Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)

Глава 14. Метка второй жены

Горошина испортил момент.

Хотя, если быть честной, момент и без него был сомнительный: я стояла посреди внутреннего двора под ледяным дождём, в мокром платье, после отравления, с ожогом на одной руке и светящейся изумрудной меткой на другой. Рейнар смотрел на моё запястье так, будто там не тонкая зелёная вязь, а приговор всему его роду.

Очень романтично.

Особенно если вспомнить, что минуту назад он меня целовал.

– Внутрь, – сказал он.

Конечно.

Я даже почти рассмеялась.

– Не начинайте.

Он поднял глаза.

– Что?

– Вы опять сейчас начнёте командовать.

– Вы стоите под дождём.

– Знаю. Я здесь была.

– Вы отравлены.

– Уже лучше.

– На вас метка Сердца.

– Вот с этим пока спорить трудно.

– Значит, внутрь.

Он снял с себя плащ, которого на нём, как выяснилось, всё-таки не было. Осознал это. На секунду растерялся. Потом просто шагнул ближе и попытался взять меня за локоть.

Я отступила.

Не потому, что не хотела его прикосновения.

Как раз наоборот.

Именно поэтому.

После поцелуя весь мир стал слишком острым. Дождь касался кожи холоднее, воздух пах сильнее, зелёный свет ламп дрожал в лужах так, будто под камнями двора просыпалось что-то огромное. А метка на запястье пульсировала в такт сердцу.

Моему.

И, кажется, не только моему.

– Лиара, – голос Рейнара стал ниже. – Сейчас не время.

– Для чего? Для объяснений? Для страха? Для того, чтобы делать вид, будто вы меня не целовали?

Орин на галерее резко отвернулся.

Марта сказала:

– Я не слышу. Я вообще старая женщина, у меня слух плохой, особенно когда господа ведут себя как мокрые безумцы.

Сивка издала звук, похожий на подавленный писк.

Рейнар не посмотрел ни на кого из них.

Только на меня.

– Я объясню.

– Когда?

– Когда вы будете в тепле.

– Вот опять. Сначала в тепло, потом в комнату, потом под надзор, потом “это опасно, Лиара”, потом “вы не понимаете, Лиара”, потом дверь закрывается.

Он сжал челюсть.

– Я не закрою дверь.

– Верю с трудом.

– Тогда проверьте.

Это прозвучало неожиданно.

Без злости.

Почти устало.

И от этого стало хуже. Потому что с Рейнаром было проще спорить, когда он был ледяным драконом. С живым мужчиной, который только что поцеловал меня под дождём и теперь пытался не показать, как боится, спорить было куда тяжелее.

Метка снова вспыхнула.

Я поморщилась.

Рейнар тут же заметил.

– Больно?

– Нет. Странно.

– Как именно?

– Будто дом держит меня за пульс.

Лицо его изменилось.

Совсем немного, но я уже начинала читать эти едва заметные движения. Страх. Вина. Решение, которое он ещё не принял, но уже ненавидел.

– Тогда точно внутрь, – сказал он.

На этот раз я пошла.

Не потому, что подчинилась.

Потому что ноги действительно дрожали, а ещё потому, что Марта стояла на галерее с таким лицом, будто готова вынести нас обоих на кухню за шкирку и посадить сушиться у печи.

Внутри стало тепло так резко, что меня замутило. Сивка бросилась ко мне с полотенцем, Пинна возникла откуда-то с сухой шалью, Орин приказал страже разойтись и делать вид, что никто ничего не видел, хотя, судя по глазам ближайших слуг, завтра весь замок будет знать не только о метке, но и о поцелуе в таких подробностях, что мне самой станет любопытно.

Марта схватила меня за подбородок и повернула лицо к свету.

– Губы синие.

– Это от дождя.

– Это от глупости. Дождь просто помог.

– Вы очень заботливы.

– Я очень злая. Заботливость у меня случайно получается.

Она укутала меня шалью, сунула в руки кружку горячего отвара и грозно посмотрела на Рейнара:

– А вы, милорд, если ещё раз решите выяснять чувства под ледяным дождём, я вам отвар буду не давать, а вливать.

Орин кашлянул.

Сивка покраснела так ярко, что даже зелёные лампы рядом с ней казались бледными.

Рейнар, к его чести, не стал отрицать “чувства”.

Только сказал:

– Я должен поговорить с леди Асмерой.

– Сначала переодеться, – отрезала Марта. – С обоими поговорю, если тут начнётся воспаление.

– Марта.

– Не рычите на меня. Я вас маленьким видела.

– Это становится главным оружием в этом доме, – пробормотал Орин.

– И очень действенным, – сказала я.

Рейнар бросил на меня взгляд.

Опасно мягкий.

Вот с этим тоже надо было что-то делать. Потому что после поцелуя каждый его взгляд норовил стать продолжением прикосновения, а я была слишком усталая, чтобы притворяться, будто ничего не чувствую.

Слишком живая, как назло.

Леди Асмера ждала нас не в гостиной, не в библиотеке и не в родовом зале, а в маленькой комнате у старого очага, где стены были обиты потемневшим деревом, а у окна стояло кресло с высокой спинкой. Я никогда раньше там не была. Комната пахла сухими травами, пеплом, старым шерстяным пледом и чем-то горьковатым, похожим на зелёные орехи.

Асмера сидела у огня.

Слепые глаза обращены к пламени.

– Подойди, девочка, – сказала она, когда я вошла.

Сразу.

Будто видела лучше всех нас.

Рейнар шёл рядом, но остановился у двери. После переодевания он снова стал собранным: сухие волосы, тёмный камзол, лицо северного лорда. Только губы выдавали. Слишком крепко сжаты. И глаза.

Глаза всё время возвращались к моему запястью.

Метка уже не светилась так ярко. Она стала тонкой зелёной линией под кожей, похожей на узор из листьев и драконьей чешуи. Если не знать, можно принять за украшение. Красивое, странное, живое.

Я подошла к Асмере.

Она протянула руку.

Я вложила в её ладонь своё запястье.

Сухие пальцы старой драконицы оказались неожиданно горячими. Она провела по метке, и та отозвалась мягким свечением.

Асмера выдохнула.

– Значит, всё-таки выбрало.

– Что именно? – спросила я.

– Сердце.

– Грейнхольма?

– Изумрудное Сердце не принадлежит замку, Лиара. Скорее замок построен вокруг него, как тело вокруг боли.

Очень хотелось, чтобы в этом доме хоть кто-нибудь объяснял вещи проще.

– И что это значит?

Асмера отпустила мою руку, но не сразу.

– Это значит, что древняя магия признала в тебе не просто жену по договору. Не кровь очага по бумаге. Хозяйку связи.

В комнате стало тихо.

Рейнар не двинулся.

Но я почувствовала, как он замер.

– Хозяйку? – переспросила я. – Так просто?

Асмера усмехнулась.

– Просто? Девочка, за последние дни тебя привезли вместо сестры, унизили у алтаря, поселили в дальнем крыле, пытались усыпить, втянули в тайну мёртвой жены, чуть не сожгли вместе с мальчиком, отравили через соль, и ты после этого стояла под дождём и спорила с драконом о праве не быть мебелью. Если это просто, я хотела бы посмотреть на сложно.

Марта, стоявшая у стены со скрещёнными руками, одобрительно хмыкнула.

Рейнар сказал:

– Сердце не должно было метить её без обряда.

– Сердце вообще мало кому должно, мальчик.

– Бабушка.

– Не “бабушкай” мне тут. Я старая, но не глухая к древней магии.

Он сделал шаг вперёд.

– Без обряда связь нестабильна.

– Да.

Вот это “да” прозвучало слишком спокойно.

Я посмотрела на них обоих.

– Какая связь?

Асмера повернула ко мне лицо.

– Изумрудное Сердце – живая основа рода Вейр-Арденн. Его огонь питает защиту кряжа, замок, часть драконьей силы и всё, что здесь растёт, греется и помнит. Обычно с Сердцем связан дракон-хранитель. Сейчас это Рейнар.

– А теперь?

– Теперь Сердце протянуло вторую нить к тебе.

– Почему?

– Потому что Рейнар закрыт.

Слова ударили тихо, но точно.

Он не возразил.

– Его пламя сильное, – продолжила Асмера, – но сжатое. В нём много боли, вины, гнева. Сердце не может лечиться только тем, кто сам держит рану закрытой. Ты пришла с другой магией. Не громкой. Не боевой. Тёплой. Домашней. Ты не заставляешь огонь подчиняться. Ты напоминаешь ему, зачем он нужен.

Я смотрела на метку.

Зелёная линия едва заметно пульсировала.

– И это плохо?

– Это опасно.

Конечно.

В Грейнхольме всё хорошее сначала было опасно.

– Насколько?

Асмера помолчала.

И вот тут мне стало по-настоящему тревожно.

– Если связь укрепится сама, без защиты обряда, ты начнёшь чувствовать дом глубже. Не только очаги и шёпот стен. Боль камня. Страх людей под крышей. Память комнат. Голод Сердца. И не только чувствовать.

– А что ещё?

– Отвечать.

– То есть?

Рейнар наконец сказал:

– Если замку будет больно, больно будет вам.

Я повернулась к нему.

– Насколько больно?

Он не отвёл взгляд.

– Настолько, что вы можете не выдержать.

Очень хорошо.

Просто превосходно.

Я медленно села в кресло напротив Асмеры, потому что ноги снова решили обсудить со мной слабость.

Марта тут же сунула мне в руки кружку.

– Пейте.

– Там что?

– То, что не даст вам упасть со стула, пока мужчины драматично молчат.

Я послушно отпила.

Травы, мёд, немного ягод. Почти вкусно. После сегодняшних отваров – вообще праздник.

– Метка исчезнет? – спросила я.

Рейнар ответил слишком быстро:

– Да.

Асмера одновременно сказала:

– Нет.

Они посмотрели друг на друга.

Ну конечно.

– Очень помогает, – сказала я.

Асмера постучала пальцем по подлокотнику.

– Метка может потускнеть, если Сердце отступит. Но если оно уже выбрало, полностью след не уйдёт.

– А если разорвать связь?

Рейнар сказал:

– Можно.

Асмера резко повернула к нему голову.

– Можно и руку отрубить, если кольцо жмёт. Не всё, что возможно, разумно.

– Я не позволю ей рисковать жизнью ради замка.

Вот оно.

Опять.

Я поставила кружку на стол.

– Рейнар.

Он посмотрел на меня и сразу понял, что тон ему не понравится.

– Не начинайте.

– Поздно.

Марта пробормотала:

– Сейчас будет.

Я встала.

– Только что вы сказали “ей”, как будто меня нет в комнате.

– Я сказал о вашей безопасности.

– Нет. Вы снова сказали о решении, которое готовы принять за меня.

– Потому что вы не знаете цену.

– Так назовите цену.

Он шагнул ближе.

– Если связь развернётся полностью, Сердце может забрать вас. Не убить сразу. Хуже. Привязать к себе так, что каждый страх в этом доме станет вашим. Каждый пожар. Каждый шёпот. Каждая смерть, которую Грейнхольм помнит. Вы перестанете отличать свои чувства от чужих.

Я молчала.

Не потому, что нечего было сказать.

Потому что он говорил не приказом.

Наконец.

Грубо, страшно, но честно.

– Так уже было? – спросила я.

Асмера ответила:

– Было.

Рейнар резко повернулся к ней.

– Не надо.

– Надо, – сказала она. – Если хочешь, чтобы женщина делала выбор, не корми её половиной правды. Полуправда у нас уже убила достаточно.

Он побледнел.

Асмера продолжила:

– Моя дочь, мать Рейнара, была связана с Сердцем слишком глубоко. Она удержала замок во время зимнего разлома, когда твари с кряжа спустились к воротам. Выжили все. Она – нет. Тело осталось жить ещё год. Душа, можно сказать, сгорела в Сердце.

Я села обратно.

Теперь уже медленно.

– Простите.

– За что? Ты не ломала тот мир. Тебе теперь просто предлагают жить среди осколков.

Рейнар стоял у камина.

Пламя бросало зелёные тени на его лицо.

– Я был мальчишкой, – сказал он. – Помню только, что она перестала узнавать комнаты. Потом людей. Потом меня. Говорила с окнами, плакала, если в кладовой портилась мука, смеялась, когда в северной башне треснула стена. В последний месяц она не выходила из комнаты у очага. Сердце всё время звало её.

Я вдруг поняла.

Всё.

Его страх перед домом. Перед оранжереей. Перед моей способностью слышать стены. Перед тем, что я каждый раз иду на зов.

Он уже видел, как женщина уходит в дом и не возвращается.

Сначала мать.

Потом Элиана – пусть иначе, но всё равно в огонь, в Сердце, в закрытую правду.

Теперь я.

– Почему вы не сказали раньше? – спросила я.

Он усмехнулся без радости.

– В какой из наших бесед? Когда вы ругались с очагом? Когда шли в оранжерею? Когда спорили с ядом? У нас было мало спокойных случаев.

– Их не будет, если вы будете ждать идеального момента.

– Я знаю.

Вот это “знаю” прозвучало тише, чем все его приказы.

И честнее.

Асмера вздохнула.

– Метка – не приговор. Но и не украшение. Сердце признало тебя, Лиара. Теперь у тебя три пути.

– Только три? Как щедро.

Старуха улыбнулась.

– Первый – попытаться заглушить связь. Уехать из Грейнхольма на время, закрыться от очагов, носить серебро с холодной солью. Метка потускнеет. Дом будет страдать, но ты останешься собой.

Рейнар тут же сказал:

– Это лучший вариант.

Я даже не посмотрела на него.

– Второй?

– Принять связь полностью через обряд хозяйки. Тогда у тебя будут права, сила и защита. Дом уже не сможет тянуть из тебя тайком – вы будете связаны по правилам.

– Звучит почти хорошо.

– Почти. Обряд требует согласия дракона-хранителя и хозяйки. Не брачного, а сердечного. Без лжи. Без долга. Без “так надо”. Если хоть один из вас войдёт в него с клеткой внутри, Сердце эту клетку сломает.

Я сглотнула.

Рейнар отвернулся.

– А третий путь?

Асмера стала серьёзной.

– Ничего не делать. Ждать. Связь будет расти сама, особенно если опасность усилится. Самый глупый путь. Поэтому люди обычно выбирают именно его.

Марта буркнула:

– Люди вообще редко выбирают умное, если рядом есть привычное.

Мне захотелось спросить: а любовь здесь при чём?

Не спросила.

Слишком рано. Слишком страшно. Слишком много глаз в комнате.

Хотя после поцелуя под дождём это слово уже стояло где-то за дверью и нагло прислушивалось.

– Если я уеду, – сказала я медленно, – что будет с домом?

Рейнар ответил:

– Я удержу.

– Вы уже удерживали два года.

Он вздрогнул.

Едва заметно.

Но я увидела.

– Я не хотела…

– Хотели, – сказал он. – И были правы.

Это было хуже любой ссоры.

Он не защищался.

– Рейнар…

– Нет. Вы правы. Я удерживал дом, как удерживают раненого зверя цепью. Он не умер. Но и не жил.

Асмера тихо сказала:

– Впервые за долгое время ты говоришь как хранитель, а не как палач самого себя.

Он не ответил.

Я посмотрела на метку.

– Мне нужно подумать.

– Да, – сказала Асмера.

Рейнар сразу повернулся.

– В восточном крыле ей нельзя оставаться.

– Можно подумать, там ей до этого было особенно можно, – сказала Марта.

– Комнаты у окна небезопасны.

– Все комнаты в этом доме небезопасны, если копнуть.

– Марта.

– Что? Правда.

– Ей нужны покои ближе к живому очагу.

Асмера кивнула.

– Старые покои хозяйки.

Рейнар стал каменным.

– Нет.

Я закрыла глаза.

– Только не снова.

– Южные покои закрыты.

– Потому что там умерла Элиана? – спросила я.

– Потому что я не хочу помещать вас в её комнаты.

– А я не хочу всю жизнь ходить вокруг закрытых дверей, чтобы никто не решил, что я претендую на воздух мёртвых.

Он молчал.

Асмера сказала:

– Южные покои не были комнатами Элианы по крови. Они комнаты хозяйки. До неё там жили другие женщины. До них – ещё. Мы не можем каждый раз замуровывать крыло, если в нём кто-то страдал.

– Эти комнаты горели, – сказал Рейнар.

– Их восстановили.

– Не полностью.

– Как и всё в этом доме.

Марта скрестила руки.

– Я скажу грубо.

– Удивительно, – пробормотал Орин от двери.

Она проигнорировала.

– Если миледи оставить в восточном крыле, дом будет тянуться к ней через холод и страх. Если перевести в южные покои, хотя бы очаг там старый, правильный. И кухня ближе.

– Вот решающий довод, – сказала я.

Марта кивнула.

– Конечно. Жена без еды – плохая хозяйка.

Рейнар смотрел в огонь.

Я вдруг устала.

Так, что даже злость сложилась внутри и легла рядом с болью. Устала от споров за каждый шаг. От того, что любую дверь нужно было отвоёвывать. От того, что его страхи были понятны – и всё равно душили.

– Рейнар, – сказала я тихо. – Я не Элиана. Не ваша мать. Не женщина, которую дом заберёт, пока вы стоите у двери. Но если вы будете видеть во мне только возможную потерю, вы сами меня потеряете. Просто иначе.

Он медленно поднял глаза.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как потрескивает полено в камине.

– Я не хочу занимать её место, – продолжила я. – Но я не буду жить в углу, чтобы всем было удобнее помнить мёртвую без помех.

Рейнар молчал долго.

Потом сказал:

– Южные покои подготовят.

У Марты вырвался шумный выдох.

Асмера чуть улыбнулась.

Я же почему-то не почувствовала победы.

Только пустоту.

Потому что он согласился так, будто не открыл дверь, а отдал часть себя под нож.

В южные покои меня перевели к вечеру.

Не сразу. Сначала Марта заставила меня спать два часа под угрозой влить отвар через нос. Потом Сивка и Пинна собрали мои вещи в восточном крыле. Горошина явился лично проверить, не забыли ли “важные ложки”, хотя важных ложек у меня не было.

– Теперь будут, – заявил он и сунул в мой сундук треснувшую деревянную ложку.

– Это приданое?

– Защита.

– От чего?

– От плохого супа.

– Очень нужная вещь.

Он важно кивнул и исчез.

Южные покои находились в другой части замка.

Я поняла это ещё по пути: коридоры там были шире, теплее, светлее. Не радостные, нет. Грейнхольм вообще, кажется, считал радость излишеством. Но здесь стены не отступали от меня холодом. Половицы не скрипели предупреждающе. Зеленоватые лампы горели ровнее.

У двери стоял Рейнар.

Я не ожидала.

Он держал ключ.

Не старый оранжерейный, а большой, тёмный, с изумрудной вставкой в форме листа.

Сивка и Пинна тут же сделали вид, что их срочно заинтересовал узор ковра. Марта просто осталась стоять рядом, потому что Марта не делала вид ни для кого.

– Я хотел сам, – сказал Рейнар.

– Отдать ключ?

– Да.

Я протянула руку.

Он положил ключ мне на ладонь.

На миг наши пальцы соприкоснулись.

Метка на запястье вспыхнула.

Рейнар отдёрнул руку.

Вот так.

Едва заметно, но я почувствовала. И это маленькое движение оказалось больнее многих его резких слов.

Он боится касаться меня.

После того поцелуя.

После метки.

После того, как я стала не только женщиной, но и опасностью, связанной с его Сердцем.

Я сжала ключ.

– Благодарю.

– Лиара…

– Не надо.

Я сама не ожидала, как холодно прозвучит.

Он замолчал.

Я открыла дверь.

Южные покои встретили меня запахом свежих трав, старого дерева и слабым следом дыма, который никакое проветривание не могло убрать полностью.

Комнаты были прекрасны.

Не роскошью – хотя роскошь там тоже была: резная мебель, тяжёлые шторы цвета тёмного мёда, ковры, зеркала в потемневших рамах, столик у окна, широкий письменный стол, спальня с высоким изголовьем. Но главное – очаг.

Большой, каменный, старый. Вокруг него были вырезаны листья, драконьи крылья и женские руки, держащие чашу с огнём. В нём уже горело пламя.

Золотое.

Почти.

По краям всё равно тянулось тонкое изумрудное свечение.

– Его растопили час назад, – сказала Сивка, осторожно внося шкатулку. – Госпожа Марта сама смотрела дрова.

Марта фыркнула.

– Потому что иначе эти болваны сунули бы сырые и сказали, что так было.

Пинна поставила на стул стопку белья.

– Миледи, вам тут нравится?

Я оглядела комнату.

Понравиться было слишком простым словом.

Здесь жили женщины до меня. Не призраки. Женщины. Они писали письма у окна, грелись у огня, ругались со слугами, выбирали ткани, плакали в подушки, смеялись, болели, старели, рожали детей, теряли кого-то, прятали ключи в ящиках, забывали шпильки между половицами.

Здесь была жизнь.

И смерть тоже.

Но жизнь старше.

– Да, – сказала я. – Нравится.

Рейнар стоял у порога.

Не входил.

Я заметила.

– Вы не войдёте?

Он посмотрел на очаг.

– Позже.

– Почему не сейчас?

Марта быстро схватила Сивку и Пинну за локти.

– А мы пойдём. Потому что бельё само себя не разложит, но может подождать в коридоре.

– Госпожа Марта… – начала Сивка.

– Марш.

Через несколько секунд мы с Рейнаром остались вдвоём.

Ну, почти.

Горошина, разумеется, сопел где-то в сундуке, но я решила считать его частью мебели.

– Вы боитесь этих комнат, – сказала я.

– Да.

Честно.

Сразу.

Это снова выбило почву из-под злости.

– Из-за Элианы?

– Из-за того, что я слишком долго оставлял их закрытыми.

Он вошёл.

Медленно.

Каждый шаг давался ему тяжелее, чем путь через зелёный огонь. Он остановился у камина, посмотрел на резные женские руки в камне. Провёл пальцами по одному листу.

– Здесь жила моя мать, – сказал он. – До южной болезни. Здесь она смеялась. Помню плохо, но помню. Потом здесь жила Элиана. Она почти ничего не меняла. Сказала, что комнаты слишком наполнены прошлым.

– А вы?

– Я решил, что прошлое можно закрыть ключом.

– Не получилось.

Он усмехнулся.

– Вы заметили.

Я подошла к окну.

Отсюда был виден сад – тёмный, мокрый, с дорожками, уходящими к закрытой оранжерее. Вдалеке мерцали зелёные огни башен. Уже не такие слабые, как в день моего приезда.

– Почему вы отдёрнули руку? – спросила я.

Тишина.

Я не обернулась.

Пусть отвечает в спину, если так легче.

– Метка отозвалась.

– Я знаю.

– Прикосновения могут усилить связь.

– Только поэтому?

Он долго молчал.

– Нет.

Вот оно.

Я закрыла глаза.

– Рейнар.

– Я не отдёрнул руку от вас.

– А от чего?

– От того, что хотел остаться.

Сердце ударило больно.

Я всё-таки повернулась.

Он стоял у камина. Весь собранный, тёмный, красивый, невозможный. И впервые выглядел не холодным драконом, а человеком, который пытается не сделать шаг, потому что после него уже не получится вернуться.

– И почему это плохо? – спросила я.

– Потому что я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается Сердце.

– Что?

– Метка появилась после поцелуя.

Щёки вспыхнули.

Очень некстати.

– Я помню обстоятельства.

– Я тоже.

Слишком тихо сказал.

Слишком.

Он продолжил:

– Если Сердце использовало то, что между нами, чтобы поставить связь…

– То, что между нами? – переспросила я.

Он посмотрел на меня.

И снова замолчал.

– Вы невыносимы, – сказала я.

– Да.

– Нет, не соглашайтесь. Возражайте хоть иногда.

– Хорошо. Я невыносим не всегда.

– Слабая попытка.

– Я плохо обучен.

Я бы рассмеялась, если бы не было так больно.

– Вы хотите сделать вид, что поцелуй был магией?

– Я хочу понять, не подтолкнула ли магия то, что не должно было случиться так.

– А вы сами?

– Что я сам?

– Вы хотели меня поцеловать до того, как метка появилась?

Ответ он знал.

Я видела.

И именно поэтому ему было так трудно.

– Да, – сказал он наконец.

– Тогда не отдавайте Сердцу то, за что сами несёте ответственность.

Его глаза потемнели.

– Вы просите меня не отступать.

– Я прошу вас не прятаться за древнюю магию, когда страшно назвать желание желанием.

Вот теперь он шагнул ко мне.

Всего один шаг.

Метка нагрелась.

Рейнар остановился сразу.

Я почувствовала это. Его борьбу. Его страх. Его желание. Всё сразу, как будто метка действительно держала дом за пульс, а вместе с домом и его.

– Видите? – сказал он. – Она реагирует.

– И что? Сердце также реагировало на хлеб. Мне теперь не есть?

Он почти рассмеялся.

Почти.

Но тут же стал серьёзным.

– Я не хочу использовать вас для спасения Грейнхольма.

– А я не хочу, чтобы вы решали, будто всякое моё чувство – это использование.

– Лиара…

– Если я останусь, это будет мой выбор. Если уйду – тоже. Если прикоснусь к вам – мой. Если оттолкну – мой. Не забирайте у меня это только потому, что боитесь оказаться похожим на тех, кто уже пользовался женщинами ради договоров.

Ударила.

Я видела.

Но он не отвернулся.

– Я не умею иначе сразу, – сказал он.

– Учитесь.

– Вы часто это говорите.

– Потому что вы способный.

Он вдруг посмотрел на меня так тепло, что я растерялась.

– Вы первая, кто так считает после тридцати лет моих ошибок.

– Не обольщайтесь. Способный не значит послушный.

– Это у нас общее.

Мы стояли друг напротив друга в комнате, где жили женщины до меня, где одна из них боялась быть плохой женой, другая сгорела в Сердце, третья – я – пыталась понять, можно ли хотеть мужчину, не становясь очередной жертвой его родовой боли.

Рейнар первым отвёл взгляд.

– Вам нужно отдохнуть.

На этот раз я не стала спорить.

Сил правда не осталось.

– Хорошо.

Он кивнул и пошёл к двери.

– Рейнар.

Он остановился.

– Да?

– Вы можете бояться. Только не делайте вид, что это забота обо мне, когда это страх за себя.

Он долго молчал.

Потом сказал:

– Постараюсь.

И ушёл.

Я осталась в южных покоях.

Одна.

С большим старым очагом, мокрым садом за окном и меткой, которая уже не светилась, но жила под кожей.

Ночью мне снилась Элиана.

Не оранжерея на этот раз.

Не стекло, не чёрное дерево, не зелёный огонь.

Я стояла в южных покоях, но они были другими. Светлее. На столике у окна лежали письма, перевязанные лентой. В вазе стояли белые цветы. Камин горел ровно, без изумрудной болезни. У зеркала сидела женщина в светлом платье и снимала серьги.

Элиана.

Живая.

Почти.

Она видела меня в отражении.

– Ты всё-таки пришла сюда, – сказала она.

Голос был мягким. Уставшим.

– Это были твои комнаты?

– Нет. Я в них жила, но они никогда не были моими.

Я подошла ближе.

– Почему?

Она улыбнулась.

– Потому что я всё ждала, когда мне разрешат стать собой. Смешно, правда? Взрослая женщина, жена дракона, леди большого дома – а всё ждёт разрешения.

– Не смешно.

– Нет. Не смешно.

Она сняла вторую серьгу. Положила рядом с первой. Пальцы у неё дрожали.

– Ты злишься на меня, – сказала она.

– Иногда.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Злость честнее поклонения. Они сделали из меня портрет. Портреты удобны. Им не нужно объяснять, почему они плакали, почему боялись, почему ошибались.

– Что случилось в ночь пожара?

Элиана посмотрела на письма.

– Я думала, если узнаю тайну Сердца, Рейнар наконец увидит во мне хозяйку. Не красивую жену. Не долг. Не союз с Сорелями. Меня.

– Даррен помогал?

Её лицо изменилось.

Стало старше.

– Даррен всегда помогал так, что потом ты обнаруживала его руку у себя на горле.

– Он заставил тебя?

– Нет. И да. Это самое мерзкое, Лиара. Он редко заставлял. Он говорил то, чего ты сама боялась. Что я бесполезна. Что Рейнар мне не доверяет. Что этот дом никогда не примет чужую слабую леди. Что если я не возьму своё место, его займёт кто-то другой.

Она повернулась ко мне.

– Я была не злодейкой. Не святой. Просто глупой, испуганной женщиной, которая хотела стать нужной.

Горло сжалось.

Как близко.

Слишком близко.

– Арен жив? – спросила я.

Элиана моргнула.

Сон дрогнул.

Цветы в вазе почернели по краям.

– Арен открыл дверь.

– Какую?

– Не ту, что должен был.

– Где он?

Она схватила меня за руку.

Пальцы ледяные.

– Не ищи его одна.

– Почему?

– Потому что он не просто прятался. Его прятали. А того, кого долго держат в темноте, нельзя вытащить за руку и ждать, что он выйдет человеком.

– Даррен?

– Даррен не всё начал. Он просто лучше всех понял, как этим пользоваться.

Комната потемнела.

Камин вспыхнул зелёным.

Элиана сжала мою руку сильнее.

– Послушай меня. Рейнар не убил меня.

– Я знаю.

– Нет. Не знаешь. Ты думаешь, он виноват не так, как говорит Даррен. Но правда хуже и добрее одновременно.

– Что это значит?

Она наклонилась ближе.

В её глазах отражалось зелёное стекло.

– Он не убил меня. Но он не знает, кого спас тогда вместо меня.

Я похолодела.

– Кого?

Элиана открыла рот.

И в этот момент зеркало за её спиной треснуло.

По стеклу побежали изумрудные линии. Из трещины потянулась тень – мужская, длинная, с запахом гнилого серебра и мокрой земли.

Элиана резко обернулась.

– Просыпайся.

– Кого он спас?

– Просыпайся, Лиара!

Я проснулась сидя.

В южных покоях было темно.

Камин горел зелёным.

А на моём запястье метка светилась так ярко, будто под кожей распустился изумрудный лист.

На столике у окна лежало письмо.

Его не было там вечером.

Старая бумага. Зелёная лента. Неровный женский почерк.

И моё имя на сгибе.

Лиаре.