Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 28 страниц)

– Пока не пришли, и жив буду, никто не придет.

– Ладно, это ерунда… Вот что сталось с ребятами, как ты думаешь?

– Да спи ты! Что впустую разговаривать! Вот завтра потащу тебя на дорогу… (проселочная дорога, а на ней ГАЗик Кольши, до него километров пятнадцать).

– Тебе не унести меня так далеко, я тяжелый. Да и незачем. Рассветет – ты Сашка, уходи. Ребята пропали, я чувствую.

– Был бы ты здоровый – дал бы я тебе сейчас п-ды.

В таких духоподъемных разговорах прошло часа три или четыре. Бесшумно перемещались созвездия над головой, между кедровыми лапами. Потом Константин все-таки заснул, и Саша Хлынов тоже стал клевать носом, проваливаться в забытье. Раза два он просыпался, с ужасом глядя, что костер почти что прогорел, и тут же подбрасывал сучьев. Пламя облизывало сучья, с ревом поднималось вверх, опят становилось большим. А пока оно еще не выросло, Саша вглядывался в темноту. Никакого движения не зафиксировал он между кедрами, никаких подозрительных предметов. Но Хлынов совершенно точно знал, что кто-то смотрит на него из темноты, кто-то подкрадывается к нему, облизывая дымящийся язык.

Последний раз Саша проснулся, когда костер вовсе не прогорел, пламя было достаточно высоким. Хлынов до боли вглядывался в темноту, смотрел во все стороны. Нет, ничего подозрительного не было, по крайней мере в этот раз. Никто не мог подкрасться к нему незамеченным.

Саша перехватил левой рукой ружье, лежавшее у него на коленях, наклонился, чтобы взять сук и подбросить его в кострище. И тут же что-то подцепило его затылок, и проникая все глубже, причиняя все более жгучую боль, потащило его вперед. Саша пытался одновременно встать и развернуть ружье в сторону этого, что тянуло его за затылок, но не сумел, и его швырнуло лицом вниз, рядом со своим собственным костром. Невероятная тяжесть обрушилась ему между лопаток, вжала в землю, не давала дышать; вопль вырвался из груди Саши; он слышал, как спросил его Константин:

– Уже пришли?

А потом словно живые тиски вцепились в шею с обоих сторон, не получалось дышать, и сам Саша почувствовал, как брызжет кровь из разорванных жил, хрустят позвонки… и последней мыслью было – а почему он не услышал никакого запаха от зверя?!

А Константин прожил еще немного, и даже почти понял, что происходит. Он видел, как медведь убил Сашу и потащил его куда-то в сторону, и видел, как появились в круге света еще два зверя. Один из них, кажется, был как раз тот, за кем гнались. Этот зверь побежал туда, где на дереве развешаны части туши убитого медведя, а на пеньке торжественно стояла его отрезанная голова. Второй зверь тяжело вздохнул, сел возле Константина… Константин видел его выражение – смесь жестокости, презрения, ненависти, брезгливости, интереса. Такое выражение можно было, наверное, видеть на лице белоруса, который впервые видит раненого немца вот так близко, что можно до него дотронуться голой рукой.

Медведь и правда поднял лапу и дотронулся до Константина, до его плеча и головы, но тут же убрал свою лапу. А первый медведь, пошедший к туше, стал вдруг стонать и совершенно по-человечески охать. Когда он подошел, Костя увидел, что по морде медведя катятся крупные слезы. Второй медведь, сидевший возле Константина, стал что-то фыркать и ворчать ритмично, а пришедший вдруг ему ответил. «Да они же разумные! – задохнулся Константин от разгадки. – На кого же мы охотились сегодня?!».

Но думать долго ему не дали, потому что маленький медведь с белым ошейником на горле вцепился в его плечо и поволок. От боли Константин закричал и чуть не потерял сознание. Медведь лапой подцепил его, бросил на спину, а Константин все не мог удержать крика. Зверь встал над Константином, возвышаясь над беспомощным, как башня; лапой он стал вспарывать Константину живот и не остановился, пока живые, пульсирующие внутренности Константина оказались разбросаны вокруг, а тело залила темная кровь. Константин перестал кричать, и зверь остановился, внимательно вгляделся в лицо убийцы своего отца. Посмотрел, потрогал лапой, потряс. Константин застонал, завыл. Медведь фыркнул, замотал головой, потащил умирающего по земле.

Еще два или три раза приходил в себя Константин Донов, и всякий раз видел перед собой кедровый пень, а на нем – отрубленную голову медведя. Это было последнее, что он видел в этом мире – голова старого медведя; вот только с каждым разом костер все хуже освещал эту голову, все слабее. Или это сознание гасло, не так четко фиксировало то, что еще могли видеть глаза?

Глава 25. Путь из болота

10 августа 2001 года

Под утро зарядил мелкий дождик. Пришлось волей-неволей вставать, еще до первого света, до белой полоски над горами. Опять жгли костер, таскали чахлые лозы тальника, лишь бы хоть что-нибудь горело.

Сразу стало видно, что люди эти не так уж и молоды. Вчера, когда бежали они, азартно вопили и стреляли, не так это было заметно, даже седина не так заметна была в сочетании со свежими, бодрыми физиономиями. Теперь, после полубессонной ночи, с помятыми морщинистыми лицами растерянно стояли они, эти Володьки, Андрюхи и Кольши, под сеющимся дождем, и сразу стали заметны и седина, и усталость. Сразу стало видно, что эти люди перевалили уж по крайней мере на пятый десяток. Дать настоящий возраст можно было даже Кольше – единственному, у кого пока не вылезло ни одного седого волоска. Тяжко урчали животы, с трудом разминались суставы.

– Эх, что-нибудь бы зажевать…

Володька не стал ждать милостей от природы, побежал вдоль берега островка.

– Пройдусь, посмотрю, что можно отыскать в этих местах…

Сидя на песке, Акимыч подавал какие-то знаки, махал Володьке рукой. Страшновато выглядел Акимыч с этим новым, сумасшедшим взглядом, с вылезшей на щеках седой щетиной. Настолько страшновато, что даже неприятно стало наклоняться к нему, сидящему. Володя пересилил себя, нагнулся, и старик обхватил его за шею рукой, сунулся ртом в самое ухо:

– Смотри, лешаку не попадись!

– Что ты говоришь, Акимыч?!

– Говорю: не попадись лешаку! Он обманет!

– Ладно… Ладно, я ему не попадусь…

Акимыч подмигивал, улыбался, все показывал знаками Володьке, что нельзя попасться лешаку.

С криком метнулась из кустов чайка, и Володька ее застрелил. От звука выстрела чомга высунулась из гнезда, Володька убил и ее. Гнездо дрейфовало метрах в пятнадцати от островка, Володька побежал за лозой подлиннее. На выстрелы уже бежал народ, возникла веселая суета, разборки, кому ощипывать чайку, кому бежать за палкой подлиннее, кому держать Володьку, чтобы он не очень утонул.

Чтобы выцепить птицу, Володьке пришлось в одних трусах войти в ледяную воду по пояс, потом по грудь, и стоя в топком дне, опасаясь провалиться совсем, доставать палкой плавучую кучу, на которой лежала птица. Мелкие волночки окатывали его до лица, несли запах сырости и ряски. Кольша его страховал, тоже стоя в ледяной воде. Там же, на куче веток, пищали несколько утят. Им тоже свернули головы, целиком, только освободив от кишочков, насадили на палки у огня.

Пусть и микроскопические порции пищи, но все-таки сделали людей сильнее, бодрее.

Акимыч безучастно сидел у огня, бледно, безвольно улыбался. Еду он поглощал мгновенно, если давали, но не участвовал в готовке, и даже не обрадовался добыче, как бы не обратил на нее внимания.

– Акимыч, ты что?!

– Смотрю, чтобы он не подошел…

– Кто не подошел?

– Сам знаешь, кто.

И Акимыч вдруг тревожно обернулся, словно услышал что-то неслышное для остальных. Тут вспомнили, что и ночью несколько раз вставал Акимыч. Другие тоже вроде бы вставали, прыгали, чтобы согреться; думали, так же и Акимыч. А он все бормотал что-то, махал руками, бродя по берегу у самой воды.

Жалко… И не только бедного Акимыча жаль. Себя жалко – все привыкли ему подчиняться, привыкли, что Акимыч у них главный.

Теперь пришлось организоваться самим. Начали рубить тальник на лаги (в который раз!), начали соваться в воду, мерять глубину, искать тропинку. Раз за разом входили в воду люди, тыкали палками, и кончалось тем, что люди уходили в дно по колено, начинали вязнуть и выскакивали, ляская зубами, на берег.

Странно… Словно провалилась эта тропка. Вроде бы, нельзя сказать, что люди такие неопытные, чего-то не заметили в болоте. И тропинка же была, прошли же они как-то на остров. К полудню прекратили судорожные попытки сунуться «вроде бы туда…», стало ясно – на ура не прорваться, надо планомерно обходить берега… уж по крайней мере южный берег, на котором вчера очутились. К тому времени захотелось и есть…

– Вовка! Давай, ты будешь у нас главный добытчик, а мы пока еще посмотрим тут…

Володька не сопротивлялся, пошел вдоль берега, как в прошлый раз. Беда, всего три патрона с дробью осталось у парня, и то завалялись случайно. Остался один, и было еще несколько пулевых. А пуля Майера [21]21
  Пуля со смещенным центром тяжести.


[Закрыть], конечно, незаменима при охоте на крупного зверя, только вот бить чаек и уток ею непросто – во-первых, попробуй попади, а во-вторых, при попадании такой пули от утки останутся ошметки.

Да к тому же и птицы пропали: то ли им не нравилась погода, то ли по таинственному миру болота прошел уже слух про утренние птичьи смерти. Никто не взлетал из кустов, никто не подплывал к берегам островка, даже не показывался там, где заросли камышей указывали на мелководье.

Володька вернулся без добычи. Акимыч сидел под моросящим дождем, нахохлившийся, сгорбившийся больше прежнего, то ли рассматривал на земле что-то, то ли играл окатанными камушками. Жалость тронула сердце Владимира.

– Акимыч! Ты… ты – ничего, выберемся мы.

Акимыч поднял голову, странно заулыбался Володьке. Вид у него сделался вроде бы и приветливый, но какой-то неприятно-диковатый. Володька не узнавал всегда спокойного, сдержанно-деловитого старейшину. Что-то не то делалось с Акимычем, только понять бы, что именно.

– Мужики… Что там?

Андрюха и Кольша повернули к Володьке какие-то не по-хорошему спокойные, скорее даже равнодушные ко всему лица. Что-то сломалось в этих людях, и уж конечно, не от голода.

– А что может быть? Нету тропы. И еды никакой нет, верно ведь?

В воде вроде мелькали мальки. Может, их можно поймать – например с помощью рубашки? Андрюха и Кольша продолжали лежать на песке, равнодушно смотрели в пространство.

– Мужики, может попробуем ловить мальков?

Андрюха и Кольша равнодушно пожали плечами.

– Вы что, с голоду решили подохнуть?!

Такое же равнодушное пожимание плечами.

– А что, есть какие-то предложения?

– Мальков ловить, черт побери!

Кольша о чем-то подумал.

– Нет, я рубаху не дам…

Андрюха отреагировал активнее; они с Володькой стали обсуждать, где лучше попробовать ловить, вошли в воду, посмотрели. Вроде бы, можно попробовать… Меленький дождь прекратился, стало парить. Над камышами, над лесом, над цепями гор стояли высокие, пышные облака с размытыми краями, как бывает летом в жаркие дни. Расстелили рубаху на дне, Андрюха стоял и ждал, когда побольше мальков зайдут над рубахой. Мальки заходили, но стоило хотя бы поднести руку к рубахе, тем более потянуть ее, как они мгновенно удирали. Нет, тут нужна ловушка посерьезнее…

Спустя полчаса или час Кольша вдруг дико заорал:

– Ястреб!

И снова, раз за разом, на одной ноте, он вопил:

– Ястреб! Ястреб! Ястреб!

– Замолчи! – Володька испугался, глупец спугнет спускавшуюся птицу. Тем более, Кольша даже не брал в руки ружья, только орал.

Володька схватил свое ружье. Руки дрожали от волнения, от быстрого бега, ястреб никак не оказывался на мушке. Володька опустил оружие, задержал дыхание; стало возможно уверенно держать ружье, прицелиться… Ястреб кругами уходил вверх, ловил восходящие потоки воздуха. Носов взял упреждение, мягко потянул спуск. Все, затаив дыхание, смотрели, но никто больше за оружие не взялся. Ударом пули ястреба подбросило, отшвырнуло; потом оказалось, добрую четверть тушки попросту вырвало и разнесло в мелкие клочья. Но и оставшегося хватило на всех.

Черное, невероятно жилистое мясо с дурным запахом – не лучшая еда из всех возможных блюд, когда-либо отведанных людьми… Но другой еды не было у четверых, сидящих на тальниковом островке. Опять Акимыч ел только то, что давали, оставался безучастен ко всему, все время что-то бормотал. Кольша после еды вроде хотел что-то сказать… помялся, выдавил:

– Пойду, поищу дичи…

И отправился в обход острова, как утром отправился Володька. Андрюха Сперанский и Володька Носов опять стали искать проход: установили на берегу шест, стали искать слева от него, заходя, как только получалось, далеко.

– Акимыч! Помоги нам!

Не столько нужна была помощь Акимыча, сколько хотелось его расшевелить. Акимыч встал встрепенулся было…

– Акимыч! Иди к нам!

Акимыч махнул рукой, глаза у него вдруг потухли, он уселся на прежнее место.

– Закаменел, – тихо сказал Андрюха Володьке, – слишком быстро навалилось все… Несколько дней – и отойдет.

Кто же мог знать, что нескольких дней им не дано?

Несколько часов искали они тропу, все сильнее уставая. С другой стороны острова пришел Кольша, принес обрывки двух чаек – что осталось от них после удара пули из ружья. Покурил, разделся, стал помогать. За работой поговорили о том, что тропа может быть совсем узкая, сантиметров пятьдесят, просто вчера они этого никак знать не могли. Что Саша пошел бы за помощью, но он ни узнать, что с ними случилось, не может, ни уйти в деревню, потому что не бросит же он Константина. Что «если что», искать их всерьез начнут нескоро, и что надо сдохнуть, а прорваться.

Солнце начало склоняться к западу, когда вдруг с открытой воды раздался насмешливый голос:

– Эй, охотнички! Вылезай!

Голос совсем молодой, чуть ли не детский, несется прямо из камышей. Люди торопливо кинулись туда, где слышалось. На воде, уже перед камышами колыхалось на воде нечто ненамного совершеннее гнезда чомги: два или три бревна, непонятно как связанных между собой. Парень стоял на бревнах, широко расставив ноги, толкалась шестом. На парне – желтая рубашка, голубые джинсы; распущенные волосы чуть ли не до плеч, черные до синевы; ветер теребит, колышет их. Метров тридцать до этого парня, или подростка лет четырнадцати… если на глаз.

– Э-ге-гей! Охотники! Послушайте меня!

И парень махнул чем-то белым, зажатый в руке. Ветер подхватил, развернул белую тряпку, как знамя. А может быть, это и было такое знамя?

– Ты кто?! – Володька не придумал вопроса умнее.

– Я Петька… Я приплыл от Говорящих. Вы их называете медведями… Мы хотим с вами договориться. Вы согласны?

Мальчик говорил четко, ясно, выговаривая русские слова внятно и даже красиво. И все же слышалось в его речи что-то чужеродное, чужое, какой-то нерусский, а то и нечеловеческий акцент. Может, дело в рваных, словно обрубленных, фразах?

– Мы заблудились… Ты можешь отвезти нас на берег?

– Могу… Вас как зовут?

– Меня – Володька, это Кольша. Мы охотились на медведей, гнались за одним зверем, и представляешь…

– Знаю. Вы убили Говорящих. Мы хотим договориться с вами. Вы готовы?

– Договориться? Вывези ты нас отсюда, мы тебе что хочешь дадим!

– Я выведу вас, если договоримся. Вы согласны?

– Договоримся о чем?

– Вы не будете убивать Говорящих. Вы дадите нам картошку и научите ее сажать. Мы вас выпустим. Мы не будем ловить Говорящих.

– Что за чепуха… Петька, подплывай к берегу, так неудобно разговаривать.

Петька замотал головой, волосы полетели по ветру.

– Не понимаю ничего… Кто такие Говорящие, а, Петя? Ты бы хоть толком объяснил.

– Говорящие – это Народ. Это те, кто говорит. Их нельзя убивать. Вы убиваете, это плохо.

– Ты говорил, Говорящие – это медведи? Так?

– Вы называете Говорящих медведями. Они – Народ, они – Говорящие. Их нельзя убивать.

Володьке казалось, он видит страшный сон, в котором мешаются эпохи, звери, люди, прочитанное в книгах, слышанное от кого-то и реальность. Ему чудится? Ничего подобного, вот плещется озеро, ставшее синим, когда немного растащило тучи, вот ветер касается лица, вот стоят Кольша и Андрюха с таким же обалделым видом, как у него.

– Вы хотите, чтобы мы договорились? О чем?

– Чтобы не убивать друг друга. Вы согласны?

Обе стороны хотели продолжить беседу; очень возможно, и удалось бы договориться о чем-то. Вполне вероятно, Петька и вышел бы на берег, меньше став опасаться людей. Все было возможно, но тут на берег вышел вдруг Акимыч. Спотыкающейся походкой, странно приставляя левую ногу к правой, шел он развинченно и странно, крича дурацкое слово «оборотень!». Раз за разом «оборотень!» и «оборотень!». И стал вдруг поднимать ружье. Нормальный или не вполне, Акимыч вовсе не утратил навыков охотника с полувековым стажем. Когда он взял своего первого глухаря? Первого марала? Первого медведя, наконец? Скорее всего, лет в пятнадцать, еле успев сформироваться.

Акимыч все орал свое «оборотень!», юноша что-то тоже кричал, опираясь на шест, Акимыч поднимал свое ружье, и держал его верно, ухватисто, и Володька тоже стал что-то орать, потеряв на этом полсекунды или даже целую секунду. Вот Андрюха – он сразу кинулся к Акимычу. Так и мчался изо всех сил, опустив голову, бешено работая ногами. И не успел.

Огонек лизнул дуло ствола, юношу словно смело с его плотика, и сам плот начал распадаться, расходились на глазах его бревна, словно жизнь мальчика была той силой, которая собой скрепляла плот. Андрюха был уже метрах в трех, когда Акимыч перевел ружье, и Андрюха вдруг тоже отлетел, под левой лопаткой у него вдруг появилась дыра, и в этой дыре повисло что-то розовое, голубое и багровое. Словно бы против своей воли, нехотя, Андрюха навзничь свалился на гальку. У него было спокойное лицо, по неподвижным глазам плыли облака в голубом небе. Под левой грудью – маленькое черное отверстие.

Акимыч продолжал что-то орать, отступал, отмахиваясь ружьем. Володька поймал его за плечо, вывернул руку, заставил выпустить оружие.

– А-аа-ааа!!! – орал на одной ноте Акимыч, отступал от Володьки, словно увидел что-то невыносимо страшное. Так он и отступал, бежал, пятясь задом внутрь островка с безумно распяленным ртом и с такими же расширенными, совершенно безумными глазами.

На Володьку набегал и Кольша. Тоже поздно, ничего уже не сделаешь. Только тут Володька сообразил вдруг, что не слышал ни одного выстрела: ни первого, ни второго. А по озеру так и двигались, ныряли в волнах два толстых неровных сука – даже непонятно, как на них плавал Петька.

– Володька… Давай поймаем эти бревна… Уплывем.

– Кольша, я же не против, только как ты их думаешь поймать?

– Вплавь… Тут по пояс войти вполне можно, топко начинается потом. Ну, и пригнать их сюда…

Потом Володька думал, что сам по себе этот спокойный разговор, беседа про то, как выбираться отсюда возле не остывшего покойника, с обезумелым Акимычем за спиной, после всех ужасов этих минут, тоже были своего рода защитной реакцией. Голова требовала переключения, возможности спокойно подумать о чем-то другом, не о происшедшем на глазах. Володька спокойно, как мог бы набивать гильзу порохом или коптить мясо в коптильне, наклонился и закрыл глаза Андрею, сложил ему руки на груди.

Кольша и впрямь сплавал к одному из черных мокрых сучьев, лег на него грудью, подгреб ко второму, уже почти отплывшему суку. Ему удалось пригнать сучья к островку, и встав в воде, вытащить их за собой на берег; потом Кольша повалился на землю, лег лицом вниз, судорожно дышал – так, что ходуном ходили ребра. Видно было, каких усилий стоили ему эти два сука. Володька к тому времени развел огонь, приготовил остатки мерзкой, на удивление невкусной птицы.

Ожидая, пока Кольша придет в себя, Володька осмотрел оба сука. Наверняка они были соединены, скреплены чем-то, но Носов не смог найти ни самих креплений, ни мест, где они находилось. Как будто загадочный посол медведей Петька и правда держал сучья вместе силой своей собственной жизни вместо веревок и гвоздей. Ладно, веревки найдутся…

Андрею не нужен был больше ремень брюк, и Володька снял его, разрезал повдоль и крепко связал сучья.

– Думаешь, удержит? – Николай поднимался с земли, выглядел уже немного крепче. Новое несчастье сделало его активнее; со смертью Андрея он словно бы понял, что придется выбираться самому, никто его тащить не будет с острова.

– Может, и удержит… Давай поедим, да поплывем.

Но сучья не могли удержать одновременно их двоих, и даже одного взрослого человека, мужчину. И весил каждый из них килограммов на двадцать, а то и на тридцать больше, чем Петька, и умение было не то. Володька все вспоминал, как ловко рулил плотом Петька, как лихо держался на пляшущих по воде сучьях.

Он попытался встать на сучья, с ружьем за спиной и тремя запасными патронами в нагрудном кармане, толкаться вырезанным шестом.

– А если доплывешь до берега… Там ведь тоже топко.

– Буду искать, где он сошел… Там ведь должны быть следы. Ты не спускай глаз с Акимыча.

Кольша понуро кивнул, и у Володьки защемило сердце, когда он отплыл, балансируя изо всех сил, от берега. Шест гнулся, уходил чересчур глубоко в мягкое дно, сучья кружились, почти не двигались вперед. Метрах в тридцати сучья вывернулись из-под Володьки, и он упал в воду, ударившись о сучья боком, подняв фонтаны воды, и к тому же замочив ружье и все пять патронов – и которые в стволах, и которые в его кармане. Где-то совсем рядом был покойник, Володька вглядывался в воду, и желая, и боясь увидеть там лицо под слоем воды; пришла мысль – если не уйдем с проклятого острова, дня через два точно всплывет.

Володька с трудом выбрался на сучья, лег на них грудью, и погреб-поплыл к «своему» острову. Минут двадцать он добирался до него, промок до нитки и озяб, як цуцик [22]22
  Цуцик – по украински «щенок». Украинская поговорка «озяб, як цуцик».


[Закрыть].

Уже садилось солнце – второй раз за время их жизни на острове. Шипел, коптил костер, на небе снова собирались тучи. Кольша уже выкопал часть ямки – могилы для погибшего товарища. Андрюха так и лежал, только под него натекло много собственной крови.

Они вдвоем выжали, развесили сушить вещи Володьки, а Володька разобрал ружье и вынул пули из патронов, чтобы их получше просушить. Выкопали ножами могилу и закопали Андрея; хорошо закопали, труп даже не было видно. За работой они обсудили самые важные вопросы: хоронить ли Андрея в ватнике, или использовать его как одеяло. Решили выстирать ватник от крови и использовать, а что пробитый и порванный пулями – так это в их положении не главное.

Обсудили и вопрос, как уплыть на сучьях – голыми, лежа на них животами и грудью. Так можно добраться до места, где чистая вода переходит прямо в твердый берег. Но риск очень уж велик – пока они будут искать такое место, успеют замерзнуть так, что уже никаких медведей им не нужно будет. И кроме того, нельзя плыть без оружия – неизвестно, кто встретит их на берегу. Медведи ходят группами, посылают своих послов, непонятных парней, балансирующих на плотах; заманивают людей на остров, а сами таинственно исчезают. Что еще ждать от медведей? Помянули они и Константина с Сашей – каково-то Константину лежать ничком, беспомощному, а Саше сидеть одному, и ни туда, ни сюда?! Друзьям тоже приходилось очень плохо, это они признавали.

Порывистый ветер задувал закат – красно-желтую полосу, подсвеченные ею размывы облаков, похожие на острова в бирюзовом небесном океане. Собирались тучи для нового ночного дождя. Володька и Кольша пошли искать Акимыча, взяв с собой все оружие, которое они нашли на острове. Они нашли старика в центре острова, затаившегося посреди тальника. При виде них Акимыч страшно закричал и бросился бежать, сломя голову. Кричали ему, уговаривали, манили едой и теплом, но Акимыч все бежал и все что-то кричал на одной ноте, неостановимо.

Почти совсем стемнело, когда Кольша с Володькой поели черного противного мяса и стали укладываться спать. Они выкопали ямку ножами, углубили в песке между двумя купами тальника, и легли в нее, тесно прижавшись, накрывшись ватником Андрюхи. А все оружие они взяли с собой в эту ямку, потому что совершенно неизвестно, кто может придти на этот островок ночью, и зачем он может сюда придти. Не говоря уже о том, что по островку бегает обезумевший Акимыч, не узнающий друзей и не слышащий человеческого голоса, и что может придти ему в голову, тоже совершенно неизвестно.