Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)

Глава 15. Письма первой жены

Я долго смотрела на письмо и не трогала его.

Не потому, что боялась бумаги. Хотя, если честно, в Грейнхольме уже стоило бояться даже скатертей, если они лежали не там, где оставлены вечером. Просто письмо казалось слишком тихим для той силы, с которой оно появилось.

Старая бумага. Зелёная лента. Моё имя.

Лиаре.

Не “леди Лиаре”. Не “второй жене”. Не “той, что придёт после меня”.

Просто мне.

На камине пламя дрожало зелёным. Южные покои, ещё вчера показавшиеся почти тёплыми, теперь снова стали чужими. Комната будто затаила дыхание, ожидая, возьму ли я письмо или сделаю вид, что ничего не видела.

Я протянула руку.

Метка на запястье вспыхнула болью.

– Не начинай, – прошептала я ей, будто метка была отдельным существом и могла прислушаться к вежливой просьбе.

Не прислушалась.

Пальцы сомкнулись на бумаге, и в тот же миг по комнате прошёл лёгкий запах белых цветов, дыма и влажной земли. Такой же, как в оранжерее. Только слабее. Будто воспоминание пришло не пугать, а просить.

Лента развязалась сама.

Я невольно оглянулась на дверь. Она была закрыта. В коридоре тихо. Никто не стучал, не звал, не приказывал вернуться в постель и пить отвар. Даже Горошина где-то молчал, что для него было почти подвигом.

Я развернула письмо.

Почерк Элианы оказался неровным, но красивым. Не тем идеальным почерком, которым пишут приглашения на балы. В нём были дрожащие линии, резкие нажимы, места, где перо почти рвало бумагу. Так пишет человек, который торопится не рукой, а страхом.

“Если это читает женщина, которую Грейнхольм назвал своей, значит, я всё же не ошиблась в доме окончательно.

Прости, что обращаюсь к тебе так. Я не знаю твоего имени. Не знаю, какой ты будешь. Возможно, сильнее меня. Надеюсь, сильнее.

Если ты нашла это письмо, не верь первому, что скажут обо мне. И второму тоже не верь. Мёртвых любят делать удобными: виноватыми или святыми. Я не была ни тем, ни другим.

Я была испуганной.”

На этом месте чернила расплылись.

Я провела пальцем рядом со строкой, не касаясь букв. Сердце сжалось так странно, будто я услышала голос не мёртвой женщины, а себя самой, только из другого конца тёмного коридора.

Испуганной.

Как просто.

И как редко кто-то признаётся в этом честно.

Я читала дальше.

“Меня учили быть достойной. Достойной имени Сорель. Достойной брака. Достойной мужчины, которого называли Изумрудным драконом, ещё до того как я впервые увидела его лицо.

Мне говорили, что я стану хозяйкой великого дома. Я верила, что хозяйкой становятся через платье, кольцо, правильные слова за ужином и умение улыбаться, когда хочется плакать.

Грейнхольм сразу понял, что я лгу.

Дом не ненавидел меня. Это было бы проще. Он просто не принимал той женщины, которую из меня сделали.”

Я опустила письмо на колени и закрыла глаза.

За окном шумел дождь. Уже не ливень, а тихая ночная морось. В саду что-то скрипнуло. Южные покои пахли старым деревом и зелёным огнём.

“Дом не принимал той женщины, которую из меня сделали.”

Эти слова попали слишком глубоко.

Потому что я вошла в Грейнхольм в чужом платье, чужой невестой, чужим решением. И дом, как ни странно, начал отвечать мне не тогда, когда я пыталась выглядеть достойно, а когда пришла на кухню голодная, злая и с мукой на рукаве.

Может, дома действительно не любят ложь.

Даже красивую.

Я снова подняла письмо.

“Рейнар не жестокий.

Я пишу это сразу, потому что знаю, как легко будет обвинить его. В его молчании есть холод. В его заботе – железо. В его страхе – приказ. Рядом с таким мужчиной можно замёрзнуть, даже если он ни разу не поднимет на тебя руку.

Но он не чудовище.

Я боялась не его руки. Я боялась того, что он видел во мне хрупкую вещь, которую нужно поставить под стекло. И ещё сильнее боялась, что он прав.

Он не подпускал меня к Сердцу. Не доверял мне ключи. Говорил, что древняя магия опасна. Что я не готова. Что нужно время.

А Даррен говорил: “Он никогда не признает тебя настоящей хозяйкой. Ты для него только договор в красивой упаковке”.

Я злилась на Рейнара за молчание.

И верила Даррену за слова.”

Грудь сдавило.

Я уже знала этот узор.

Мужчина, который молчит, потому что боится. Другой, который говорит именно то, что ты сама боишься услышать. И ты тянешься не к правде, а к тому, кто хотя бы произносит твой страх вслух.

Даррен не заставлял.

Он подталкивал.

А человек, которого толкают в сторону собственной боли, часто потом думает, что сам туда пошёл.

Я дочитала страницу до конца.

“Если Даррен будет плакать обо мне, смотри на его руки, не на глаза.

Глаза у него всегда умели скорбеть.

Руки – считать.”

Я почти улыбнулась.

Мёртвая Элиана нравилась мне больше, чем портретная.

Вторая страница была вложена отдельно. На ней чернила стали темнее, резче.

“Он хотел документы Сердца.

Сначала говорил, что это ради моей защиты. Потом – ради чести рода Сорель. Потом – ради будущих детей. Он всегда умел выбирать причину, которая звучала благороднее предыдущей.

Я отказывала.

Потом Рейнар отказал мне.

В тот вечер на северной террасе я сказала мужу всё, что копила месяцами. Что он не видит во мне женщину. Что держит меня в доме как вежливую пленницу. Что первая же крестьянка, умеющая говорить с очагом, была бы Грейнхольму нужнее, чем я в своих вышитых платьях.

Он сказал, что Сердце не выбирает тех, кто просит силу из гордости.

Он был прав.

Я ненавидела его за это.”

Рука с письмом дрогнула.

Я вспомнила рассказ Рейнара. Его голос на северной террасе. “Она сказала, что я ей не доверяю.” “Я сказал, что дом не выбирает тех, кто просит силу из гордости.”

Та же ссора. Две стороны. Одна рана.

И ни один из них тогда не сумел сказать: я боюсь.

Элиана продолжала:

“После ссоры я пошла не к себе.

Даррен ждал в оранжерее.

Я не знаю, кто впустил его. Тогда думала, что Арен. Теперь не уверена. Арен боялся, но не был злым. Он слишком любил живые растения, чтобы желать смерти дому. Но страх делает людей дверями, через которые входят другие.

Даррен сказал, что всё ещё можно исправить.

Сердце покажет мне путь, если я принесу ему кровь хозяйки.

Я спросила: чью.

Он улыбнулся и сказал: “Свою, Лиана. Разумеется, свою”.

Он всегда называл меня Лианой, когда хотел, чтобы я снова почувствовала себя младшей сестрой, которая слушается старшего брата.”

Я сжала бумагу сильнее, но тут же заставила пальцы разжаться.

Лиана.

Не Элиана.

Маленькое имя, семейное, мягкое. То, которым можно ласкать. Или держать.

Как страшно, когда человека ранят не криком, а нежностью, к которой он привык.

“Я сделала надрез на ладони.

Ничего не произошло.

Сердце молчало.

Даррен разозлился, но не сразу. Сначала стал очень ласковым. Сказал, что я неправильно прошу. Что я всё ещё думаю о Рейнаре, а должна думать о доме. О власти. О своём месте.

Потом пришёл Тави.

Он должен был спать. Не знаю, почему он оказался там. Может, искал отца. Может, услышал нас. Может, дом привёл его, потому что дети иногда видят правду раньше взрослых.

Даррен увидел его.

И тогда всё изменилось.”

Я задержала дыхание.

Камин треснул громче. За окном ветер ударил дождём в стекло.

“Даррен сказал, что драконья кровь мальчика может открыть то, что не открыла моя.

Я решила, что ослышалась.

Он взял Тави за руку.

Тави не заплакал. Он был очень тихим ребёнком. Слишком тихим для такого дома.

Я ударила Даррена подсвечником.

Не сильно. Смешно, наверное. Но он отпустил мальчика. Тави убежал за кадки. Арен появился из бокового прохода. Он кричал, что это безумие. Что Сердце уже проснулось неправильно. Что зелёная соль не для обряда, а для запирания.

Тогда я поняла: они готовили не моё признание.

Они готовили ловушку.”

Лист задрожал у меня в руках.

Не от меня.

В комнате стало холодно.

На зеркале у стены на миг проступили следы копоти, будто оно вспоминало пожар. Я встала, подошла к камину и положила в огонь кусок хлеба, оставшийся с вечера. Пламя сначала шипнуло зелёным, потом стало ровнее.

– Я читаю, – сказала я дому. – Не надо показывать. Я читаю.

Комната будто выдохнула.

Я вернулась к письму.

“Я не знаю, хотел ли Даррен убить меня в ту ночь.

Иногда я думаю, что нет. Ему было бы выгоднее, если бы я жила и стала послушным ключом к Сердцу.

Но он хотел открыть дверь любой ценой.

А Сердце, разбуженное страхом ребёнка, болью женщины и солью, которую нельзя было использовать так, вспыхнуло.

Зелёное пламя не горело как обычное.

Оно искало.

Не дерево. Не ткань.

Кровь.

Тави был ближе всех.”

Я прижала ладонь ко рту.

Перед глазами встал мальчик с лошадкой. Бледный, молчаливый, хрипло произносящий: “Лиа”.

Он видел.

Не всё. Но достаточно, чтобы голос исчез на два года.

“Арен бросился к мальчику.

Я думала, что он хочет вытащить его. Может быть, так и было. Но пламя уже вошло в него. Не снаружи – внутрь. Он закричал, как человек, который слышит чужие голоса под кожей.

Рейнар пришёл слишком поздно и всё же раньше всех остальных.

Он увидел огонь. Увидел Тави у кадок. Увидел фигуру в дыму, которая держала мальчика.

Он бросился туда.

Я кричала, что это не Тави. Что мальчик за кадками.

Не знаю, услышал ли он.

Пламя подделало всё: голоса, тени, силуэты. Рейнар вытащил из огня того, кого считал ребёнком.

Он не знает, кого спас тогда вместо меня.”

Я перечитала последнюю строку.

Раз.

Другой.

Третий.

Слова из сна встали на место – и всё равно не становились понятными.

Кого он спас?

Если Тави был за кадками и потом его вынес брат Рейнара? Или Рейнар? В рассказах всё путалось. В дыму люди хватали не тех, спасали не там, находили не то.

“Того, кого считал ребёнком.”

Значит, кто-то был под личиной Тави?

Арен?

Или нечто, в которое вошло пламя?

Я листала дальше так быстро, что едва не порвала бумагу.

Третья страница была короче.

“Если я выживу, я расскажу ему сама.

Если нет – пусть правда найдёт ту, кто умеет слышать дом.

Арен не умер в огне. Я уверена. Пламя не убило его. Оно забрало.

Даррен знает это.

Кайр, возможно, тоже узнает однажды, если перестанет бояться документов больше людей.

Тави видел достаточно. Береги мальчика. Не вытаскивай правду из него силой. Она и так жила в нём, как заноза под сердцем.

Рейнару не верь, если он говорит, что виноват во всём.

Он виноват в своём молчании. В страхе. В гордости.

Но не в моей смерти.”

Я закрыла глаза.

И только тогда поняла, что плачу.

Тихо. Без рыданий. Просто слёзы текли по щекам, а я не вытирала.

За себя, наверное.

За неё.

За Рейнара, который два года нёс чужую ложь как собственный приговор.

За Тави.

Даже за Кайра, который запутался в страхе и бумагах.

Но больше всего – за эту женщину, которую все помнили такой красивой, что не оставили ей права быть слабой.

Я прочитала последнюю страницу.

“В стене южных покоев, за зеркалом с зелёной трещиной, я спрятала письма. Не все. Часть Даррен нашёл бы слишком легко.

Главное я оставила там, где он никогда не станет искать сам: в месте, которое презирает.

В кладовой.

У Горошины.

Если он ещё жив, дай ему сахар. Он любит делать вид, что ему всё равно, но у него мягкое сердце для существа, которое ворует ложки.

Там письмо с именем того, кто открыл оранжерею до меня.

И ещё одно – для Рейнара.

Я не смогла отдать ему его при жизни.

Прости меня за это.

Если я исчезну, ищи меня не в могиле, а в стекле.”

Письмо закончилось.

Я сидела неподвижно.

Слова “в стекле” как будто остались висеть перед глазами.

Стекольный дом у северной дороги.

Оранжерея.

Зеркало в южных покоях.

Разбитые панели.

Арен, которого “забрало” пламя.

Рейнар, спасший кого-то, кого считал ребёнком.

Я поднялась слишком резко. Комната качнулась, но я удержалась за край стола.

– Горошина, – позвала я.

Тишина.

– Я знаю, что ты здесь.

Из сундука раздалось возмущённое сопение.

– Не здесь.

– Тогда отзовись оттуда, где тебя нет.

Пауза.

Потом крышка сундука приподнялась, и из щели показались янтарные глаза.

– Ночью приличные хозяйки спят.

– А приличные духи не прячутся в белье.

– Оно мягкое.

– Элиана оставила тебе письмо.

Горошина замер.

Шерсть на нём, если это была шерсть, распушилась.

– Белая леди?

– Да.

– Она помнила?

В голосе пыльного духа впервые не было ни ехидства, ни ворчания.

Только маленькая, почти детская надежда.

– Помнила.

Он вылез из сундука полностью, спрыгнул на пол и подошёл ко мне. Медленно. Нехотя. Будто каждое движение выдавалось ему слишком дорого.

– Сахар есть?

Я чуть не рассмеялась сквозь слёзы.

– Есть.

На столике стояла маленькая сахарница. Я достала кусочек и положила перед ним.

Горошина взял его обеими лапками.

Не ел.

Просто держал.

– Она плакала в кладовой, – сказал он тихо. – Сидела между мукой и травами. Говорила: “Здесь хотя бы честно пахнет”. Горошина дал ей ложку.

– Зачем?

– Чтобы не пустая рука была.

Слёзы снова подступили к горлу.

– Ты сохранил письма?

Он насупился.

– Горошина хорошо хранит.

– Где?

– Там, где плохие руки не ищут.

– В кладовой?

– В ложках.

– Разумеется.

Он сунул сахар в рот, прожевал с таким видом, будто это не плата, а тяжкое бремя, потом направился к двери.

– Идём.

– Сейчас?

Он обернулся.

– Письма ночью будят меньше людей. Днём все мешают, спорят, командуют, носят сапоги.

В общем, логика была безупречная.

Я взяла шаль, письмо Элианы спрятала за корсаж, свечу зажгла от камина. Подумала о том, чтобы позвать Рейнара.

И остановилась.

Письмо для него.

Я не имела права читать его первой.

Но имела ли право идти в кладовую без него? После всего, что произошло? После того, как он сказал, что попробует не закрывать двери?

Если уйду тайком, это будет почти предательство.

Если разбужу его сейчас, он опять пойдёт впереди меня с огнём в глазах.

Я стояла посреди комнаты, сжимая свечу, и впервые за всё время не знала, что правильнее: независимость или доверие.

Горошина тяжело вздохнул.

– Дракона зови.

Я уставилась на него.

– Что?

– Шумный он. Страшный. Но его письмо. Не воруй чужую боль. Плохо пахнет.

Иногда невыносимо, когда пыльная кладовая тварь мудрее тебя.

Я вышла в коридор.

Стражник у двери вытянулся.

– Леди Лиара?

– Мне нужно к лорду Рейнару.

– Миледи, он велел вас не тревожить до утра.

Я посмотрела на него.

Он сглотнул.

– То есть… велел, чтобы вас не тревожили. Не чтобы вы…

– Вот именно.

Стражник посторонился.

Рейнара я нашла не в спальне.

В кабинете.

Конечно.

Он сидел за столом, над картами, документами и маленьким тёмным футляром, который я узнала сразу. В нём было кольцо Элианы. Рядом лежала пуговица Кайра, несколько квитанций и раскрытый лист с печатью Сорелей.

Он поднял голову, едва я вошла.

Сначала на лице промелькнуло раздражение. Потом тревога. Потом он увидел моё выражение, письмо в руке и Горошину, который важно прошествовал за мной по ковру.

– Что случилось?

– Элиана оставила письма.

Рейнар медленно встал.

– Где?

– В южных покоях. И ещё в кладовой. У Горошины.

Дух кладовой расправил плечи.

– Горошина хорошо хранит.

Рейнар, к его чести, не стал спорить с существом, которое могло прятать ложки и, вероятно, судьбы.

– Вы читали? – спросил он меня.

– Одно. Оно было адресовано мне.

Его взгляд потемнел.

– И?

Я подошла и положила письмо на стол.

– Она пишет, что вы не убили её.

Он застыл.

Так страшно, что я пожалела, что сказала это прямо.

Но, может, некоторые правды нужно говорить без занавесок.

– Лиара.

Голос почти исчез.

– Она пишет, что вы были неправы. Молчали. Закрывали её от Сердца. Боялись. Но не убили.

Он смотрел на бумагу так, будто она могла ударить его сильнее любого меча.

– Элиана писала это?

– Да.

Он не взял письмо.

Руки у него были сжаты в кулаки.

– Прочтите, – сказала я мягко.

– Не сейчас.

– Рейнар.

– Если я прочту сейчас, – сказал он глухо, – я могу потерять возможность думать.

Вот за это я его почти полюбила.

За то, что не притворился камнем.

– Тогда пойдём за остальными, – сказала я. – Там есть письмо для вас. Его я читать не буду.

Он поднял глаза.

– Вы могли бы.

– Могла. Но Горошина сказал не воровать чужую боль.

Дух довольно кивнул.

– Мудро сказал.

Рейнар вдруг тихо, совсем коротко рассмеялся. Смех вышел надломленным, почти болезненным.

– Мой дом воспитывает меня через кладовую пыль.

– Она старается.

Горошина возмутился:

– Не пыль. Дух хранения!

– Прошу прощения, – сказал Рейнар.

Горошина опешил.

Я тоже.

Дух моргнул.

– Принято, – буркнул он, явно не зная, что делать с уважением. – Идём, пока не передумал быть хорошим.

В кладовую мы шли втроём.

Нет, вчетвером – у дверей нас догнал Орин. Он был в расстёгнутом камзоле, с мечом в руке и выражением человека, который устал удивляться, но не может остановиться.

– Ночная прогулка в кладовую? – спросил он.

– За письмами первой жены, спрятанными в ложках, – сказала я.

Орин помолчал.

– Надо было догадаться.

Рейнар коротко взглянул на него.

– Ты с нами.

– Я уже понял, милорд.

Кладовая ночью была совсем другой.

Днём она ворчала припасами, пылью и ложками. Ночью в ней чувствовалась глубина. Как будто мешки с мукой, бочки, банки и связки трав были не запасами, а свидетелями. Они стояли молча, но помнили больше, чем многие люди.

Горошина шёл впереди, важный и лохматый.

– Не свистеть, – напомнил он.

Орин тихо сказал:

– Я и не собирался.

– Все так говорят.

Дух привёл нас к дальней полке, где стояли старые деревянные ящики с надписью “ложки праздничные, не брать без Марты”. Разумеется, именно туда Горошина залез с видом полноправного владельца.

Он долго копался, ворчал, отбрасывал ложки, одну прижал к груди и прошептал “красивая, моя”, потом наконец вытащил плоскую жестяную коробку.

Коробка была перевязана потемневшей зелёной тесьмой.

Рейнар не двигался.

Я тоже.

Орин молча проверил коридор за дверью.

Горошина поставил коробку на стол между мешками с мукой и банками тмина.

– Белая леди сказала: “Когда придёт та, что даст сахар и не испугается ложек”. Горошина ждал.

– Долго ждал, – сказала я.

Он пожал плечами.

– Дома долго ждут.

Рейнар протянул руку к коробке.

Замер.

Потом всё же взял.

Тесьма развязалась легко.

Внутри лежали три письма.

На первом было написано: “Рейнару.”

На втором: “Если Арен жив.”

На третьем: “Тому, кто открыл дверь.”

Рейнар взял своё письмо.

Руки у него не дрожали.

Хуже.

Они были слишком неподвижны.

– Я выйду, – сказала я.

Он поднял глаза.

– Нет.

– Это ваше письмо.

– Останьтесь.

Одно слово.

Не приказ.

Просьба.

Я осталась.

Рейнар развернул бумагу.

Читал молча.

Сначала лицо его не менялось. Потом жёсткость ушла. Потом что-то в нём треснуло так ясно, что я почти услышала.

Он закрыл глаза.

Письмо опустилось в его руке.

Я не спросила, что там.

Нельзя было.

Но он сам сказал. Не мне даже – кладовой, муке, старым ложкам, той женщине, которая уже не могла услышать иначе.

– Она просит прощения, что не поверила мне, когда я молчал ради неё.

Голос был низкий, сорванный.

– И пишет, что я был дураком, потому что молчание никогда не выглядит как любовь. Особенно для женщины, которую всю жизнь учили быть удобной.

Я не выдержала.

Подошла ближе.

Не коснулась. Просто встала рядом.

Рейнар посмотрел на письмо.

– Она говорит, что боялась не моей силы, а моей осторожности. Что я обращался с ней как со стеклом, пока Даррен обращался как с человеком, пусть и лгал.

Он усмехнулся.

Без звука.

– И просит, если когда-нибудь в этот дом придёт женщина, которую Сердце услышит, не закрывать её под предлогом защиты.

Я опустила глаза.

Горошина тихо шмыгнул носом.

Орин отвернулся.

В кладовой пахло тмином, мукой и старой болью, которую наконец достали из ящика.

Рейнар сложил письмо.

Очень осторожно.

– Я должен был услышать это раньше.

– Может быть.

– Вы не будете спорить?

– Нет.

Он посмотрел на меня.

– Почему?

– Потому что иногда вина справедлива. Главное – не делать из неё дом и не переселяться туда навсегда.

Рейнар долго смотрел на меня.

Потом взял второе письмо.

“Если Арен жив.”

– Это нужно читать всем, – сказал Орин.

– Не всем, – ответил Рейнар. – Нам.

Он развернул.

Письмо было коротким.

Рейнар прочитал вслух:

“Арен, если ты жив и если в тебе ещё осталось твоё имя, прости.

Ты пытался остановить меня. Я не слушала.

Если пламя забрало тебя не целиком, держись за то, что помнишь: запах мокрой земли после дождя, белую гортензию у восточной стены, старую песню, которую ты пел, когда обрезал лозы.

Даррен будет говорить, что ты чудовище. Возможно, ты сам ему поверишь.

Не верь.

Чудовищами становятся не те, кого сожгло пламя, а те, кто кормит его чужим страхом.”

Рейнар замолчал.

Я почувствовала, как по коже прошёл холод.

– Он изменён, – сказал Орин.

– Да, – ответил Рейнар.

– Сердцем?

– Больным Сердцем. Пламенем, солью и страхом.

Горошина сжался на краю стола.

– Человек-стекло, – прошептал он.

Мы все повернулись к нему.

– Что? – спросила я.

Горошина спрятался за коробкой, но нос остался виден.

– Горошина видел. После огня. В кладовую приходил. Не ногами. Тенью. Звенел. Плакал стеклом. Просил соль. Горошина не дал.

– Когда?

– Много ночей назад. Потом меньше. Потом совсем ушёл.

– Куда?

– Где делают стекло. Где дом без хлеба.

Стекольный дом у северной дороги.

Рейнар сжал письмо.

– Он там.

– Или был, – сказал Орин.

Я посмотрела на третье письмо.

“Тому, кто открыл дверь.”

Не имя.

Почему не имя?

Рейнар взял его.

Развернул.

И на этот раз побледнел ещё до того, как дочитал первую строку.

– Что? – спросила я.

Он молча положил письмо на стол.

Я увидела подпись внизу раньше текста.

Не Даррен.

Не Кайр.

Не Арен.

“Ларс Виттен.”

Бывший управляющий.

Тот, чьё тело якобы нашли в пожаре.

Тот, кто вёл честные книги.

Тот, кто должен был быть мёртв.

Я прочитала первую строку.

“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”

В кладовой стало так тихо, что я услышала, как в банке с сушёной мятой шевельнулся воздух.

Рейнар медленно произнёс:

– Ларс открыл оранжерею.

Орин выругался.

Горошина спрятался полностью.

А я смотрела на письмо и понимала: мёртвых в этой истории становилось всё меньше.

И от этого она делалась только страшнее.