Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 28 страниц)

Глава 7. Келюч

30 ноября 1990 года, и дальше до самой весны 1991

Дела людей.

– Давайте, давайте! Заходите, Виктор Иванович! Ваш выстрел первый, не извольте сомневаться.

– А откуда он вылезет-то, зверюга? – вальяжно, громким начальственным баритончиком проговорил холеный, пожилой, проходя, куда ему сказали.

– А вон оттуда… Видите, черная дырка в снегу?

Холеный, лощеный кивнул.

– Там сейчас мы шуровать начнем… вот этим стволиком. Ванюша!

Тот, кого позвали, обернулся, глядя на начальство, потряс в воздухе стволом березки, и холеный опять кивнул.

– А страховать я буду сам, и Николай Леонидович.

– В смысле, вы будете стоять, контролировать ситуацию? Так, Никита Станиславович?

– Не совсем, Виктор Иванович… Не совсем. Вы стреляете первым; но что, если вы не убьете медведя? А он двинется на нас? Что тогда?

Говоривший дал время Виктору Ивановичу прочувствовать драматизм ситуации, и дождался, пока Виктор Иванович несколько нервно заморгал.

– На этот случай стоит второй номер – Николай Леонидович. Он стреляет, если вы не убьете зверя. А если его не убьет и Николай Леонидович, то стрелять буду я, третий номер.

Помолчали.

– А если и вы не убьете?

– Ружье есть и у Ванюши, и пока мы стреляем, вы ведь успеете перезарядить… И к тому же у нас есть тайное оружие, и если надо, мы его применим.

Теперь Виктор Иваныч благосклонно кивнул.

– Еще водочки хотите?

– Давайте потом…

Теперь кивнул собеседник Виктора Иваныча, и тихо, властно позвал:

– Ребята… Начинаем! С Богом!

Оба охотника подняли головы, обратили к нему свои лица, кивнули. Ванюша приспособил длинный, метров пять, березовый шест на край берлоги, стал этим шестом шуровать. Какое-то время не происходило ничего. Синее небо над елками, ласковый снежок, припорошивший деревья, глухой покой таежной суровой зимы. Тишина, даже нет карканья ворон, только слышно сопение Ванюши да звук его шеста, возня по снегу и стук по чему-то в берлоге.

Но вскоре появился другой звук – звук шевеления чего-то в снежной яме, куда просунули шест, а чуть попозже и ворчания… Глухого, низкого ворчания, от которого Виктор Иваныч сам засопел, и крепче уцепился за ружье.

– Может внезапно выскочить, неожиданно… – почтительно склонялся к Виктору Иванычу проводник, и тот торопливо кивал, не отрывая глаз от снежной ямы.

Пласт снега словно взорвался изнутри, как будто снизу по нему стукнули чем-то, и стукнули с огромной силой. Показалась огромная темно-бурая башка с ярко-синими маленькими глазками. Ванюша отбежал по заранее расчищенной дорожке. Башка ощерилась, показав громадные клыки, и вдруг оглушительно рявкнула. Виктор Иваныч выстрелил; эхо пошло по всему лесу, много раз повторив звук. Башка провалилась назад.

– Попал? Я попал?

Виктор Иваныч обернулся к проводнику, совал ему зачем-то свой ствол.

– Туда смотрите… Сейчас выпрыгнет! – показал на берлогу проводник; Виктор Иванович в очередной раз кивнул и впился глазами в берлогу.

Зверь поднимался в берлоге. Теперь он виден стал почти по пояс, и Виктор Иванович прицелился. Медведь поводил головой, как видно, не решаясь ни броситься на людей, ни попытаться убежать.

Виктор Иванович выстрелил, и на этот раз куда-то все же попал. Зверь ухнул, прижал уши, присел и одним махом вылетел наверх. Он еще летел, еще был в воздухе, как Николай Леонидович разрядил в него свое ружье, двойное эхо пошло по лесам.

Зверь ухнул, припал к земле; с ворчанием, идущим из брюха, стал подыматься. Вставал медведь как-то боком, припадая на левую лапу, и пока он вставал, Ванюша выстрелил в него со стороны, третий номер – почти прямо в грудь, спереди. Зверь упал и больше не вставал, на самом краю берлоги. Медленно, медленно тело скользило, заваливалось, и наконец скользнуло вниз, в берлогу. Прошло несколько оглушительных секунд, только эхо замирало где-то в елях, да шуршал падавший с деревьев снег.

– Что… Все? – почему-то шепотом спросил Виктор Иванович.

– Лучше зарядите, вдруг там еще один медведь…

Виктор Иванович судорожно раскрыл замок ружья, потянул на себя первую гильзу. И тут снежная яма распахнулась окончательно, снежную крышу снесло. Смазанное скоростью тело рванулось прямо к Виктору Иванычу. Виктор Иваныч застыл с открытым замком ружья и полуоткрытым ртом. Николай Леонидович судорожно рвал затвор своей двустволки. Ванюша стрелял и, по всему судя, промахнулся.

И вот тут проявились во всей красе качества, которые сделали Никиту Станиславовича тем, кто он есть – Никитой Станиславовичем. Мгновенным движением он даже не отбросил… не стал тратить времени на замах, просто уронил свое ружье, а из сине-черного рюкзака перед собой выхватил вдруг огромный автомат с нецельным реберчатым прикладом. Зверь летел прямо на них обоих, очередь изменила положение зверя в пространстве, медведь влепился в одного Виктора Иваныча, вместе с ним полетел кубарем в снег.

А Никита Станиславович, бросив остальным:

– Держать берлогу!

Кинулся туда же, к зверю и Виктору Иванычу. Оба лежали неподвижно. Никита Станиславович начал с того, что сделал что-то с автоматом, пустил одиночную пулю в лобастую голову медведя. Голову дернуло, и сильно. Никита Станиславович метнулся к Виктору Иванычу.

– С боевым вас крещением! Вставайте!

– Ох… Уже все?!

– Вот теперь-то уже точно – все!

– И перепугался же я… – Виктор Иванович доказывал, что он совсем не глупый человек: дурак скорее стал бы рассказывать, какой он герой, ни капельки не испугался.

– Любой перепугался бы… Ваше счастье, что тут ни деревьев нету, ни упавших стволов… Чистый снег по пояс, ничего больше.

Никита Станиславович показывал, что он тоже неглупый человек, и что занимает свое место в жизни не зря. А говоря, он ставил начальство на ноги, выводил на прежнее место первого номера, продувал и прочищал от снега стволы импортного бельгийского ружья, и опять вручал его Виктору Иванычу.

– Неужели еще пригодится?

Румянец возвращался на лицо Виктора Иваныча, и вместе с ним – некоторое чувство юмора.

– Это вот и есть ваше тайное оружие? Я имею в виду автомат?

– Оно самое… Очень не хотелось применять. Ребята… Проверьте берлогу.

Если бы малыш убежал, пока шла суматоха, никто бы и не спохватился. Но он сидел в берлоге, все надеялся, что все грохочущее, страшное, как-нибудь закончится само. Ведь тот, кто всегда защищал малыша, кто помогал ему доставать корм, играл с ним и развлекал его, лежал тут же, в берлоге. Лежал на спине, неподвижно, страшно, только мелко-мелко дрожал лапами. Глаза у родного медведя не выражали ничего, рот приоткрылся, и в берлоге стало сыро от вытекающей крови… Крови родного существа. И медвежонок не в силах был оторваться от бабушки сразу, бросился прочь только сейчас.

Ба-бабах!!! Бух!!! Опять от сотрясения воздуха срывается снег с раскидистых еловых лап, гулкое эхо отражается по многу раз. Только оба они бьют мимо, Ванюша и Николай Леонидович. А медвежий подросток, обезумев от пальбы, несется уже между елей. Бу-бух!!! Громко шарахнуло по стволу. И пошло грохотать и шарахать, выть и хлопать по стволам, пока не кончились патроны в автоматном рожке. А звереныш бежал и бежал – Никита Станиславович действовал скорее для очистки совести – ну вдруг удастся его достать?! Не удалось.

И Никита Станиславович в который раз демонстрирует свои незаурядные качества:

– Ну, Виктор Иванович, пойдемте смотреть вашего медведя!

– Какой же он, к тому бесу, «мой»?!

– А чей выстрел его остановил?! Ваш, Виктор Иванович, ваш! Наша вся пальба уже добойная, уже не обязательная пальба, а вот вы его остановили, поганца! Пойдемте, пойдемте смотреть!

Благо, Ванюша уже машет от берлоги – не опасно!

– А знаете, вот сейчас я бы не отказался… э… от стаканчика.

– Я тоже… Ну и страху же я натерпелся!

– Вы-то почему?

– А потому, что этот зверь (тычок рукой во второго медведя) на меня мчался так же, как и на вас. Мне дико повезло, что он сшиб вас, а не меня. Так что… давайте!

Несут водочку, стаканчики, пьют за поле, за фарт, за тайгу, за Виктора Иваныча. Кто будет разбирать, что зверь сшиб Виктора Ивановича потому, что тот стоял столбом, как идиот? Что он не сшиб Никиту Станиславовича потому, что он уже дал очередь, отбросил зверя? Что на Виктора Ивановича налетел, сбил его в снег мертвый медведь? Что единственное попадание Виктора Ивановича совершенно не смертельное, в плечо, и что убили зверя другие?

Действует вранье, действует водочка; Виктор Иванович приосанивается. Теперь эта история уложится в его голове увлекательно и героически.

– Давайте же посмотрим добычу!

Виктора Ивановича фотографируют возле берлоги, фотографируют возле добычи, фотографируют на фоне двух мужиков, торопливо вскрывающих тушу: надо торопиться, пока туша еще не замерзла.

– А как же с этим… с малышом? На него и вашего… хе-хе… вашего секретного оружия не хватило, сбежал.

– Он завтра сюда обязательно выйдет, так всегда бывает.

И сочинив напоследок еще один закон природы, Никита Станиславович с Виктором Ивановичем уезжают. Трое оставшихся снимут шкуры, разделают зверей, уедут на втором ГАЗике. А клиента пора увозить – и впечатлений ему уже хватит, и собирается снегопад. Там, где час назад было чистое синее небо, плывут серо-черные тучи, ветер стал гнуть вершины елей. Шум идет по тайге, и в такую погоду хорошо охотиться на лося…

Но начальству в такую погоду делать в тайге совершенно нечего! Если прихватит в охотничьем домике – даже неплохо, будет рассказывать потом всем на свете, как снега отрезали его от всего мира и от всего человечества в Саянах. В домике-то есть все необходимое для жизни, и запасов еды на две пятилетки вперед. А вот в лесу начальству лучше не оставаться в метель…

Никита Станиславович, как в большинстве случаев, оказался совершенно прав: к охотничьему домику подъезжали, когда пространство стало мутным, зыбким, и то и дело пришлось пережидать: метель крутила, несла снег прямо в лобовое стекло. В ровной белой пелене исчезли не только низкое небо, горизонт, но и ближайшие предметы: стволы огромных сосен, пышные ветки, сугробы. Нет ничего, кроме пелены, везде одинаковой, белой…

Шофер притормаживал – все равно толком не видишь, куда ехать, приходится пережидать порыв. Сидящие в машине ветра не чувствовали, и видели один летящий снег; впечатление было такое, что снег вдруг, неизвестно почему, ложится, его пелена становится все ниже. Из летящего снега опять выступают сосны, почти цепляющие сосны тучи, а ниже все равно белая мгла.

То видно на все сто или на двести метров, а то не видно и на пятнадцать, когда порывами ветра несет, поднимает в воздух необъятное количество снега. Снег мело струями, потоками, и газик ехал по этим потокам и струям, заметающим и заметающим дорогу. Даже вокруг охотничьего домика метель кружил по полю, гоняла снег столбами, набегающими волнами, крутящимися вихрями. И конечно же, заметала дорогу. Скоро ее вообще видно не будет.

Никита Станиславович беспокоился об оставшихся в лесу, рассказывал Виктору Ивановичу, как однажды стрелял в медведя: торчит из берлоги голова. Выстрел! Голова исчезает, и тут же показывается снова… Выстрел! Голова исчезла… И тут же снова появилась! Так происходило четыре раза, а почему? Оказалось, это зазимовали в одной берлоге две медведицы, и у каждой по своему пестуну. Каждый из четырех зверей и поднимал голову над краем берлоги, а пойди разбери, одна это голова, или четыре…

Виктор Ианович усмехался, припоминал, что что-то похожее читал он когда-то у Бианки, в книжках не для самых больших…

Полный впечатлений Виктор Иванович рано ушел на покой, даже не допил бокала очень хорошего коньяку. А Никита Станиславович сидел почти до полуночи, ждал возвращения второго ГАЗика… И дождался измученных, трижды сбивавшихся с заметенной дороги людей.

– Три дня к отпуску. Премия каждому, – веско произнес Никита Станиславович, пожимая руки своим людям, раздавая соблазнительные бутылки.

Дела зверей.

Никита Станиславович, конечно, соврал, будто недобитый детеныш обязательно вернется к берлоге, и там его можно убить. Но если бы даже он и не соврал, никто из его хозяйства бы не поехал в метель добивать этого подранка.

Малыш мчался по зимнему лесу, панически мчался, старался оказаться как можно дальше от места, где только что убили его бабушку и маму. Свист и вой пуль, треск сбитых ими веток и сучков, треск деревьев, в которые влепились пули – все это гнало звереныша, не давало ему остановиться. И еще одно – зверь точно знал, что бабушка и мама мертвы. Он был молодой, маленький, но хищник, и что такое смерть, знал очень точно.

Он, конечно, был уже крупный, килограммов на восемьдесят, и намного сильнее человека. Уже в силу своего медвежьего устройства он мог многое, чего не может ни один человек: несколько суток идти по тайге, не есть несколько суток, почти не потеряв при этом силы, двигаться практически бесшумно. Его клыки были еще много короче, чем у вошедших в полную силу медведей, но и трех сантиметров длины вполне достаточно, чтобы перегрызть глотку почти любому таежному зверю, кроме разве что взрослого лося.

И все же это был… ну, не ребенок, конечно, но подросток, по своему месту в жизни аналогичный человеческому подростку лет тринадцати или четырнадцати. Ему было рано начинать жить одному, он слишком мало знал и умел, ему было одиноко и страшно без тех, кто защищал и кормил его всю его коротенькую жизнь.

И еще ему было невыносимо горько и страшно от обрушившихся на него смертей. Так страшно, что только убежав далеко, за много километров, медвежонок сел и завыл, заплакал, тоненько закричал «Ау-яй-яй-яй-яй!!!», изливая отчаяние и ужас. Он как раз выл и плакал, задрав голову к небу, слезы катились по шерсти, когда Никита Станиславович последний раз наполнил хрустальный бокал Виктора Ивановича коньяком.

В воспоминаниях времен войны есть описание мальчика пятнадцати лет – единственного, кто сумел вылезти из-под трупов, наваленных в противотанковый ров гитлеровским пулеметчиком. Единственный из всего местечка, мальчик убежал из этого рва и скитался в лесу, совсем один, пока не прибился к партизанам. И уже спасенный, уже когда кончилось самое страшное, разжался, позволил себе, заплакал, забился в истерике, вспоминая близких и родных. Толстолапый, как нетрудно понять, вел себя примерно так же.

И судьба Толстолапому выпала такая же, как этому еврейскому подростку, обреченному вырасти в беспощадного, пугающе свирепого мстителя.

Он был ранен в заднюю лапу, в самую пятку, звереныш. С тоскливо болевшей, заставлявшей хромать пяткой он вынужден будет пройти сотни, тысячи километров не подобающего для медведя пути по зимнему лесу. За недели и месяцы этих скитаний исчез доверчивый, милый малыш, родилось совсем другое существо. Признаком этого существа в обоих мирах, человеческом и зверином, стала утолстившаяся, уродливо искаженная пятка – там, где пуля оторвала часть его плоти, оторванная часть приросла нелепым углом, да еще поверх раны наросло несколько слоев черной толстенной кожи. Левая задняя лапа казалась в полтора раза толще, чем ей полагалось.

Толстолапый стал тем, кого так называют, только к весне, даже к лету. Но физическая особенность, давшая кличку существу, появилась во второй половине 30 ноября 1990 года. Наверное, это время и надо считать временем рождения Толстолапого.

Всю ночь и весь день Толстолапый шел, прихрамывая, сквозь метель. Куда? Он и сам не мог бы рассказать. Надо же было куда-то двигаться… Вот он и двигался. К вечеру зимнего дня Толстолапый наблюдал интереснейшее зрелище, и оно стало для него настолько полезным, насколько и увлекательным.

Дело в том, что Толстолапый набрел на осинник, и в этом осиннике кормилась стая тетеревов. Толстолапый видел, как перекликались большие черные птицы с красивыми изогнутыми лирой хвостами, прыгали по веткам, кормились. Он с интересом наблюдал – умное молодое животное, любящее учиться. Но добычей тетерева для него не были – он понимал, что не сможет раздобыть сидящую на дереве птицу. Он просто наблюдал, потому что видеть что-то новое было для него очень важно… не менее важно, чем физически выжить и чем скорбь по погибшим.

А вечером произошло вот что: тетерева начали падать в снег. Так прямо и падать головами вниз, под деревья. Для тетеревов Толстолапый не представлял опасности; никакие инстинкты не подсказывали им, что надо бояться медведей – ведь зимой медведей не бывает, они спят, а в теплое время года медведи не охотятся на тетеревов: ведь не может же медведь поймать ловкую, быстро летающую птицу! Тетерева видели, что вокруг нет ни лисицы, ни волка, и кувырком летели в снег, собственным весом зарывались глубоко в сугроб, как это делали и они, и их далекие предки. Как, наверное, будут делать и потомки этих и всех остальных тетеревов, доколе существует на земле тетеревиный род.

Каждый тетерев, падая с высоты в пять и в десять метров, уходил глубоко в снег своими полутора килограммами, и там, под снегом, сворачивался и совал себе голову под крыло. Снег смыкался над ним, не оставляя запахов, и если не мела поземка, то на поверхности оставалась только лишь маленькая, мало заметная лунка. А если мело хоть немного, никакими силами нельзя было бы понять, что именно здесь вонзился в сугроб жирный тетерев.

Но Толстолапый-то смотрел и делал выводы! Он прекрасно понял, что в сугробы падает еда. Он отлично сообразил, что по лункам на снегу легко найдет место, куда вонзилась в сугроб птица, и очень скоро в пасти у него уже забился, захрустел на зубах первый тетерев. Слопав пятую птицу, Толстолапый понял, что уже сыт, и что пора отдохнуть. И лег, прикрываясь от ветра стволом дерева.

Наутро тетерева поднялись; прямо из сугроба, поднимая фонтаны снега, с громом вылетали птицы, рассаживались по осинкам. Птицы опять стали недоступны для Толстолапого, но он превосходно понял главное – вечером они опять будут его. Так, почти случайно, Толстолапый сделал важное открытие; даже не научившись ничему другому, он мог бы, при благоприятном раскладе, дожить до весны.

Тут сказалось одно важное преимущество Толстолапого – он еще не был научен всему, что должен знать взрослый медведь. Взрослый зверь, как правило, уже не умеет учиться. Поднятый из берлоги медведь, так называемый шатун, жестоко страдает от непривычного мороза, но ведь у него есть теплейшая шуба. Бывают случаи, спящий в берлоге медведь порой даже выскакивает из теплой ямы, услышав что-то подозрительное, и пробежав по снегу в самый лютый мороз, не мерзнет и не заболевает. Такой зверь просто ложиться досыпать.

Шатун страшно страдает от голода, потому что пока он спит в берлоге, вокруг холодно, все процессы в организме замедляются, и не надо расходовать много энергии. А если медведь встал, надо бороться с морозом, да еще двигаться по холоду. Надо много еды, гораздо больше, чем летом, а зверь не знает, где ее достать зимой. Смертельно голодный и такой же смертельно опасный, шатается он по лесу, ищет понятной ему поживы. Найдет человека – сожрет. Выйдет в деревню – вломится в коровник, в конюшню, и как правило, даже не успеет убежать. Редко доживает до весны шатун, разве что как исключение.

А притом в зимнем лесу он мог бы и найти добычу! Только он не знает, где и как ее искать, а учиться взрослый зверь уже не умеет… Преимущество Толстолапого состояло в том, что он умел и хотел учиться. Он не знал, что сугробов на свете не бывает, и что тетеревов из сугробов есть нельзя. Он был вынужден учиться на ходу, и он учился, спасая этим свою жизнь.

Толстолапый кормился возле стаи тетеревов, пока не слопал почти что всю стаю, и пошел искать другую еду. В самые жестокие морозы, под сорок градусов, ему нужно было особенно много пищи, но в такие дни труднее всего было охотиться. И Толстолапый наедался заранее, укладывался спать, где потеплее. Ветер заметал его снегом, и медведь спал по нескольку суток. Но в настоящую спячку не впадал – он понимал, что ему не хватит жира дожить до весны. И едва спадали морозы, так же легко, как укладывался спать, он снова поднимался, шел добывать тетеревов.

Раз за ним погнались волки, но он полез на дерево и волки отстали от него. Это была совсем небольшая стая, всего несколько взрослых зверей, но для Толстолапого хватило бы. Только один молодой волк не послушался вожака, и остался под деревом караулить Толстолапого. Волки ушли, и тогда Толстолапый слез и довольно легко убил волка. Волк это был молодой, он занимал в обществе своего вида такое же место, как и Толстолапый. Вот и урок – волк побежал взять Толстолапого, и Толстолапый его подманил самим собой и убил. Толстолапый ел волка два дня, и хотя мясо ему не понравилось, это тоже была еда, дававшая шансы на жизнь.

Другим уроком стал для Толстолапого марал… Как-то Толстолапый забрел на тропинку лосей, и сразу понял, что с лосями ему не справиться; будь он медведем, вошедшим в полную силу, Толстолапый не задумался бы бросить на лосей все свои триста килограммов. Но тут ему оставалось одно – смотреть, как передвигаются по снегу целые горы мяса и жира, сопят и фыркают, обдирают кору деревьев своими могучими зубами.

А вот марал оказался беспомощнее – и потому, что меньше, и потому, что не такой решительный. Толстолапый гнал марала двое суток, загоняя в самый глубокий снег. Он сам измучился так, что еле держался на ногах, а рев получался скорее жалобный, чем страшный. Но марал пугался и такого медвежьего рева. Взрослый лось, услыхав такой рык, скорее пошел бы навстречу, потряхивая рогами-лопатами… А марал пугался, судорожно метался и все сильнее увязал в снегу.

Толстолапый оставался больше недели возле туши марала: и для того, чтобы все съесть, и потому, что на следующую же ночь вызвездило, прояснилось, и морозы упали такие, что птицы замерзали на лету. Счастье, что у Толстолапого было достаточно еды.

Дела людей и зверей.

За недели и месяцы скитаний Толстолапый много раз встречал следы охотничьих лыж. Обычно это были старые следы, и около полоски таких следов тянулась серия ямок – это бежала собака. Толстолапый старался не пересекать такие следы, особенно свежие. Услышав собачий лай и выстрелы, он тут же уходил как можно дальше. Но уйдя от владений одного охотника, Толстолапый неизбежно попадал на участок другого, и тут скоро опять слышались выстрелы, лай, а то и человеческий голос.

Толстолапый боялся людей, всячески шарахался от них, и ему казалось, что люди захватили весь лес, что они везде, и от них нет никакого спасения. Наверное, этот страх и выручил его – Толстолапый так и не попался никому из охотников, а ведь если бы охотники узнали о его существовании, они непременно стали бы охотиться на него, и скорее всего, убили бы. Ведь все они считали – шатун смертельно опасен, и его необходимо истребить.

Говоря между нами, Никита Станиславович поступил совершенно по-свински, не организовав охоту на подранка и даже не предупредив охотников – в лесу появился шатун! Свинство объясняется тем, что Никита Станиславович организовывал охоту для очень серьезных людей (вы понимаете?! Для оченьсерьезных людей! Если вы не понимаете – значит, вы не советский человек!). И конечно же, он был совершенно не обязан думать о всяких там охотниках, проходивших по совсем другому, гораздо более низкому ведомству.

Но для Толстолапого его подлость обернулась величайшим благом. Только раза два за весь декабрь и ноябрь собаки почуяли медведя, и охотники не могли придти в себя от изумления – чего это вдруг сбесились безотказные рабочие псы, стали вести себя, как будто тут где-то рядом медведь… Ведь не может тут быть никакого медведя!

Даже если охотник начинал вести себя нервно, начинал подозревать присутствие шатуна, это не кончалось ничем – ведь страшный шатун так и не налетал на охотника, не таскал добычу из его ловушек, не преследовал его никак и ничем. А значит, и шатуна тут никакого не было; охотник постепенно успокаивался.

Только однажды охотники набрели на цепочку следов Толстолапого, но это были старые следы, полузаметенные поземкой, и нашедшие их никак не могли сообразить, чьи же это следы. Они даже заподозрили, что видели следы «снежного человека», шагавшего тут по сугробам, но никому не стали об этом рассказывать – все равно же никто не поверит. И одной охотничьей тайной в Сибири сделалось больше.

А Толстолапый приобрел ценнейший опыт скрытной жизни под боком у вооруженных людей. Он даже слышал как-то бешеный лай собак, пальбу и медвежий рев. Он правильно понял то, что слышал, и через два дня прошел в том направлении. Толстолапый нашел примерно то, что и ожидал – развороченную, уже совсем холодную берлогу, множество следов людей и собак на затоптанном, смешанном с кровью снегу, и еще нашел что-то странное: растасканные лисицами внутренности, изуродованную топором медвежью голову.

Толстолапый, конечно, не знал, что охотники взяли медвежью берлогу, завалили медведя не для красивых трофеев, а ради мяса и шкуры. Тащить в деревню, за десятки километров еще и голову им совершенно не хотелось, но они вырубили язык и клыки, чтобы продать их в виде сувениров.

Толстолапый заскулил, заплакал было… Но плакать почему-то хотелось уже меньше, чем хотелось два месяца назад, и только мышцы живота сократились так, так сокращаются они в момент броска.

Потому что Толстолапый мысленно увидел, как он бросается вперед, вцепляется в горло человеку. Лают собаки, рвут тело пули, как рвали они бабушку и маму. Но горло человека – вот оно, и кровь стекает по нижней челюсти, груди – сладкая кровь человека, жизнь его смертельного врага.

Что сказать о звериных мечтах? Вот еврейский мальчик, прибившийся к польским партизанам, увидел еще место расстрела, разорванные пулями тела детей – таких, как его младшая сестренка, и ему перехватило было горло… Но что проку в детских слезах? И парень, выплюнув бычок, попросил командира отряда – не позволит ли он собственноручно расстрелять вот этого пленного немца? Не виноватого ни в чем? Может быть… Но зато в такой же точно форме, как у давешнего пулеметчика, и говорящего на том же языке.

К февралю стало часто пуржить, тетерева не вылетали из сугробов. Несколько дней Толстолапый не ел совершенно ничего, и даже вышел на знакомое место – тропу для прохода лосей. Может быть, он и сумел бы свалить молодого безрогого зверя, но молодые шли вместе со старыми, рогатыми; эти могучие лоси чуяли медведя и вовсе не собирались убегать. Они сами качали рогами, сворачивали с тропы, и Толстолапый убегал от них. Хорошо еще, что лоси глубоко проваливались в снег и не могли быстро бегать зимой.

Опять Толстолапый побрел по лесу наугад и спустился ниже обычного, в уже населенные места. К деревне Березовке Толстолапый вышел почти случайно, на лай собак и на запах дымка из печи. Мело, шумела тайга. В такую погоду охотники любят выходить на лося, на марала – животное не слышит шагов по земле из-за шума веток, лап хвойных деревьев, из-за шороха снега, который все время метет ветер.

Толстолапый надеялся, что сможет приманить кого-то из этих лающих животных, собак, как он сумел приманить волка. Хорошо бы, они погнались за ним… Толстолапый прошелся вдоль околицы, чтобы собаки его почуяли. Псы и впрямь срывались с цепи, дико лаяли. Раза два собаки выбегали из-за строений деревни, бешено облаивали Толстолапого, но гнаться за ним никто не гнался.

Падал снег, налетал ветер, пуржило. Погода была примерно как в первые сутки, когда он остался один. Всю жизнь Толстолапый не любил такой погоды, и всю жизнь в такие метельные дни обострялась его злоба к человеку.

В летящих снопах снега привлек внимание странный человек, вышедший из-за домов. Черные стены амбаров остались в стороне, человек все удалялся от деревни. Он не только поэтому был странным, этот человек, он вообще вел себя очень странно, совсем не так, как охотники. Этот человек необъяснимо шатался даже на самом ровном месте, махал руками, что-то говорил сам себе.

– Я кто? Я ч-чел-ло-век? – расслышал Толстолапый. – Я ему кто, тварь дрожащая? А вот хренушки, а накося выкуси! Я т-тоже право имею…

Толстолапый ничего не понял и заподозрил, что этот человек и сам не понимает, что говорит.

А человек шел, удаляясь все дальше от деревни. Он пытался оставаться на дороге, не сходить с нее в чистое поле. Но мело так сильно, такая поземка мела, что порой не было особой разницы, где тут поле, а где дорога. Хорошо хоть, местами дорогу отделяли от поля канавы, и раз пьяный свалился в такую рытвину.

Отвратительно ругаясь, он еле вылез из нее, и надо же такому случиться – как раз в тот момент, когда существо вылезло из ямы, порыв метели прекратился, снег лег, и Толстолапый оказался метрах в пятнадцати от стоящего на четвереньках человека.

– Нет, но это же надо, что чудится! – как бы даже обрадовался пьяный. – Во ребята облезут от зависти!

Потом он почему-то решил, что за ним идет большая собака, и стал ее звать, перебирая случайные клички: Рекс, Цезарь, Король и так дошел до Шарика и Жучки. А потом и вообще забыл про Толстолапого.

Наверное, пьяный и так пропал бы, не найдя дороги домой в метели, в крутящемся, падающем снегу. Но тут был еще и Толстолапый, и Толстолапый все лучше понимал: перед ним один из тех, что убил его близких. И что перед ним легкая добыча.

У каждого вида хищников есть своя привычная добыча. Если бы Толстопятого продолжала воспитывать мать, она научила бы Толстолапого не любить, бояться и обходить подальше человека. И уж конечно научила бы его, что человек – это вовсе не один из видов, которыми надо питаться. Но голова и шкура мамы Толстолапого давно уже украшали кабинет Виктора Ивановича, а последние копченые ребра мамы подавались в охотничьем домике дорогим гостям Никиты Станиславовича. И Толстолапый сам решал, что опасно, а что нет, и какая добыча должна быть ему привычна.

Налетел ветер, понес снег, человек опять заматюкался, он едва не упал от толчков. Как раз в этот момент Толстолапый стал идти быстрее, и оказался шагах в трех от человека. Он и раньше слышал неприятный запах, так памятный ему по страшным дням… А тут запах навалился на него, и Толстолапый неожиданно напал на идущего сзади, и даже не подумал предупредить его ревом. Мгновенным броском он толкнул человека, опрокинул его лицом вниз, и вцепился челюстями в шею пьяному. Под челюстями сильно хрустнуло, и в рот Толстолапому хлынула теплая кровь. Тело сильно задергалось, захрипело, и Толстолапый понял – это уже можно есть.

Тогда он стал тащить человека в более спокойное место, и постепенно оттащил его так далеко, что и лай собак не был слышен. В лесу ветер чувствовался не так, можно стало прилечь за выворотень и уже не чувствовать сильного холода; лежа в удобном, теплом месте, Толстолапый постепенно съел всего этого человека, начав почему-то с пальцев рук. Почему с них?