Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

Неужто появился шанс? Только не подать виду, не подать…

– Очень хочу.

– Тогда так… Вот смотри. Ставлю тебе вниз ведро. И вытаскиваю доску… Я тут все продумал, не первый год жду гостей.

И остается добавить, что никуда не девался Данилов, так он и опорожнил кишечник.

Вот так и прожил Данилов… Он сам не мог бы сказать, сколько дней. Сначала было очень мучительно, первые дни. Ведь Гриша действительно жарил просто обычнейшее мясо, ничем не отличимое от любого другого. Данилов знал, что это человечина, что это нельзя есть ни в коем случае; но вид у того, что приносил из ледника, деловито разделывал Гриша, был точно такой же, как и у всякого другого мяса, разве что жир желтоватый. И так же точно отваливались отрезанные Гришей ломти, так же ароматный пар наполнял комнату, так же пропитывал все вокруг. И так же ничем не отличалось от свинины то, что лежало на тарелке аппетитным душистым пластом; то, из-под чего стекал сок, пропитывал рассыпчатые ломти картофеля, разваренные зернышки риса.

Самое ужасное для Данилова и состояло в том, что Гриша предлагал ему не куски мертвых людей, а мясо; просто мясо, которое он, Сергей Данилов, с детства ел, и с большим удовольствием. Ничего хуже не было в первые несколько дней, как этот вид и запах мяса, шипящего на сковородке.

Хуже всего было в те дни, пока голова Саши еще стояла на столе. Первые два дня так и стояла, смотрела мертвыми глазами, и это хуже всего. Через два дня Гриша вырезал язык, «а то испортится», но голову оставил на столе. Через четыре дня от головы появился явственный запах, Гриша с руганью выкинул голову (голова отправилась к хонкульке в озеро). Это был первый случай, когда Гриша рассердился, разволновался, а Данилову после этой истории стало легче. Даже запах жареного мяса, обсуждения диеты как-то перестали волновать. Потому что голова исчезла со стола? Потому, что тело привыкло к голоду? Он не знал.

Самым трудным, а вместе с тем интересным временем суток были с самого начала и до конца остались вечера… Смурной с утра, медленно, трудно просыпавшийся, занятый днем, вечером Гриша становился энергичен, активен, и чаще всего, довольно весел.

Рассказывал он очень интересно, красиво, и все люди в его рассказах получались необыкновенными, яркими и необычайно интересными. Временами Данилов просто увлекался этими рассказами, забывая, о чем идет речь, о каких чудовищных вещах. Всплывало из памяти слова Куприна о главном ужасе проституции: «Весь ужас в том, что вовсе и нет никакого ужаса. А просто идет повседневная торговля женским телом». Вот и в рассказах Гриши не было никакого ужаса. Так, повседневное людоедство, не больше.

Но рассказы – это еще что! Рассуждения Гриши о свободе оказались гораздо мучительнее. Грише слишком важно было любой ценой доказать свою правоту. Он повторял по десять раз одно и то же, невероятно возбуждался, раздражался и порой начинал расхаживать по домику, взволнованно размахивая руками.

– Свободному человеку наплевать на мораль! Придумали – «ты должен, ты должен!». А кому я и что должен?! А?! – Гриша наклонился, впился зрачками в зрачки. – То-то же… И ты не ответишь, и никто ответить не в состоянии.

– Раб не может делать то, что ему не велено. Это понятно. На то он, знаешь, ли, и раб. Но вот ты считаешь себя свободным человеком, капитан. А ты тоже того не можешь, этого не можешь… Ты женщину ударить можешь? Даже этой малости не можешь! Украсть можешь? Нет, не можешь, да еще и побоишься, пожалуй. Не тюрьмы побоишься, так позора: скажут! Осудят! Возмутятся! Ты человека есть можешь? Тоже не можешь! И не можешь почему? По той же дурной причине – тебя, видите ли, кто-то осудит, кто-то руки не подаст, кто-то возмутится и так далее. Как же! Они мной будут недовольны! Я нарушу правила жизни в стаде!

Использовать этот «пунктик» Данилов считал своим долгом, и много раз всегда спокойный, уравновешенный Гриша сердился, орал, плевался в ответ на самые простые реплики.

– Но ведь мы в стаде и живем…

– А кто тебя заставляет жить в стаде? Кто заставляет, я спрашиваю?!

– Ну, нарушу я, стадо меня выгонит, и что я буду делать?

– А я что делаю?!

– Ты пользуешься спичками и патронами, которые сделали другие люди. Читаешь книги, которые написали и издали тоже другие люди.

Как ни странно, на Гришу очень подействовал такой аргумент, и он уставился на Данилова уважительным и замутненным взором.

– Думаешь, свободнее тот, кто все для себя делает сам? – Гриша произнес это очень, очень раздумчиво.

– Я думаю, что это свобода покойника. Он вообще ничем не пользуется – значит, он свободнее.

На это Гриша тяжело, натужно дышал, ругался матом и вообще воспринимал все скорее эмоционально.

Все чаще замечал на себе Данилов его изучающий взгляд. Особенно тяжелым стал он в дни, когда голова Саши уже пошла на корм обитателям Хонкуля. Данилов понимал – он не укладывается в планы Гриши, в его понимание мира. Ему показалось даже, что Гриша стал относиться к нему уважительней, и уж во всяком случае, заинтересованней.

В вечерних бдениях прорезалась новая тема: Гриша пытался разобраться в логике Данилова, понять побудительные мотивы его действий. Отсюда и изучающий взгляд…

– Одного не понимаю – зачем ты держишься за это все? Пойми, капитан, это вовсе не подначка, я не понимаю откровенно. Почему ты любой ценой не хочешь есть человечину. Смысл? Можешь ты мне объяснить? – Гриша говорил спокойно, чуть утомленно, и звучала на заднем плане еще одна интонация, не проговоренная вслух – интонация недоумения.

Следователь должен уметь знать, когда собеседник говорит искренне, а когда нет. Гриша сейчас говорил искренне.

Действительно, а зачем? Данилову все чаще приходили в голову эти мысли – действительно, но зачем он изо всех сил, даже ценой собственной жизни, цепляется за эти, затверженные еще с детства, всосанные с материнским молоком правила? Приходили в голову не в том смысле, что он хотел бы сдаться, готов был с голодухи пойти в крутые людоеды. Но ведь и правда – откуда у него такое убеждение, что есть человека нельзя? Почему он утратит веру в себя, уважение к себе, если начнет есть человечину?

Трудно объяснять то, в чем уверен без слов, на уровне эмоций, мнений. То, в правильности чего тебя не надо убеждать. Когда-то Данилов услышал, что самое трудное для объяснений – это очевидное. Говорил это старенький преподаватель то ли «Современных основ естествознания», то ли «Общей экономической теории»… чего-то в этом духе.

Данилов тогда хмыкнул недоверчиво, и старичок вежливо попросил: не будет ли любезен господин курсант объяснить, что такое чайник. Встать, и громко, своими словами, объяснить, что это такое: чайник. Пожалуйте, расскажите нам, расскажите!

Данилов навсегда запомнил свое недоумение, растерянность и даже гнев, когда он сообразил – рассказать про чайник очень трудно! Чайник… ну это и есть чайник! Все знают, что такое чайник, как же про это рассказывать?!

Лектор тогда подсказал:

– Представьте, что вы рассказываете об этом инопланетному существу. Которое вообще не знает, что такое чай, что можно кипятить воду…

– Мы кипятим воду… Доводим до кипения… Чтобы варить что-нибудь… Суп или чай. Суп варят в кастрюльке… Кастрюлька – это такой сосуд для кипячения воды, чтобы варить там суп… А чайник…

И тут осенило!

– Чайник – это такой сосуд для кипячения воды, чтобы сделать такой напиток, чай. Он делается из железа, ему придается специальная форма, вот!

– Поздравляю, вы все же правились с заданием. Справились скорее на тройку и наговорили кучу лишних слов, но все-таки… И надеюсь, я вас убедил – самое трудное, это объяснять или доказывать очевидные для всех вещи.

Да, это Данилов усвоил. И еще он усвоил урок – объяснять очевидное труднее всего; если хочешь его кому-то объяснить, надо мысленно представить себе инопланетное существо, которому рассказывать приходится самые элементарные вещи.

Сейчас Данилов представил себе такое существо. Существо было шарообразное, с невероятным количеством глаз по всему телу, темно-красного цвета. Это существо было размером со старинный мамин пылесос, но при этом невероятно тяжелое, несколько тонн. Шарообразное существо висело в воздухе, потому что владело антигравитацией, и питалось солнечным светом. Рассказывая самому себе, почему он не может питаться человечиной и вообще недостаточно свободен, Данилов обращался именно к этому существу.

Наверное, сказывался уже длительный голод, некоторые изменения сознания, но когда Гриши не было в домике, Данилов даже рассказывал вслух этому Шарообразному о своих проблемах и соображениях. Дня два Шарообразное существо только слушало Данилова, а с третьего дня их общения начало подавать свои реплики. Надо сказать, что высказывания Шарообразного существа отличались порой очень даже интересными суждениями и любопытнейшими постановками вопросов.

– Представим себе, что вращается вокруг Солнца такая планета, как Земля, – говорил Данилов Шарообразному существу, и оно внимательно его слушало. – Планета имеет свои физические характеристики: силу тяжести, массу, температуру, скорость, с которой двигаются свет и звук.

Планета существует благодаря тому, что к ней все время приходят солнечные лучи. Они нагревают планету, но везде с разной силой, и поэтому на планете все время что-то движется – перемещаются воздушные массы, воды океанов, испаряется вода в морях и проливаются дожди. Если бы не солнечные лучи, планета сразу стала бы неподвижной и скучной.

В этом месте Данилов скосил глаза на Шарообразное существо, потому что не был до конца уверен, что он прав. Но Шарообразное существо молчало и только внимательно слушало.

Данилов хотел продолжать, но в этом месте устал и кажется, немного подремал. Снежный шквал надвигался на него, двигались прозрачно-синие воды тропических морей, омывая коралловые пляжи, тучи проливали на Саяны воду, принесенную из тропической дали, и эта вода ручьями и потоками лилась вниз, и Данилов во сне прыгал по камням через эту воду, начавшую далекий путь до тех же тропических морей.

Когда мир вернулся к Данилову, Шарообразное существо было здесь, – наверное, оно так и висело перед ним, ожидая, когда он проснется. Данилов извинился перед Шарообразным существом, что заставил его ждать, и продолжал с того же места, на котором устал и заснул.

– На этой планете, планете Земля, существует жизнь. Жизнь существует потому, что она умеет использовать приходящую из космоса энергию, – те самые солнечные лучи. Животные и растения могут бороться друг с другом, а могут действовать вместе. Кто выигрывал во всей борьбе за солнечную энергию? Не обязательно тот, кто сильнее… Но всегда тот, кто умеет действовать вместе, кто умеет дружить.

Тут Данилов опять стал посматривать, – как Шарообразное существо относится к его словам, но оно по прежнему не перебивало, и Данилову показалось, одобряет сказанное им.

– Среди стад зверей, – продолжал свои мысли Данилов, – выигрывали те, кто лучше умеют жить и действовать вместе, умеют дружить, а не воевать друг с другом. И людей касается то же самое: выигрывают те, кто умеют дружить и работать, а не враждовать и воевать. Выигрывают – то есть лучше пользуются космической энергией… – пояснил Данилов, и опять покосился на Шарообразное существо. Существо мигнуло несколькими глазами, соглашаясь с выводами Данилова.

Получается, что лучше всех пользовались космической энергией те, у кого строже правила общей жизни, то есть мораль, законы, порядки. А у кого строже мораль, тот лучше пользовался космической энергией… Заколдованный круг!

– А еще, – подсказывало Шарообразное существо, – каждое существо должно знать, что его не сожрут, его не предадут, ему помогут в случае болезни… Члены таких коллективов становились более ответственными и более активными, меньше боялись жизни. У них ведь было больше гарантий! Выигрывали коллективы, которые давали своим членам больше гарантий.

Данилов опять подремал, но скорее всего, совсем недолго, потому что когда он очнулся, Шарообразное существо попросило его продолжать.

– Получается, что мораль, запреты, твердые порядки порождены законами космоса, – подвел итог Данилов итог разговора, – сам космос, само Солнце требуют соблюдения моральных норм и вознаграждают тех, кто им следует.

Данилов даже сам испугался такого язычества, но Шарообразное существо знай мигало своими глазками, одобряло, и Данилов продолжал, повысив голос, как мог:

– К тому же ведь чем сложнее живое существо, тем больше космической энергии пошло на его создание и на его воспитание. Когда убивают такое существо, пропадает и вся энергия, потраченная на него. Когда убивают и жрут человека, расточается особенно много энергии. Угодно ли Космосу, Солнцу, исчезновение существа, на которое ушло столько энергии? Выгодно ли это? Нет, конечно.

Всякая мораль поддерживает не просто закон жизни одного стада людей. Она поддерживает законы жизни Космоса, и потому всякий, нарушающий эти нормы, нарушает и космические нормы, идет против Космоса и против Солнца.

Тут Данилов заметил, что чуть ли не все глаза Шарообразного существа одобрительно мигают, поддерживая то, что он сказал, а в дверях стоит, полуоткрывши рот, Гриша и слушает. Данилов не знал, сколько времени он уже не ведет интимную беседу с Шарообразным существом, а вещает прямо на Гришу, и продолжал говорить уже ему.

– Пойти против одного стада людей – не проблема. Даже если это твое собственное стадо – не такая уж великая проблема. Но сожрать человека – это поступок, направленный против Космоса и против Солнца. Это нарушение правил, установленных не людьми, а самой Вселенной.

Вот этого люди и боятся, а вовсе не милиции или осуждения других… Если ты плюнул в Мироздание – ему ведь ничего не будет, а вот как быть, если Мироздание плюнет в тебя? Люди легко нарушают все законы, придуманные другими людьми, но боятся нарушить законы, по которым живет Вселенная.

А все рассуждения о свободе… Все это прекрасно, – и личная свобода, и права личности, и политические свободы, записанные в законах… Но прекрасно только до тех пор, пока не нарушает законов Вселенной. Как только свобода любого человека нарушает эти вселенские законы – это уже не свобода, а безумие. И человек, и животное имеют право не считать для себя обязательным закон всемирного тяготения, но пусть они прыгнут с обрыва в пропасть, чтобы полететь, как птицы! Это свобода самоубийц… Самоубийца тоже свободнее того, кто хочет жить.

К этому времени Шарообразное существо так быстро заморгало всеми своими глазами, что у капитана Данилова стала кружиться голова. Данилов вообще страшно устал и незаметно уснул.

Но Гриша, что характерно, весь день ходил задумавшись, и в этот вечер не начинал долгих разговоров с Даниловым. Он только кидал на Данилова частые пытливые взгляды, словно хотел понять что-то без слов.

Глава 32. Горное озеро

18 августа 2001 года

В этот день Гриша долго размышлял – что же ему делать с Даниловым? Может быть, попросту сожрать? Но это будет примитивно, и это будет нарушением задуманного. Тогда, в распадке между сопками, сохраняя Данилову жизнь, Гриша как думал? Или сделает он себе друга, спутника, на худой случай – раба. Сделать себе друга из Данилова не получалось, и Гриша пережил это куда мучительнее, чем ему самому об этом думалось. Выходило, люди ему, Грише, все-таки нужнее, чем он думал. Получалось, он зависим от них, от их отношения к себе. Все один и один… Двадцать лет, почти половину всей прожитой жизни. Он хотел бы подружиться с капитаном, ввести его в свободную жизнь. Тот не хотел, держался за свою несвободу и очень мешал этим Грише. Так мешал, что даже надоел…

Гриша думал – если капитан окажется слаб, не годится в друзья и наперстники, он сможет провести еще один опыт – посмотреть, как ломаются люди. Врут про свою мораль, про свои принципы – а посмотрит Гриша, что запоют они, когда жрать захотят! Опыт оборачивался чем-то неожиданным, и для Гриши скорее неприятным. Помрет ведь капитан, помрет Данилов, к которому Гриша успел уже немного привязаться. Дать ему помереть? С одной стороны победа, конечно, потому что Гриша-то останется, а капитан помрет. С другой стороны – капитан в этом случае настаивает на своем, живет по своим правилам, и Гриша, получается, не может его одолеть.

Мрачно размышляя о проблеме, Гриша придумал, как победить капитана. Действовать надо сегодня, и чем быстрее, тем лучше; приходится, хочешь-не хочешь, торопиться, и если не сегодня, то может оказаться совсем поздно. То-то он стал все чаще уходить, этот проклятый капитан! Сидит, и начинает беседовать с кем-то, кто висит в воздухе возле его правого уха или над головой. А то попросту раз! И ушел… Только что говорил, даже смеялся, глаза ясные, живые, да так мгновенно и заснул с открытым ртом.

Глаза ввалились, горят внутренним мрачным огнем, кожа на лице прилипла к костям, череп виден. Еще немного – и так вот он раз! И заснет, да больше никогда и не проснется. А через несколько дней его уже корми или не корми, а он обречен уже, и не имеет значения, когда именно помрет. Все равно, даже если Гриша его и накормит, желудок уже не примет пищи. Так что нечего тянуть с этим делом…

…Что-то проскользнуло к нему в рот, и Данилов почти не жуя, только торопливо сдавив зубами, проглотил это ароматное, вкусное, и так же торопливо вцепился в новый кусок. Раз за разом у его губ оказывалась пища, и Данилов жадно глотал, не очень понимая, что именно он делает и как.

Прошло несколько минут, прежде чем капитан очнулся, повел вокруг мутными, осоловелыми глазами.

– Как тебе поросятина?

– Поросятина?

– А ты не знал, что тут и кабаны ходят? Они ходят…

На столе появилось что-то новое: голова поросенка месяцев пяти, как раз там, где стояла голова Саши на тарелке. С осени лежит, что ли? Но много печени «кабана» Гриша Данилову не дал – он знал, что может случиться после долгой голодовки, если наполнить желудок.

Второй раз Гриша обманул Данилова, дал ему еды уже под вечер. При этом Гриша старался повернуться к капитану спиной или боком, не смотрел на него прямо. Капитан, конечно, не в лучшей своей форме, но вдруг поймет что-то по торжествующей Гришиной морде?

Капитан доел, Гриша прикинул, что больше ему пока нельзя, и низко нагибаясь над Даниловым, тихо, внятно произнес:

– Ну, с причащением тебя. Вот ты и поел двуногого кабана… видишь – не помер.

Меньше всего ожидал Гриша такого именно эффекта: лицо капитана исказилось, и «кабанья» печень полетела прямо в физиономию и на грудь Грише. Капитана тяжело, надсадно рвало: на стол, под стол, на все, что попадается на пути. Куски печени, жидкость, какие-то отвратительные сине-зеленые комки летели фонтаном, а измученный человек застонал, выгнулся, насколько позволяли путы, стал вытирать лицо рукой – да ведь ничего больше и не было.

Минуты три Гриша не мог придти в себя. Выбежал прочь, торопливо ополоснулся в озере, и все же чувствовал себя ужасно грязным. Взял тряпку, торопливо все собрал и опять выкинул в озеро. Вымыл капитана – и лицо его и руку – капитан молчал, и хорошо, – а потом вышел надолго, курить, и оставил дверь полуоткрытой. Станет холодно – не страшно, он протопит, а вот запах пусть выветривается… Не выветрится до конца – Гриша прожжет бересты, живой огонь унесет запах.

Гриша брел вдоль озера, курил, думал про чертового капитана. Хоть сдавайся, корми его медвежатиной! Да ведь теперь и не поверит… Места, куда попала рвота, словно горели огнем; чистоплотный, брезгливый Гриша чувствовал себя просто ужасно. А, двум смертям не бывать! Гриша скинул одежду, в золотом свете раннего вечера вошел в озеро. Не бултыхнулся с грохотом и шумом, тихо вошел и поплыл. Вроде, она только рыбу да падаль есть способна, эта тварь, да кто же его знает, как получится.

Гриша плавал недолго, раза два окунулся, нырнул с головой, ледяная вода смывала гадость. А когда он повернул, сердце вдруг заколотилось о ребра, словно ударило тревогу: на берегу стояли трое. Двое рослых людей, в руках – ружья. И тоненькая девушка с коричнево-золотыми волосами, без оружия.

Между людьми с оружием и девушкой сидело еще одно существо. Даже сидя, огромный медведь оставался выше этих двух. Компания была настолько невероятной, что Гриша просто себе не поверил. Какое-то время он так и стоял солдатиком в воде, тупо уставившись на берег. И тут его охватил холод!

Гриша знал – когда плывешь в озере, сразу долгое время не холодно. Но наступает момент, когда холод пробивается сквозь все защитные барьеры, и тут пора срочно выскакивать на землю. Плыть к этим троим? Гриша предпочел бы направиться к во-он этому мыску… Чтобы оказаться от компании хоть на каком-то расстоянии. Самый большой человек вскинул ружье, почти лениво послал пулю… Вода вспенилась в метре от Гришиных рук; значит, не случайные гости, и значит, придется плыть к ним. И этот вот, ручной медведь… Он-то откуда?! Из какого цирка затащили они это сокровище?

Гриша встал на мелководье, поднялся там, где глубина всего по пояс: даст время отдышаться, время собрать информацию.

– Здоровы будем, мужики! Откуда вы? Из Разливного?

– Выходите на берег.

Тон ледяной, официальный.

– Что так сурово, орлы? И зверюгу эту с собой взяли, на меня хоть ее не напустите?

Гриша балагурил, шутил, уже понимая – сильнее чем сейчас, еще никогда он не влетал за все время жизни в горах. И эти непреклонные физиономии…

– Я сказал – выходите на берег.

Ствол чуть переместился, черная дырка уставилась в живот. Но даже не это заставило Гришу поторопиться, и не ощущение даже, что ног он уже и не чувствует. Молодой человек внимательно стал смотреть на волны за его спиной, вроде бы, даже следил взглядом за чем-то… Нет, пора было, пора выходить! Гриша вышел, стараясь не смотреть на коричнево-рыжую гору справа, на обсаженные мошкарой глазки, на клейкую слюну, текущую сквозь редкие желтоватые зубы.

– Где тут мои спички, орлы? Не видели, куда их положил?

– Руки за спину, живо!

Два ствола смотрят прямо в живот. Гриша мотивированно медлил, ошарашенно глядя на людей:

– Да вы что это делаете?! Вы бандиты, да?!

– Живо, я сказал! Руки за спину!

Гриша знал – сейчас важнее всего не становиться для этих людей добычей, не соглашаться с этой ролью. Ну, и врагом тоже лучше не делаться… И он отчаянно цеплялся за такую вот роль ничего не понимающего балагура.

– Я-аа-ааа… – зловонное горячее дыхание коснулось его голой шеи, и Гриша содрогнулся, как ужаленный. Девушка тихо засмеялась. Последний шанс… Как бы испугаться зверя, вот сюда, мимо ствола, вплотную к большому человеку, и сразу пацана по го…

Удар пал внезапно, как извержение вулкана; неотвратимо, как экологическая катастрофа. И это был такой удар, что Гриша сразу рухнул на колени. Большой человек отступил на шаг, вместе с ним отступил парень. Оба ружья смотрели Грише в живот. Медведь продолжал дышать в шею.

– В третий и в последний раз – руки за спину!

Гриша подчинился с оскорбленным видом – насколько может хранить оскорбленный вид голый человек, которому уже сделалось холодно.

– Вы меня путаете с кем-то!

Но судя по всему, ни с кем они его не путали, и это было самое ужасное. И самое необъяснимое. Большой человек схватил Гришу, ловко скрутил его веревкой, причем конец пропустил на шею Грише, и теперь Гриша не мог ни нащупать узел, ни опустить руки, не начиная самого себя душить. Обрывок веревки у него был приготовлен заранее, а вязал человек так умело, что Гриша пошутил, заранее создавая себе совсем другую биографию:

– Ты, верно, вертухаем служил, дядя? Больно уж ловко получается!

Большой человек не ответил. Опрокинув Гришу на гальку, он вцепился в его ноги, задрал их, и Гриша тут же заорал:

– Полегче!

…А человек, не слушая Гришу, связал ему и ноги вторым обрывком веревки.

– Эй, вы меня хоть накройте! Я же замерзну!

Не отвечая ни слова, эти двое подхватили Гришу, положили его на доски, выложенные у входа. Большой человек заглянул в сени, вынес и кинул на Гришу старое пальто.

– Вы с чужим осторожнее, парни, я тут не один год строился!

И замолчал – не стоило про «не один год»… Но никакой реакции, вот что самое-то непонятное! Не походило все это на таежных жителей. Парень попытался раскрыть рот, старший сделал ему мгновенный жест, парень заткнулся. А девушка опять тихо смеялась.

– Папа, это здесь…

Парень показывал на вход в ледник. Откуда знает?! Мороз пробил Гришу уже не от холодной воды, не от вечерней прохлады. Развязаться, развязаться любой ценой, пока эти лазят по леднику! Но связали-то Гришу на совесть, в этом он сразу убедился. Эх, времени не хватит, не хватит!!!

Да к тому же медведь – прямо скажем, странный какой-то медведь, наверно, хорошо отдрессированный, шагнул к извивавшемуся Грише.

– Я-ааа-ааа… – жуткие клыки блеснули в сумраке, нос сморщился, обнажив весь первый ряд хищных резцов.

Гриша не понял, скорее почувствовал нутром, что лучше оставаться неподвижным. И все время, пока он так лежал, зверь стоял в настороженной позе, готовый броситься в любой момент.

Значит, так: трупы людей он нашел в тайге, стал есть от голодухи; это плохо, но что оставалось делать? Он сам чуть не пропал от голода! Капитан? А это сумасшедший! Он его нашел, стал кормить насильно, а капитан – ни в какую! Не хочет есть, уверен, что его кормят человечиной, а по ночам нападает. Пришлось его связать покрепче… ну сумасшедший, что взять?

Вылезли двое, лица у них чернее черного. Эх, дурачье, рабы идей, рабы начальства, рабы жен! Нет в вас свободного духа…

– Эй!

Не обернулись, не повернули голов, прошли в дом. Только медведь оглушительно рявкнул, повел головою вперед, и на Гришу обрушилась волна зловония из его полуоткрытой пасти. Глядя прямо в медвежьи глаза, Гриша тихо, внятно заявил:

– Много я таких как ты, сожрал…

И зарекся: по тому, как прянул вперед зверь, как опять вскинулась верхняя губа, по зажегшемуся в глазках огню ненависти Гриша сообразил вдруг – медведь понял! Невероятно – но он понял!

Медведь ритмично заворчал, зафыркал, слюна полетела на Гришу.

– Он говорит, что тоже таких, как ты, много съел, – произнесла вдруг неслышно подошедшая девица.

Говорит?! Что за абсурд, в самом-то деле?! Гриша чувствовал, что у него окончательно разжижаются мозги.

– Он понимает по-русски?

– Еще как понимает! Ты при нем остерегся бы болтать.

– А что? Может сожрать без приказа?

– Ему приказ не нужен, он важный Говорящий у наших. Надо ему будет – и сожрет.

Какое-то время Гриша переваривал сказанное. В голове как будто жужжало и щелкало, концы с концами не сходились. Но зверь – вот он, сидит. Зверь, понимающий по-русски.

– Слушай, тебя как зовут?

– Танька.

– Танечка, значит. Танюша. Знаешь, Танечка, у меня тут в горах лежит несколько слитков золота.

– Можешь не продолжать. Если развяжу, будет мое, и так далее. Что у вас, у людей, за дурацкая привычка совать золото? Один дурак мне так вообще машину совал и квартиру.

– А разве ты не человек? Такая красивая, с такими волосами, таким…

– Нет, я не человек. Я медведица.

И уходила девушка, встряхнув косой, шла куда-то за дом, оставляя Гришу с медведем.

– Эй! Послушай!

А она совсем ушла. И Грише пришлось лежать долго, гораздо дольше, чем он сначала ожидал, под внимательным разумным взглядом зверя. О причинах он догадывался, слышал обрывки разговоров из домика, но подробности, долетая, конечно, ускользали.

А в домике происходило вот что: при виде уснувшего Данилова вошедший решил, что видит труп. Может быть, он бы даже ушел из избушки, отложив все, что следует сделать с покойником. Но тут Данилов вдруг открыл глаза… и при виде гостя распахнул очень широко свои глаза-впадины.

– Дмитрий Сергеевич?!

– Ох ты, живой… Вы меня знаете?

– Конечно, знаю, вы Маралов. А вот и Андрюха, это ваш сын.

– Папа, да это же Данилов!

– Ох ты…

Глаза у Маралова распахнулись гораздо шире, чем только что у Данилова, а Данилов засмеялся тихим клокочущим смехом: так ясно отразилось на лице Маралова его недельная щетина, его грязь, исходящая от него вонь, его изможденный, дикий вид. А Маралов уже начал действовать:

– Андрей, давай теплой воды!

– Папа, тут целый чайник…

– Давай!

Щедрой рукой бухнул Маралов сахару в кружку, налил кипятка, размешал… И этот теплый, до липкости сладкий отвар вливал он Данилову в рот, пока не решил, что пока хватит.

– Не ешьте тут ничего мясного… – шепнул Данилов, когда Маралов оторвал от его губ кружку, сделал небольшой, но перерыв.

– Я знаю, мы были в его леднике.

Через минуту Маралов сделал второй перерыв, и Данилов спросил:

– Где хозяин?

– Лежит под охраной…

– Не упустите его…

– Не сомневайтесь, не упустят.

– Он опасен.

– Уже не опасен… Да пейте вы!

Потом с Данилова снимали ремни, вынимали из кресла, клали его на нары, и мукой оказывалось вытянуться, изменить позу, до крика больно было даже разогнуть согнутые больше недели колени. Данилов хотел рассказать про все, что он услышал от Григория, про свои разговоры с Шарообразным существом, но вот кончилось все, и с тяжелой сытостью в желудке он уже засыпал, совсем по-другому, чем раньше. Мучительное наслаждение – так можно назвать его чувства от того, что можно вытянуться, лечь, вытянуть ноги, откинуть голову… Он успел только рассказать Маралову чуть-чуть, только главное из того, как он сюда попал, чье мясо хранится в леднике, как они тут беседовали и к чему вместе пришли.

И все. И Данилов уснул, а Шарообразное существо начало уходить от него, приветливо мигать глазами, поздравляя с избавлением, но двигаться к себе, куда-то в космическую бездну. Данилов понимал, что оно уходит навсегда, что им больше не придется вот так беседовать друг с другом, и он тихо плакал во сне, что вот умер Саша, а теперь еще и Шарообразное существо тоже его покидает. В своих предположениях Сергей Данилов оказался прав самым огорчительным образом: потому что хотя он потом много раз представлял, как он будет объяснять что-то Шарообразному существу, но вот так, непосредственно, они больше никогда не беседовали и не общались.

А Мараловы вышли на крыльцо, где Гриша давно уже покрылся гусиной кожей.

– Мужики! Да вы что?! У меня же воспаление легких будет! Вы что делаете?!

А Ручей фыркал и ворчал, сообщая о том, как он предотвратил побег, и Маралов отвечал ему на том же языке, полностью признавая правильность всех его действий.

– Мне золота сулил! – из-за дома крикнула им Танька.

– Много? – уточнил деловитый Маралов.

– Не знаю…

– Много! – крикнул Гриша. – Много золота! Я тут жилу нашел, совсем близко. Хотите, покажу вам эту жилу?!

Гриша понимал – надо любой ценой вызвать их интерес, заставить себя развязать, хорошо бы хоть немножечко поссорить… Он осекался, видя выражение глаз, одинаковое у всех троих – и у Мараловых, и у Тумана: глаза существ, с интересом ждавших, что он еще наплетет, без малейшего желания бежать за золотом.