Текст книги "Ненужная вторая жена Изумрудного дракона (СИ)"

Автор книги: Ангелина Сантос

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)

Глава 11. Праздник первого хлеба

Записку Элианы читали трижды.

Сначала Рейнар.

Потом я.

Потом Орин, потому что у мужчин, которые привыкли носить меч, есть странная вера: если посмотреть на плохую новость суровым взглядом, она станет менее плохой.

Не стала.

“Если пламя снова придёт за мальчиком, ищите того, кто кормит его страхом.”

Почерк был неровный, местами почти сорванный. Но подпись внизу – чёткая. “Элиана.” Так подписываются не в письмах к мужу и не в записках для служанок. Так оставляют свидетельство, если не уверены, что доживут до утра.

Рейнар держал записку осторожно, будто она могла рассыпаться. Хотя рассыпался, кажется, он сам.

Я смотрела на его пальцы. На тонкие следы чешуи, ещё не ушедшие после огня. На обожжённый край рукава. На зелёную прожилку у запястья.

– Она знала, – сказал Орин.

Рейнар не поднял глаз.

– Да.

– О Тави?

– Да.

Односложные ответы. Каменные. За ними уже поднималось то, чего я боялась больше его ярости: холодное решение всё взять на себя. Запереть мальчика, выставить стражу, закрыть оранжерею, выгнать меня из расследования, сжать дом в кулаке и ждать, когда враг сам придёт на клык.

Я знала таких мужчин.

Они называли это защитой.

Женщины потом называли это клеткой.

– Рейнар, – сказала я.

Он не услышал. Или сделал вид.

– Орин, удвоить стражу у детского крыла. Проверить все защитные склады. Изумрудную соль пересчитать лично. Кайра держать под наблюдением. Даррена не выпускать за пределы гостевого этажа.

– А если спросит причину?

– Пусть спросит.

– Рейнар.

Он наконец посмотрел на меня.

– Что?

– Не делайте из Тави пленника.

Лицо сразу закрылось.

– Его едва не убили.

– Именно поэтому ему нельзя проснуться в доме, где все снова говорят шёпотом и ходят вокруг него как вокруг хрустального кубка.

– Он ребёнок.

– Он ребёнок, который сам намочил ткань, лёг ниже дыма и дождался помощи. Не превращайте его смелость в болезнь.

Орин у шкафа тихо кашлянул. Не от дыма. Скорее чтобы предупредить меня: осторожнее.

Поздно.

Я и так знала, что иду по тонкому льду. Просто в Грейнхольме под этим льдом слишком часто прятали живых людей.

Рейнар шагнул ко мне.

– Если бы вы не погасили контур, я бы потерял его.

– Если бы вы вошли первым, потеряли бы больше.

– Поэтому я должен слушать ваши советы?

– Нет. Поэтому вы должны помнить, что страх уже пытались использовать против вас. Не кормите его сами.

Его глаза вспыхнули.

На миг мне показалось – сейчас сорвётся.

Но он только сжал записку, спохватился и сразу разжал пальцы, чтобы не помять бумагу.

– Вы говорите так, будто всё просто.

– Нет. Я говорю так, потому что всё сложно, а простые ошибки сейчас опаснее любых проклятий.

Орин отвернулся. Кажется, улыбнулся.

Рейнар заметил, конечно.

– Капитан?

– Я молчу.

– Ваше молчание сегодня особенно громкое.

– Это от уважения, милорд.

– К кому?

Орин посмотрел на меня.

– К здравому смыслу, который почему-то пришёл в замок в свадебном платье и с ожогом на руке.

Я фыркнула раньше, чем успела сохранить достоинство.

Рейнар бросил на нас обоих взгляд, но гнев в нём уже потускнел. Осталась усталость. Тяжёлая, почти физическая.

– Что вы предлагаете? – спросил он.

Я посмотрела на обгоревшую игровую, на силуэт женщины в свадебном платье на стене, на шкаф с гербом Сорелей, на записку Элианы.

А потом вспомнила, как пел огонь.

Не тогда, когда мы кричали.

Когда запели женщины.

– Завтра нужно устроить праздник, – сказала я.

Рейнар молчал.

Орин тоже.

Даже обугленная комната будто задумалась.

– Праздник, – повторил Рейнар.

– Да.

– После пожара.

– После пожара особенно.

– Лиара.

– Не бал. Не пир для гостей. Старый домашний праздник. Первый хлеб. Марта говорила, что в северных домах его устраивали, когда после беды снова поднималась опара. Хлеб делили между всеми, кто живёт под крышей. Слуги, стража, дети, хозяева. Дом должен почувствовать, что его не только боятся.

Орин потёр подбородок.

– Праздник первого хлеба давно не проводили.

– Сколько?

Он взглянул на Рейнара.

Тот ответил глухо:

– С года смерти Элианы.

Конечно.

Я так и думала.

– Значит, пора.

– Вы предлагаете устроить пир, пока в замке убийца?

– Я предлагаю собрать всех в одном месте, где люди едят, говорят и смотрят друг на друга. Прячущийся враг любит тишину. Давайте дадим ему шум.

Рейнар смотрел на меня долго.

– И это всё?

– Нет. Ещё Тави проснётся и увидит, что дом живёт. Не горит. Не шепчет по углам. Живёт. Это важно.

Он отвёл взгляд к силуэту на стене.

– Вы правда думаете, хлеб может помочь?

– Хлеб уже помогал.

Орин сказал:

– Огонь слушал песню.

– Дом слушал, – поправила я. – Огонь просто вспомнил, что он часть дома.

В коридоре послышались шаги. Марта вошла без стука, с закатанными рукавами и выражением женщины, которая уже знает, что ей скажут глупость, но готова её пережить.

– Мальчик спит. Дышит ровно. Если никто не будет над ним рыдать и дёргать, к утру попросит есть.

– Хорошо, – сказал Рейнар.

– Вам бы тоже сесть, милорд. Вы бледный как недопечённый пирог.

– Марта.

– Что? Пирог хоть можно допечь.

Орин тихо хмыкнул.

Я повернулась к ней:

– Завтра устроим праздник первого хлеба.

Марта перестала ругаться.

Вот совсем.

Это было так странно, что я насторожилась.

– Что вы сказали?

– Праздник первого хлеба. Вы знаете обряд?

Она смотрела на меня так, будто я достала из кармана не предложение, а кость её матери.

– Знаю.

– Поможете?

– Нет.

Ответ ударил неожиданно.

– Почему?

Марта резко отвернулась к обугленной стене.

– Потому что это не игрушки, миледи. Не красивый обычай для поднятия настроения. Первый хлеб зовёт дом к столу. Всех. Живых, мёртвых, забытых, обиженных. Если дом болен, праздник может поднять больше, чем вам понравится.

– Уже поднялось.

– Не всё.

Рейнар тихо сказал:

– Марта права.

Я перевела взгляд на него.

Он продолжил:

– Первый хлеб – не просто еда. Это признание хозяйки.

Слово повисло в комнате.

Хозяйки.

Я почувствовала, как у меня похолодели пальцы.

– Признание кем?

– Домом. Людьми. Очагами. Родом.

– Но я…

– Вторая жена без закреплённого статуса, – сухо закончила Марта. – Да, спасибо господину Норну за бумажную пакость. Вот поэтому и опасно.

– Если праздник примут? – спросил Орин.

Марта посмотрела на него.

– Тогда Грейнхольм назовёт её хозяйкой громче, чем все ваши печати. И тем, кто считал её временной, это очень не понравится.

Даррен.

Кайр.

Возможно, ещё кто-то, чьего имени мы не знали.

Я медленно вдохнула.

– А если не примут?

– Хлеб не поднимется, – сказала Марта. – Очаг погаснет. Дом покажет, что женщина не его. После такого лучше собирать сундуки.

Рейнар резко сказал:

– Нет.

Все посмотрели на него.

Он стоял у обгоревшей стены, с запиской Элианы в руке, и выглядел так, будто сам удивился собственному голосу.

– Нет, – повторил он уже тише. – Мы не будем ставить Лиару под удар ради обряда.

Лиару.

Не леди Лиару.

Не жену.

Меня.

Это было бы почти приятно, если бы не злило.

– Вы уже поставили меня под удар, когда женились, – сказала я.

Он вскинул глаза.

– Я?

– Да. И мой род. И договор. И тот, кто подменил счета. И тот, кто поджёг детское крыло. И я сама, когда вошла в оранжерею. Мы все очень заняты тем, что ставим меня под удар. Давайте хотя бы сделаем это с пользой.

Марта тихо выругалась себе под нос.

Орин сказал:

– В этом есть смысл.

Рейнар не посмотрел на него.

– Не помогает, капитан.

– Я знаю.

Я подошла ближе к Рейнару.

Пламя от ближайшей лампы отразилось в его глазах. Не злое. Тревожное.

– Тави сказал моё имя, – сказала я тихо. – Не потому что я особенная. Потому что в момент огня он услышал не приказ, не страх, не тишину. Песню. Хлеб. Дом. Ему нужно проснуться в этом. Нам всем нужно.

Он долго молчал.

– Вы не понимаете, что просите.

– Понимаю. Я прошу дать дому повод жить.

Марта шумно выдохнула.

– Завтра до рассвета надо ставить тесто.

Я повернулась к ней.

– Значит, поможете?

– Нет, – буркнула она. – Я буду командовать. Помогать будете вы.

Утро началось с муки.

Её принесли из кладовой ещё до рассвета. Не из тех мешков, что стояли ближе, а из дальних, которые Горошина, как оказалось, прятал “от глупых рук”. Пыльный дух явился сам, сидя верхом на мешке с таким видом, будто лично выиграл войну за урожай.

– Эта, – заявил он.

Марта поставила руки в бока.

– Я эту муку берегла на зимние пироги.

– Праздник, – сказал Горошина. – Не жадничать.

– Ах ты пыльная кочка…

– Не хозяйка, – сказал он мне, не глядя. – Но хлебу можно.

– Благодарю, кажется.

– Не благодари. Мука хорошая, ты можешь испортить.

После чего он исчез между мешками, оставив после себя след из пыли и чувство, что меня только что благословили самым неласковым способом.

На кухне кипела работа.

Не суета – именно работа. Та особая, плотная, почти музыкальная, когда каждый знает своё место, но всё равно ругается для порядка. Марта командовала как полководец: Бран носил дрова, Пинна перебирала ягоды, Сивка чистила яблоки, две старшие горничные, вчера страдавшие спиной и жаром, сегодня вдруг выздоровели и терли столы с таким усердием, будто надеялись стереть собственную трусость.

Марта заметила и не упустила.

– Рада, ты так трёшь лавку, будто вчера не пряталась от новой леди под одеялом.

Рада покраснела.

– Я не пряталась.

– Ага. Одеяло само на тебя напало.

Кухня прыснула смехом.

Я стояла у самого большого стола, закатав рукава. Обожжённая рука была перевязана, пальцы слушались плохо, но Марта разрешила мне только “главное касание”, как она выразилась. Всё тяжёлое делали другие.

– Первый хлеб не мнут злостью, – сказала она. – А вы сегодня на всех злитесь.

– Не на всех.

– На кого не злитесь?

Я подумала.

– На Тави. На Сивку. На Горошину, возможно.

С верхней балки донеслось:

– Слышу.

Марта ткнула пальцем в потолок.

– А ну с балок слезь! В тесто пыль насыплешь!

– Я пыль и есть.

– Вот именно!

Сивка смеялась, прикрывая рот ладонью. Она смеялась чаще с тех пор, как Тави заговорил. Будто одно его слово разрешило всем не ждать беды каждую минуту.

Тави утром действительно попросил есть.

Не сразу. Сначала открыл глаза, закашлялся, увидел Рейнара рядом и хрипло спросил:

– Лиа?

Рейнар, как мне потом рассказала Сивка, на этом слове выглядел одновременно счастливым, раненым и смертельно ревнивым к человеку с ожогом на ладони.

Меня к Тави пустили после отвара, мази и обещания Марте не падать.

Он лежал в тёплой комнате у кухни, укрытый до подбородка, бледный, с подпаленной прядью у виска и деревянной лошадкой на подушке. Когда я вошла, он повернул голову.

– Лиа, – сказал он снова.

Я села рядом так, будто это обычное дело, хотя внутри у меня всё сжалось.

– Я слышала, ты решил начать говорить с моего имени. Хороший выбор, но Марта обидится.

Он посмотрел в сторону кухни.

– Марта… страшная.

– Очень. Поэтому ешь всё, что даст.

Его губы дрогнули.

– Дядя… плакал?

Я замерла.

За моей спиной Рейнар, стоявший у окна, стал каменным.

Я не посмотрела на него.

– Почти, – сказала я честно. – Но он дракон. У них это называется “грозно молчал”.

Тави задумался.

– Он… боялся.

– Да.

– Из-за меня.

– За тебя.

Мальчик долго смотрел на лошадку.

– Я не хотел идти.

Рейнар шагнул к кровати.

– Кто тебя позвал?

Тави зажмурился.

Я подняла руку, останавливая Рейнара. К моему удивлению, он остановился.

– Не сейчас, – сказала я.

Мальчик открыл глаза.

– Песня, – прошептал он. – Как мама пела. Но не мама. Из окна.

Я почувствовала, как холод проходит от затылка к спине.

– Ты пошёл на песню?

Он кивнул.

Рейнар закрыл глаза.

Ловушка была ещё хуже, чем мы думали.

Не просто соль. Не просто огонь.

Чужой голос матери.

– Сегодня будет настоящий хлеб, – сказала я Тави, потому что иногда нельзя сразу вытаскивать из ребёнка нож, сначала надо дать ему руку. – И настоящий праздник. Ты сможешь прийти, если Марта разрешит.

– Марта разрешит?

Из кухни донеслось:

– Марта всё слышит! Марта подумает!

Тави почти улыбнулся.

Теперь, стоя за кухонным столом, я вспоминала его слабую улыбку и вкладывала её в тесто.

Марта принесла старую деревянную миску.

– Эту.

Миска была тёмная, гладкая от времени. На краю вырезаны маленькие листья.

– Чья?

– Леди Майры. Потом её дочери. Потом хозяйки до Элианы. Элиана ни разу ею не пользовалась.

– Почему?

Марта пожала плечами.

– Сказала, слишком простая.

Но в голосе не было осуждения. Только грусть.

Я провела пальцами по краю миски.

Дерево было тёплым.

– Она боялась, – сказала я.

Марта посмотрела на меня.

– Элиана?

– Да.

Кухарка помолчала.

– Боялась. И мы ей не помогли.

Никто не ответил.

Даже шум кухни на миг стал тише.

Потом Марта резко хлопнула ладонями:

– Ну что встали как на поминках? Муку сюда! Опару не ждать до старости!

Мы начали.

Вода была тёплая, но не горячая. Дрожжи – живые. Мука – та самая, спрятанная Горошиной, лёгкая, с ореховым запахом. Соль – обычная, чистая. Немного мёда. Немного масла. И крошка вчерашнего хлеба, спасённого из пожара, – как память, что огонь не всё забирает.

Я опустила руку в миску.

Перевязанная ладонь заныла, но боль была терпимой.

Марта встала рядом.

– Не давите. Слушайте.

– Я знаю.

– Знаете она. Все вы знаете, пока тесто не обидится.

– Тесто обижается?

– Всё обижается, если его мять без уважения.

Я улыбнулась.

И стала месить.

Сначала тесто было липким, непослушным, тяжёлым. Оно цеплялось за пальцы, тянулось, будто не хотело становиться единым. Я не торопилась. Складывала, поворачивала, мягко нажимала. Сивка подсыпала муку. Марта следила. Горошина где-то сверху бурчал, что “слишком много” и “теперь мало”.

Постепенно тесто ожило.

Под ладонями появилось дыхание.

Не магия – или, может, именно она в самой простой своей форме. Живое тепло, которое приходит, когда мука, вода, соль и руки соглашаются друг с другом.

– Ну вот, – прошептала я.

Очаг вспыхнул золотом.

Не зелёным.

Золотом.

На кухне все замерли.

Пламя поднялось высоко, но не страшно. Оно осветило медные кастрюли, лица слуг, седую косу Марты, рыжую прядь Сивки, пыльную морду Горошины на балке. На миг кухня стала не помещением, а сердцем.

И сердце билось.

– Принимает, – сказала Марта тихо.

Я не спросила, кто именно.

Дом.

Очаг.

Хлеб.

Может быть, всё вместе.

К полудню о празднике знал весь замок.

Не потому, что кто-то объявил официально. В Грейнхольме новости распространялись странно: через лестницы, ведра, щели в дверях, кухонные запахи и маленьких духов, которые делали вид, что не слушают, но потом знали всё первыми.

Слуги сначала не верили.

– Правда праздник? – спросил Бран у Сивки.

– Правда.

– А если милорд передумает?

– Не передумает.

– А если госпожа Марта передумает?

– Тогда мы все умрём до праздника.

– Логично.

Рейнар появился на кухне ближе к полудню.

Сразу стало тише. Не мёртво-тихо, как раньше, а настороженно. Он это заметил. И, кажется, впервые понял разницу.

На нём был тёмный камзол без лишней роскоши, но с изумрудной застёжкой. Волосы убраны, лицо спокойное. Только у глаз залегли тени после бессонной ночи.

– Милорд, – сказала Марта. – Если пришли мешаться, уходите.

– Пришёл спросить, чем помочь.

На кухне уронили ложку.

Горошина свесился с балки так низко, что чуть не упал.

Я тоже посмотрела на Рейнара.

Он выдержал наши взгляды с достоинством человека, который готов сражаться с чудовищем, но не уверен, что переживёт кухню.

– Помочь? – переспросила Марта.

– Да.

– Вы умеете чистить яблоки?

– Нет.

– Значит, научитесь.

Орин, появившийся в дверях за его спиной, застыл с таким счастливым лицом, что я чуть не рассмеялась.

Рейнар медленно повернулся к нему.

– Капитан, вам тоже найдут нож.

– Я так и думал, милорд.

Так Изумрудный дракон сел за кухонный стол чистить яблоки.

Сначала дело шло плохо.

Очень.

Он держал нож как оружие, яблоко как подозреваемого, а кожуру снимал такими толстыми полосами, будто хотел лишить плод наследства.

Марта смотрела минуты две.

Потом не выдержала:

– Да кто ж так яблоки калечит!

– Я.

– Вижу. Дайте сюда.

Она встала рядом с ним, взяла другое яблоко и показала: тонко, по кругу, не спеша.

– Женщины в этом доме слишком часто учат меня вещам, к которым я не готов, – произнёс Рейнар.

– Это называется жизнь, милорд, – сказала Марта. – Привыкайте.

Сивка прыснула.

Рейнар посмотрел на меня.

– Не смейтесь.

– Я держусь.

– Плохо.

– Потому что вы чистите яблоко так, будто оно должно признаться.

– Оно сопротивляется.

– Какое дерзкое яблоко.

Он всё-таки улыбнулся.

На этот раз заметно.

И кухня увидела.

Это было страннее зелёного огня. Люди будто не знали, что делать с улыбающимся Рейнаром. Пинна покраснела. Бран открыл рот. Марта быстро отвернулась к печи, но я заметила, что плечи у неё дрогнули.

Дом заметил тоже.

Где-то в стене щёлкнуло. Не тревожно. Почти довольно.

Даррен Сорель не пришёл на кухню.

Конечно.

Он прислал записку с сожалением, что “не сможет присутствовать при приготовлении из-за усталости после дороги”, но “с удовольствием присоединится к праздничному столу”.

Марта прочитала и сказала:

– Усталость у него, бедного. От улыбок, наверное, лицо болит.

Орин забрал записку.

– Я поставлю стражу у его покоев.

– Поставьте. И яблоко ему не давайте.

– Почему?

– Жалко яблоко.

Кайр Норн тоже не появился. Рейнар велел держать его под присмотром в кабинете до выяснения всех счетов, но не запирать. Я не знала, правильно ли это. Кайр был виноват во многом, но не во всём. И пока неясно было, где заканчивается его страх и начинается чужая рука.

Ближе к вечеру Тави вынесли в тёплую комнату у кухни.

Не на праздник ещё. Просто ближе к людям.

Он сидел в кресле, укутанный пледом, с деревянной лошадкой на коленях. Бледный, серьёзный, но глаза уже не были пустыми. Рейнар подошёл к нему с тарелкой яблочных долек, очищенных собственноручно.

Тави посмотрел на неровные куски.

Потом на дядю.

– Ты… сам?

Рейнар кивнул.

– Да.

Тави взял одну дольку.

Осмотрел.

– Толстая.

Орин из-за спины кашлянул так громко, что это было уже почти предательство.

Рейнар сказал:

– Я учился.

Тави съел яблоко.

– Вкусно.

И всё.

Рейнар выглядел так, будто ему пожаловали королевство.

К вечеру длинные столы поставили в большом внутреннем зале рядом с кухней. Не в главной столовой. Я настояла. Праздник первого хлеба не должен был проходить там, где люди сидят по рангу и боятся лишний раз вдохнуть. Здесь пахло дровами, тестом, тушёным мясом, сушёными травами и живыми людьми.

На столы постелили льняные скатерти. Поставили свечи. Принесли кувшины с морсом, горшки с жарким, сыр, мёд, яблоки, масло, соленья, пироги с капустой и грибами. Но в центре стола оставили место.

Для первого хлеба.

Он ещё был в печи.

И все ждали.

Это ожидание оказалось важнее любого обряда. В зале собрались слуги, стража, прачки, поварята, конюхи, старшие горничные, лакеи, несколько мастеровых, Орин, Асмера, Рейнар, Тави в кресле у огня, я и даже Горошина, который сидел на балке и делал вид, что он украшение.

Люди сначала не знали, как себя вести.

Слуги шептались: можно ли садиться рядом со стражниками, можно ли есть до господ, можно ли смеяться. Потом Марта вышла с половником, ударила им по столу и объявила:

– Кто будет сидеть как на похоронах, тому я сама положу добавки. Много.

Это помогло.

Люди начали рассаживаться.

Асмера подозвала меня к себе.

– Девочка.

Я наклонилась.

– Да?

– Боишься?

– Да.

– Правильно. Бесстрашные женщины быстро становятся легендами и плохо заканчивают. Бойся, но не отдавай страх тем, кто голоден до него.

Я вспомнила записку Элианы.

Того, кто кормит огонь страхом.

– Вы знаете, кто это? – спросила я тихо.

– Знаю, что это не один человек.

Я посмотрела на неё.

– Что это значит?

– Любое пламя кто-то зажигает, кто-то кормит, а кто-то годами делает вид, что не видит дыма.

Ответ оказался страшнее имени.

В зал вошёл Даррен.

Тотчас стало холоднее.

Не на самом деле, наверное. Но голоса чуть приглушились. Сивка перестала смеяться. Тави в кресле сжался, и Рейнар сразу оказался рядом, положив руку на спинку его кресла.

Даррен выглядел безупречно. Светлые волосы, тёмно-синий камзол, серебряная вышивка, мягкая усталая улыбка. Словно это не в его гербовой шкатулке нашли предупреждение Элианы.

– Как трогательно, – сказал он, оглядывая зал. – Я почти забыл, что в Грейнхольме когда-то умели праздновать.

Марта пробормотала рядом со мной:

– А я почти забыла, как хочется в кого-нибудь бросить горячим горшком.

– Не сейчас.

– Я и говорю – почти.

Даррен подошёл к Рейнару.

– Дорогой мой, мне сказали, ночью был пожар. Какой ужас. Почему меня не разбудили?

Рейнар смотрел на него без выражения.

– Мы справились.

– Тави? – Даррен повернулся к мальчику. – Бедный ребёнок. Ты цел?

Тави прижал лошадку к себе.

Не ответил.

Даррен сделал печальное лицо.

– Всё ещё молчит?

– Нет, – сказал Тави.

Тихо.

Хрипло.

Но сказал.

Даррен замер.

Всего на миг.

Потом улыбнулся шире.

– Какое чудо.

– Да, – произнёс Рейнар. – Чудо.

В этом слове была такая сталь, что даже я почувствовала её на языке.

Даррен быстро овладел собой.

– Тогда сегодняшний праздник особенно уместен.

– Мы тоже так решили, – сказала я.

Он повернулся ко мне.

– Ах, леди Лиара. Конечно. Полагаю, это ваша идея?

– В Грейнхольме идеи теперь тоже надо утверждать у дома Сорель?

– Что вы. Я просто восхищён вашей способностью менять старые порядки.

– Старые порядки в последнее время плохо пахли.

Кто-то из служанок тихо фыркнул и тут же спрятался за кружкой.

Даррен улыбался.

Но глаза стали холодными.

– Осторожнее, леди. Иногда то, что кажется вам застоем, на самом деле равновесие.

– Если равновесие держится на детском страхе и закрытых дверях, пусть падает.

Рейнар шагнул ближе.

Не чтобы остановить меня.

Чтобы встать рядом.

Даррен заметил.

Конечно заметил.

В этот момент двери кухни распахнулись.

Марта вышла первой.

За ней Бран и Пинна несли большую деревянную доску. На ней лежал хлеб.

Первый хлеб.

Большой круглый каравай с золотой коркой, чуть припудренной мукой. По краю – надрезы в форме листьев. В центре – маленький знак очага: круг и пламя. От него шёл такой запах, что зал перестал дышать.

Тёплый хлеб.

Живой хлеб.

Хлеб, который поднялся в доме, где два года поднимались только страх и дым.

Марта поставила доску в центр стола.

– Ну? – сказала она, глядя на меня. – Чего встали? Режьте.

– Я?

– А кто? Даррен Сорель, что ли?

Даррен чуть приподнял бровь.

Я подошла к столу.

Сердце колотилось так, будто я не каравай собиралась резать, а заключать новый брак. Возможно, так оно и было. Только не с мужчиной.

С домом.

Рейнар вдруг протянул мне нож.

Не обычный кухонный.

Старый хозяйский нож для хлеба. Тёмная рукоять, потемневшее серебро, изумрудный лист у основания лезвия. Я уже видела такой на портрете леди Майры в галерее.

– Откуда…

– Из родовой кладовой, – сказал Рейнар. – Им режут первый хлеб хозяйки Грейнхольма.

В зале стало тихо.

Я смотрела на нож в его руке.

Потом на него.

– Рейнар.

– Возьмите.

– Вы понимаете, что делаете?

– Да.

Но в его глазах была не уверенность.

Выбор.

А это важнее.

Я взяла нож.

Серебро не почернело.

Наоборот, изумрудный лист у основания лезвия тихо вспыхнул.

По залу прошёл шёпот.

Горошина на балке пискнул:

– Хлебу можно.

Марта вытерла глаза краем фартука и тут же сделала вид, что это мука.

Я разрезала каравай.

Корка хрустнула. Пар поднялся мягким облаком. Внутри хлеб был ровный, светлый, пористый, тёплый. Не идеальный для столичного пекаря, наверное. Но для Грейнхольма – невозможный.

Первый кусок я положила на маленькое блюдце у очага.

– Дому, – сказала я.

Пламя вспыхнуло золотом.

Второй кусок протянула Тави.

– Тем, кто возвращается.

Мальчик взял хлеб обеими руками. Откусил. Зажмурился.

– Вкусно, – сказал он.

Кто-то всхлипнул.

Третий кусок я подала Марте.

– Тем, кто кормит.

– Ох, не начинайте, – буркнула она, но хлеб взяла.

Четвёртый – Асмере.

– Тем, кто помнит.

Старуха коснулась моей руки.

– Не всё помнить надо вслух, девочка. Но сегодня можно.

Пятый я отдала Рейнару.

Не знала, что сказать.

Он тоже не знал.

Мы стояли друг напротив друга, и вдруг весь зал, все свечи, все взгляды ушли куда-то далеко. Остались его рука, моя рука и кусок хлеба между нами.

– Тем, кто остаётся, – сказала я наконец.

Он взял хлеб.

Пальцы коснулись моих.

Тепло прошло по коже так резко, что я чуть не отдёрнула руку.

Рейнар тоже почувствовал. Я увидела по глазам.

Потом он поднял хлеб и откусил.

И только после этого зал зашумел.

Люди начали есть. Сначала осторожно, потом смелее. Кто-то смеялся. Кто-то плакал, не скрываясь. Марта ругалась, что все стоят столбом вместо того, чтобы брать масло. Орин спорил с конюхом о том, кто достоин большего куска пирога. Сивка носилась с кувшином морса, красная и счастливая. Пинна пыталась угостить Горошину, а тот требовал “кусок без чужих пальцев”.

Даррен ел мало.

Я видела.

Он взял кусок хлеба, но почти не тронул. Сидел рядом с Кайром, которого всё-таки привели под надзором, и говорил с ним тихо. Кайр отвечал ещё тише. Разглядеть выражение его лица было трудно, но плечи у управляющего были напряжены.

– Вы видите? – спросил Рейнар рядом.

Я не повернулась.

– Даррена и Кайра? Да.

– Что думаете?

– Что один умеет давить, а другой давно привык прогибаться.

– Кайр не слабый.

– Слабость тут ни при чём. Иногда человек держится прямо, пока не поймёт, что на его спине уже сидят.

Рейнар молчал.

Потом сказал:

– Вы слишком часто видите людей точно.

– Это не талант. Это привычка тех, кого редко слушали. Приходится смотреть.

Он взглянул на меня.

– Я слушаю.

Слова были тихие.

И слишком важные для шумного зала.

Я не успела ответить.

Потому что Тави позвал:

– Лиа!

Он сидел у огня, держа хлеб в одной руке и лошадку в другой.

– Иди.

Я подошла.

– Что такое?

– Лошадке тоже?

– Хлеб?

Он кивнул.

– Она была в огне.

– Значит, заслужила.

Я отломила маленькую крошку и положила перед деревянной мордой. Тави смотрел серьёзно. Рейнар – тоже. Потом мальчик вдруг протянул лошадку дяде.

– Починишь?

Рейнар замер.

– Я?

– Ты раньше… делал.

Он сказал это медленно, с паузами, но каждое слово было живым.

Рейнар взял игрушку.

Так осторожно, будто Тави протянул ему не дерево, а собственное сердце.

– Починю.

Тави кивнул.

– С Лиа.

Вот тут Рейнар посмотрел на меня.

Я почему-то почувствовала, как щеки теплеют.

– С Лиа, – согласился он.

Ночь становилась мягче.

Праздник первого хлеба действительно что-то изменил. Не всё. Конечно, нет. Даррен всё ещё сидел за столом. Кайр всё ещё прятал глаза. Арен Витт всё ещё был жив где-то за пределами правды. В доме оставались запертые двери, сгоревшие письма, призраки и тот, кто кормил пламя страхом.

Но люди в зале смеялись.

И это было не мелочью.

В Грейнхольме смех звучал как вызов.

Ближе к концу вечера Марта принесла к столу маленькие пирожки с брусникой. Те самые, что остались от начинки. Я уже почти не могла есть, но один взяла. Слишком хорошо пах.

– Осторожно, горячие, – сказала Сивка, ставя рядом кружку травяного чая.

– Спасибо.

– Это с чабрецом, как вы любите.

Я удивлённо подняла глаза.

– Откуда ты знаешь?

Сивка смутилась.

– Милорд сказал.

Я медленно повернулась.

Рейнар стоял у окна, разговаривая с Орином. Или делая вид. Потому что, когда я посмотрела, он сразу отвёл взгляд.

Ну конечно.

Приказывать он умел.

Помнить чай – тоже.

Сложный мужчина.

Я взяла кружку.

Запах был правильный: чабрец, мёд, чуть-чуть сушёного яблока. Не мята. Мяту я не любила, потому что от неё у меня болела голова.

Рейнар запомнил.

Не знаю, когда я сказала. Может, за завтраком. Может, Сивке. Может, Марте. Но он узнал.

И почему-то это оказалось опаснее поцелуя.

Я сделала глоток.

Чай был тёплым.

Хорошим.

Потом на языке появилась горечь.

Слабая.

Чужая.

Не чабрец. Не яблоко. Не мёд.

Я замерла.

Кружка ещё была у губ.

Вокруг смеялись, разговаривали, делили последние куски пирога. Тави сонно кивал у огня. Марта ругалась на Брана. Даррен поднял бокал, не сводя с меня глаз.

Горечь стала сильнее.

Внутри ладони, той самой обожжённой, резко вспыхнули зелёные линии.

Кружка выпала из моих пальцев и разбилась о пол.

Рейнар обернулся первым.

– Лиара?

Я хотела ответить, но язык вдруг онемел.

Воздуха стало мало.

Очень мало.

Последнее, что я увидела, прежде чем пол пошёл навстречу, – как золотой огонь в очаге вспыхнул ядовито-зелёным.

А Даррен Сорель наконец перестал улыбаться.