Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 28 страниц)

Глава 5. Спасатели

3 августа 2000 года

Через лес двигалось четверо, и главным из них был уже лет двадцать Василий Акимович Зуев. Как он стал главным, когда они были пацанами, а он зрелым мужиком, так и остался, потому что хотя они и стали сами матерыми промысловиками – Володя Носов, Андрей Сперанский, Николай Аверьянов – а все же Зуев оставался их сильнее. Не физически, конечно; сильнее знаниями и опытом, умением понимать и высказывать то, что другие не могли бы толком выразить.

Для нравов компании характерно, для понимания читателя полезно, что никому в этой компании не пришло бы в голову назвать Акимыча по имени-отчеству или, скажем, «господином Зуевым». Василий Акимович это не патриархально, так не называют главу семейного клана или семейного друга. Акимыч, маленький, смуглый и крепкий, был для них главой артели… патриархальной артели, сложившейся десятилетия назад.

Знающие люди говорят, что немец в 17 лет впервые входит в пивнушку… чтобы остаться в ней навсегда. Но то – пивнушка, игра в серьезные мужские игры, в мужской клуб. А тут артель – промысел, серьезная мужская работа, и мужской клуб – это тоже всерьез, вовсе не только для пива. Мужики пришли в артель – и остались в артели навсегда. Акимыч же был вожаком артели, почти что старейшиной рода, вождем племени. Так к нему следовало и обращаться, патриархально. Вот Маралов был каким-никаким, а начальником, и обращаться к нему надо было официально: Сергей Дмитриевич. А Акимыч не был начальником… Акимыч – он и был Акимыч.

Так же характерно, что крупный и сильный Володя и в свои «почти сорок» оставался для всех Володькой. Если займет когда-нибудь место Акимыча, будет «Николаичем» – фамильярно и вместе с тем уважительно, интимно и патриархально – но уже для другого поколения. Для сверстников в России не полагается уважения, так он и будет уменьшительно – Володькой.

Почему Андрей стал Андрюхой, а все же не Андрюшкой, это совершенно непонятно. Быть может, за свой смурной характер. Понятнее, почему Коля стал Кольшей – родом с Урала, он сам называл себя «на ша» – так полагалось в местах, где он вырос.

Акимыч казался маленьким рядом с тремя рослыми, сильными мужиками. Рыхлый, могучий Володька мало походил на ставшего полнеть Андрюху, массивный Андрюха – на в зрелости гибкого горбоносого Кольшу. Общее было – обветренные смуглые лица с глубокими, не по годам, морщинами – лица лесовиков. Общее было в выражении глаз – быстрых, мгновенно ощупывавших все, что попадалось на дороге мужикам. В умных глазах всех четверых, живших словно бы помимо остальной их жизни, как бы сами по себе, порой мелькало какое-то странное выражение. Такие глаза бывают у людей, всю жизнь прожившие в лесной глуши, почти не видя других людей. У тех, кто плохо двигается по мостовым, и очень хорошо – по горным склонам.

И двигались они одинаково – уверенно, широкими шагами, и в то же время осторожно. У всех двустволки крупного калибра, висят на плече (а правая рука лежит, покачиваясь, на замке). Есть разные способы носить ружье, в этой компании прижилась именно такая. Только у Кольши карабин. Андрюха смеялся над другом, что в ствол его карабина можно сбросить картофелину…

– Если маленькая, и очистить хорошо, – поддерживал шутку сам Кольша.

Маралов карабина не одобрял:

– Что толку палить за триста метров? В лесу за триста метров и не видно ничего… Начальная скорость пули велика очень. Пробивает насквозь, это не дело, такая пуля зверя не останавливает. Вот двустволка – пуля из нее бьет мощно, еще внутри разворачивается, это дело…

Кольша отмалчивался, Маралов не настаивал. Он знал, что только лишь начальник Кольши, а его вожак, его старейшина – Акимыч, и против карабина он ничего не говорил.

Четверо мужиков двигались через лес, быстро, бесшумно, надежно. Трое людей, достигших вершины зрелости, мужского «ахме», и начавший стареть руководитель – это был прекрасный коллектив. Прекрасный не для охоты в уединенных избушках – там такой коллектив и не нужен, но идеальный вот так, если нужно выполнять какую-то задачу. Например, когда исчезли Ваня и Сергей Хохловы и их городской приятель; ушли и не вышли из лесу в сроки. Не случайно именно эту четверку просил о помощи Василий Михайлович Хохлов: мол, если бы не обезножил, сам пошел бы искать сыновей, а так помогите, три дня как должны были спуститься!

А тут Товстолес рассказывает всякие ужасы про человека на пороге, да и вообще в тайге творится Бог знает что, не слыханное никогда. Может, конечно, парни и сами придут, помешал какой-то пустяковый случай… а вполне может быть, что и нет. Надо проверить, выйти к охотничьей избушке Хохловых.

Зверовая лайка Нувориш лаяла раз за разом; странно лаяла – ни на зверя, ни на человека.

– Ну вот, а говорили – сами придут…

Акимыч не стал наклоняться, поднимать – и так видно, что это – обрывок пропитанной кровью мужской рубашки, застрявшей почему-то на кусте. Всем четверым было предельно ясно – это тело зацепилось за куст, зверь рванул и оставил обрывок рубашки.

– А взяли их прямо здесь, на тропе…

Володька произнес вслух то, что хорошо понимали все четверо. Да, взяли людей прямо здесь. Примятые кусты, обломанные ветки, развороченная земля, зияющая темно-коричневой глиной из-под напрочь сорванного моха, лужа черной засохшей крови. И еще пятна крови на земле, уже чуть в стороне от места, где произошло это.

В кусты уводил четкий след – лапы медведя, сильно углубленные на пятках, след чего-то тяжелого, что зверь волочил за собой. Всем было понятно, что волочил медведь в кусты. Вот пластиковая бутылка – смятая, прокушенная в трех местах. Еще один кусок рубашки, но уже не пропитанный кровью: наверное, когда труп притащили сюда, кровь уже застыла, перестала выходить из тела.

– Еще один след…

И правда! Еще один медвежий след вел параллельно этому, но у второго зверя когти на лапах обращены когтями туда же, куда пятки первого. Наверное, звери шли в одном направлении, но только один зверь пятился, тащил добычу по земле, а второй нес. Охотники с трудом могли представить себе, чтобы два медведя охотились одновременно, и шли бы рядом закусить.

И еще одна странность… Судя по следам, тем, еще у тропинки, медведь резко развернулся возле трупов. Он что, мчался во весь опор? Зачем? Получалось, что звери могли передраться из-за трупов парней… Так свободно могло быть – медведи существа очень недружные. Но тогда почему следы шли в одном направлении?

Впрочем, что бы там охотники не представляли себе, как бы не разжижались их мозги из-за медвежьих следов, а вокруг было очень уж неладно. Ведь убивал же кто-то этих людей, которых потом нашли медведи, и кто знает, кто этот тип, и где можно встретиться с ним? Может, вот он, стоит за выворотнем, скрывается в густой тени ельника, держит людей под прицелом? Недобрым блеском сверкают глаза, нехорошо кривятся губы, руки привычно поднимают ружье, вжимают прикладом в плечо… Необходима осторожность, да и медведи, утащившие трупы, могут оказаться где-то рядом. Если даже они завалили трупы хворостом и мхом, а сами ушли, пока мясо немного протухнет, кто знает, когда звери могут вернуться? Наблюдать за четверкой могли не только человеческие глаза.

Вот ботинок, свалившийся с ноги. Немного пижонский, городской ботинок – охотник, выросший в лесу, скорее обул бы сапоги. Ну что ж, теперь понятно, кто погиб.

Нувориш впереди опять лаял, скупо и четко. На этот раз – на человека. И завыл – тоскливо, жалобно завыл.

– Нувориш, замолчи!

Пес покосился на хозяина, и все-таки повыл еще немного. И пошел, пошел боком, боком, со вставшей дыбом на загривке шерстью, дико поглядывая в лес.

– Эка…

Оказалось, этот не очень интеллигентный возглас вполне разъясняет ситуацию. А что еще говорить, если на полянке лежали те, кого должны были искать охотники. Скорбное это явление – остатки пиршества людоеда, нечеловеческое какое-то. И никто не заваливал трупы хворостом, не ждал, пока они протухнут. Тяжелый сладковатый запах уже витал над истоптанной зверьми, испещренной когтями поляной; особенно сильно он чувствовался, если нагибаться к тому, что осталось от людей: наверное, оба погибли уже несколько дней тому назад.

Но никто не ждал, пока убитые протухнут, их ели, и судя по всему, ели несколько раз; может быть, ели все время, пока они валялись на поляне. Вот голова и плечо с рукой по локоть и участком грудной клетки. «Серега Хохлов!», – глухо ударило сердце. Вот поломанные, погрызенные ребра, еще крепящиеся к позвоночнику. Вот нога от колена и ниже, перегрызенная, словно отрубленная топором. Может быть, тупым, но топором. Валяется бедренная кость с обрывками мяса и брезентовой ткани; клочья ткани пропитаны кровью, кое-где сохранилась и кожа. Валяются какие-то совершенно непонятные обрывки, клочья мяса и изгрызенных, прокушенных насквозь костей, которые определять уже не хочется.

«Внутренностей нет!». Володька почувствовал, что перед глазами ползет зелень и чернота – слишком уж ясно представилось, что именнопроисходило здесь… может быть, всего несколько часов назад. Мотая головой, Носов прислонился к березке; деревцо накренилось под тяжестью. Желудок болезненно сокращался, невыносимо тошнило, и все плыла, плыла пред глазами проклятая зелень, а земля норовила встать почему-то под углом к ногам и всему телу.

И вот тут-то на него как раз и кинулись. Все произошло так быстро и так одновременно, что сам-то Володька понял, что происходит, только когда все закончилось. Дико залаял, метнулся вперед Нувориш, и лаял он, как на крупного зверя. Так же дико закричал Андрюха, выстрелил раз и второй, отчаянно рванул замок ружья. Стрелял и Акимыч, но молча. Ломилась через кусты какая-то рыже-бурая масса, и сам Володька тоже выстрелил в нее – чисто автоматически, потому что на него мчится что-то большое, Нувориш лает, а остальные стреляют.

Я рассказываю это последовательно, одно за другим: лаял… кричал… стрелял… увидел… А все происходило сразу, и Володька стрелял только на доли секунды после того, как стреляли Адрюха и Акимыч, рычал и бросался Нувориш.

И вот уже стоял Володька, сжимая ружье, поводя дико глазами, в нескольких шагах от рухнувшей на землю бурой массы. Морда зверя покоилась в трех метрах от его сапог, и медведь тоненько визжал, выл, скулил, пробитый в нескольких местах, бился и не мог встать, разбрызгивая кровь и слюну. Нувориш ворчит, треплет сзади зверя за «штаны», а вот гавкнул, как на человека. Позади треск, и ломится через кусты еще одна такая туша; грохочет, прыгает в руках ружье, и надо открыть поскорее замок, менять патроны, и грохочет сбоку карабин Кольши, летит в стороны древесина и кора от кедра, лупит в другую сторону Акимыч – с той стороны, оказывается, нападает еще третий зверь.

И тишина. Как растворились двое медведей… Может, все-таки они почудились Володьке? Плывет мерзкий смрад стреляного пороха, стоят в напряженных позах друзья, взрыкивает Нувориш; скулит, с натугой подвывает умирающий зверь, пытается встать, хлюпая собственной кровью, подламываясь, тыкаясь вперед головой.

– В-видели?! – ничего умнее не был в силах произнести Андрюха. И почему-то не было смешно.

– Видели! – энергично кивнул Акимыч. – А ну, давайте аккуратнее, ребята! Идти вместе, смотреть в оба, тут у нас прямо чуть ли не фронт…

Все знали, что этого не может быть – медведи вместе не живут, стаями не нападают. Того, что они видели, просто-напросто не может быть, потому что не может быть никогда.

– Зверя осмотрим, – Кольша произнес это тоном полувопроса, полуутверждения.

– Добей, потом уже смотри.

Кольша кивнул, разрядил оружие в медведя, под лопатку. Звуки скуления затихли, сильнее зажурчало и захлюпало.

– Обычный зверь… Года четыре, – Кольша произнес это тоже не совсем обычным тоном – глубочайшего недоумения.

– А ты ждал, у него руки вместо лап? Или человеческая голова?

Володька отметил, что Акимыч говорит вполне серьезно… То есть с иронией, конечно, но над Кольшей нисколько не насмехается. И сообразил, что не только ведь Кольша, он сам тоже ждал от медведя чего-то подобного; чего-то вроде человеческой головы.

– Ну, двинулись! Смотри по сторонам, ребята, не отходи друг от друга.

А Нувориш и дальше вел себя странно. Если вокруг медведи, должен был пес кинуться за ними, и отчаянно облаивать зверей, хватать их за шкуру, плясать перед носом, пока не подоспеют люди. Тут же Нувориш держался рядом, и раза два тоскливо, с каким-то унынием тявкнул на заросли. Тявкал и недоуменно, обиженно посматривал на хозяина.

«Он же не знает, люди там или медведи!», – облился Володька холодным потом. Сказать друзьям свою догадку? Проследить дальше за собакой? Володька стал следить и за друзьями, проверял уже их реакцию. И дождался – над воротником Андрюхи стали явственно шевелиться, подниматься дыбом редкие волосы. Ага, и он сообразил! Володька чувствовал, что и сам он на полшага до истерики. А что теперь делать, если и влипли во что-то, о чем любил писать Гоголь? Уже все, уже влипли, и лучше об этом не думать.

Четверо шли, стараясь ступать бесшумно (в чем проку уже не было никакого), поводя дулами ружей; раз прямо на пути вроде бы замаячила под елями темная масса, но Андрюха вместо того, чтобы сразу стрелять, схватил за руку Кольшу, стал ему показывать на тень. Тень мгновенно растворилась, как бы расползлась в сумраке леса, но когда к месту подошли – там на земле, на покрытом иголками мху, отпечатались огромные лапы, и капли крови застыли справа от места, где несколько минут провел затаившийся зверь. Значит, ранен?!

Вот показалась избушка. Старший Хохлов, Василий Михайлович, поставил ее специально в самом скоплении деревьев, среди буераков. Охотник думал ее спрятать… Кому же могла придти мысль, что подходить к избушке станет опасно самим же охотникам?

Вся земля вокруг избушки изрыта, истоптана зверями. Отпечатки лап с когтями, поломанные ветки, клочья шерсти на коре и на торчащих обломанных веточках. Нувориш стоял неподвижно, натянувшись как струна, и мелко-мелко дрожал.

Акимыч двинулся вперед. Вообще как опасно, он тут же выдвигался, оставляя молодых прикрывать спину; у Володи шевельнулось что-то в душе: пожалуй, все-таки не благодарность, скорее все-таки уважение. Что-то мелькнуло в окне… Второй раз… И Володьке показалось, осуществились самые страшные мысли: потому что в окне показалось и опять уплыло в темную глубину избушки зеленое, трупное лицо Вани Хохлова.

– Ванюша! – окликнул Акимыч.

Избушка каменно молчала. Как-то странно слышалось здесь хриплое кукушкино ку-ку, задумчивое птичье «ак-ррронк!» из чащи леса.

– Ванюша! Это мы!

Лицо проявилось в глубине, на мгновение приникло к окну, снова исчезло. Ваня, кажется, что-то шептал.

– Ваня, ты громче! Не слышу!

Ваня замотал вдруг головой, в глазах плеснул ужас, лицо уплыло вглубь избушки.

– Кольша! Андрюха! Следить вокруг, а лучше заберитесь на избушку, кругом смотрите. Володя, помогать мне будешь.

Никто не возразил, не предложил чего-нибудь иного. Кивнув головой, Кольша полез на избу.

– Акимыч! Тут медведь лежал! Вон как все изгваздано, и шерсть… Я прям на пуховике сижу.

– То-то здесь зверем воняет… Володька, помоги. Но это может быть опасно, понимаешь?

Володька замотал головой.

– С ума он стронулся, наш Ванюша. Что ему привидится – того я не знаю и ты не знаешь, – доходчиво, как малышу, объяснял Акимыч Володьке, уперевшись глазами в глаза. – А взламывать дверь нужно, потому что иначе может и не открыть. Ясно?

Володька не успел ему ответить.

– Тут подкоп! Прямо яма проделана…

Андрюха стоял около ямищи, прокопанной под стенкой избушки. Нижние бревна венца опирались на вколоченные в почву, вкопанные примерно на метр-полтора сваи. Теперь между сваями почти не было земли, нижнее бревно венца повисло.

Бу-бу-бух!!! Грохот выстрела заставил подпрыгнуть решительно всех. Что такое?! Зачем стрелял, Ванька?!

– Иван! Это же мы! Ваня, открой, это люди! Вань, ты же меня помнишь, Вань!

Так голосили охотники, без всякого ответа из избушки. И вдруг раздался новый звук из избушки: что-то тяжелое тащили возле двери, на высоте человеческой груди.

– Осторожно!

Потом Володька припоминал – Акимыч рявкнул еще до того, как Ваня вышел из избушки. Они даже обсудили это с Андрюхой, и тот уверял то же самое: мол, Акимыч заорал, как только Ваня отодвинул брус… Хотя и это было тогда еще неясно – что этот звук раздается, потому что Иван отодвигает, вытягивает брус.

И упало сердце, отвисла челюсть у Володьки, потому что перед ними появился Ванька: зеленый, трупный, распространяя мерзкий запах разложения. В правой руке Ванька держал, прижимал прикладом к боку ружье, и один ствол еще легонечко дымился. Ощеренный, с застывшими глазами Ванька повернулся, и второй ствол уперся прямо в грудь Володьке; черный провал дула почти не двигался, и Володька как-то сразу вспомнил, что стреляет Ваня хорошо.

Он стоял метрах в двух, не больше, держал, слегка покачивал ружье, и Акимыч вдруг крикнул страшным голосом, рванулся в прыжке к Ваньке. Ружье бабахнуло так, как бабахает только картечь, по кустам бешено хлестнуло, в лесу выстрел подхватило эхо, а Акимыч уже сбил Ванюшу, уже страшно кричал:

– Помогай!

Но помогал Акимычу Андрюха, а Володька так и стоял соляным столпом, пока катался, рычал, ухал, потом жалобно плакал клубок сцепившихся людей. Не будь Акимыча – и Володька дал бы разрядить в себя ружье.

А пока Ваня горько заплакал, слезы прокладывали дорожки среди многодневной щетины.

– Следи кругом!

Володька опомнился, стал глядеть – а правда, не ползет ли кто-то, не крадется ли?

– Коль… Там, сверху ничего не видно?

Очень неловко было Володьке за свое оцепенение. Тьфу ты, за мертвеца Ивана принял!

– Не видно… – бурчит Кольша. То ли сердится на Володю, то ли сам испытал нечто подобное.

А Акимыч отстегивал флягу:

– А ну, выпей-ка этого. Как лекарство.

Иван сомневается, смотрит обезумелыми глазами на Акимыча, на водку во фляге.

– Ну, давай! Как лекарство, говорю, залпом давай!

Иван пьет; и даже не действие водки, сам ожог водки в горле, во рту, сам вкус, от которого Ваня передернулся, заставляет его смотреть вроде осмысленнее.

– Это мы, Ваня… Меня узнаешь?

Иван смотрит диким взглядом, не отвечает.

– Ну, как меня зовут? А?

– Ты Акимыч…

И голос у Ивана изменился, стал неуверенный, трескучий.

– А это кто?

– Это Андрюха.

– Ну лады… Что ж ты по нам палить приладился?

И передернулся Иван, стал отодвигаться, да некуда – Акимыч посадил спиной к пихте. А Иван пытался эдак по-тихому, бочком и пятясь, увеличить дистанцию между ним и парнями.

– Ты куда?! Нет, Ваня, мы за тобой пришли. Отец тебя зовет, Ваня, пойдем с нами.

Акимыч все говорил, говорил – так же, как разговаривал только что с Володькой – вроде бы, как с несмышленышем. Иван слушал, слушал… и видно было, что напрягается он, хочет понять, и все-таки с трудом понимает про деревню, отца, жену, про борщ и про огород, который непременно нужно выполоть. Он не то чтобы совсем не понимал… Он понимал не до конца, не в полной мере.

– Много их тут, – неожиданно сказал Ванюша. Сказал вдруг, и схватился за куртку Акимыча, резко подался вперед.

– Много, – осторожно согласился Акимыч. И замолчал, выжидая.

А Ваня тоже замолчал, и вдруг замотал головой, навзрыд заплакал. Акимыч притянул его к себе; «как маленького», – который раз за последнее время отметил Володька. Ваня вырвался, упал лицом на землю, он буквально сотрясался от рыданий.

Володька отодвинулся, попытался отключиться от тягостного зрелища, вошел в избу. О Господи, какая вонь! Вроде бы, писал Ванюша в ведро, туда же и какал, но вон одно подсыхающее пятно, вон другое, вон куча на досках в углу… Повреждаясь в уме, Ваня все меньше следил за порядком, все меньше понимал, что же он делает.

Смрад, от которого опять дико тошнило, остатки какой-то каши в котелке, подкоп, по которому и вел парень огонь… И ведь правильно вел, между прочим!

Ваня еще выкрикивал что-то, плакал, а Акимыч командовал – и опять так, что очень трудно будет возражать:

– Народ! Сейчас прямо и уходим… Чтоб до темноты – возле машины. Володька, поможешь мне вести этого… Кольша, Андрюха, вы в рюкзаки сложите… В общем, сложите то, что мы нашли… Чтобы хоть чего-то, а похоронить.

Володя знал, что Акимыч прав… Прав, как сама правота. Уже вторая половина дня, до ГАЗика пятнадцать километров, а оставаться здесь на ночь – безумие. И если что-то сопротивлялось в нем решению Акимыча, то это никак не логика, не понимание сути вещей. Сопротивлялось даже не тело – все же не такие молодые они все, чтобы даже не поев, тащиться обратно. Сопротивлялось понимание, что предстоят два невеселые занятия: вести вниз не особенно вменяемого Ваню и собирать в рюкзаки, нести в них все, что осталось от Сергея и Равиля.