо, руки подняты к груди, пальцы сжаты там, где когда-то была брошь. Волосы будто плыли внутри стекла тонкими золотыми нитями.

Элиана.

Не мёртвая в могиле.

Не святая на портрете.

Память, впаянная в Сердце.

Рейнар сделал шаг.

Потом ещё один.

Я хотела остановить его, но не смогла. Да и не имела права.

Он подошёл к дереву.

Остановился так близко, что мог коснуться.

Но не коснулся.

– Элиана, – сказал он.

Одно имя.

И в нём было всё, что не успело прозвучать два года назад.

Ствол дерева засиял.

Женский силуэт дрогнул внутри стекла.

На мгновение лицо стало яснее. Не прекрасное портретное, нет. Уставшее. Испуганное. Живое в самой своей последней правде.

Рейнар поднял руку.

Пальцы зависли у коры.

– Я не слышал, – сказал он. – Ты кричала, а я не слышал.

Стекло тихо звякнуло.

Не упрёком.

Ответом.

– Я спас не его, – прошептал он. – Я оставил тебя.

Голос сорвался.

И это сломало что-то во всех нас.

Орин отвернулся.

Марта вытерла лицо краем рукава и тут же пробормотала, что в оранжерее пыль.

Я стояла неподвижно, потому что любое движение могло оказаться лишним.

Рейнар опустил ладонь на ствол.

Я ждала вспышки.

Огня.

Боли.

Ничего страшного не произошло.

Только зелёный свет прошёл по дереву, мягкий, почти тёплый. Силуэт Элианы внутри стекла наклонил голову. Или мне показалось.

Рейнар закрыл глаза.

– Прости.

Одно слово.

Не для суда. Не для Даррена. Не для дома.

Для неё.

И, может быть, впервые за два года – для себя.

В ответ на мёртвой ветке раскрылись ещё два маленьких листа.

Я не выдержала и подошла ближе.

Не к дереву.

К нему.

Рейнар не повернулся, но когда я остановилась рядом, его рука нашла мою.

Сама.

Без приказа.

Без страха.

Метка на моём запястье вспыхнула, но он не отдёрнулся.

Мы стояли вдвоём перед женщиной в зелёном стекле.

Первой женой.

Не соперницей. Не святой. Не тенью между нами.

Свидетельницей.

Рейнар сказал тихо:

– Я искал виновного в себе, потому что так было проще.

– Проще?

– Да. Если виноват только я, значит, всё понятно. Наказать себя. Закрыть комнаты. Запретить имена. Не жить слишком громко. Но если виновных много… если я был неправ, но не чудовищем… тогда нужно жить дальше. А это оказалось страшнее.

Я сжала его руку.

– Она не хотела, чтобы вы горели вместо неё.

Он усмехнулся. Почти беззвучно.

– Она всегда говорила мягче, чем думала.

– В письмах уже не очень.

– Значит, смерть улучшила её слог.

Я вздрогнула от неожиданного смеха. Слабого, мокрого, совсем неуместного.

Марта за спиной сказала:

– Вот. Нормально. Если после таких дел люди ещё могут шутить, значит, есть надежда.

Орин подошёл к разбитому стеклу на полу.

– Нам нужно найти Арена и Ларса.

Рейнар открыл глаза.

– Да.

Он всё ещё держал мою руку.

– И Даррена, – добавила я.

– Даррен в замке.

Орин покачал головой.

– Я бы не поручился.

Все повернулись к нему.

– Перед тем как идти сюда, я отправил человека проверить гостевое крыло, – сказал капитан. – На случай, если лорд Сорель решит исчезнуть.

– И? – спросил Рейнар.

Дверь оранжереи резко распахнулась.

На пороге появился один из стражников, мокрый от бега, с лицом человека, который принёс плохие вести и надеется, что его за это не сожгут.

– Милорд!

– Говори.

– Лорд Сорель в своих покоях. Но… он требует официального свидетеля.

Рейнар нахмурился.

– Что?

– К нему прибыл королевский посыльный. С печатью совета.

В оранжерее стало тихо.

Даже стекло перестало звенеть.

Стражник сглотнул.

– Лорд Сорель заявил, что требует признать брак с леди Лиарой недействительным до проверки. И обвиняет её в незаконном присвоении хозяйской магии, отравлении родового Сердца и покушении на стабильность Изумрудного кряжа.

Марта выругалась вслух.

Очень громко.

Орин тихо сказал:

– Быстро.

Рейнар медленно отпустил мою руку.

Не от страха.

Чтобы обе его руки были свободны.

Зелёный свет в его глазах стал ровным и страшным.

– Он требует суда, – сказала я.

– Да, – ответил Рейнар.

– И хочет забрать меня из Грейнхольма?

Стражник опустил глаза.

– Под временную защиту королевского совета и рода Сорель, миледи. До выяснения.

На секунду всё внутри стало ледяным.

Рейнар повернулся ко мне.

– Нет.

Одно слово.

В этот раз я не стала спорить.

Потому что услышала в нём не приказ.

Клятву.

В дереве за нашими спинами женщина из зелёного стекла вспыхнула мягким светом, и маленькие листья на мёртвой ветке задрожали, будто от ветра.

Дом проснулся.

И теперь все, кто пытался кормить его страхом, наконец поняли, что он больше не один.