Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Медведь бился в кустах, на самом краю поляну, разбрасывал вывороченные куски дерна, кустов, пучки лишайника, травы. Данилов думал, подойти ли к нему и добить, или уже нет такой необходимости. А из домика, из «третьей избушки» уже выбегал человек, бежал изо всех сил к краю поляны.

И сработали профессиональные инстинкты:

– Стой! Стой, стрелять буду!

Крики, похоже, только придали ускорение бегущему, синяя куртка замелькала уже с самого края поляны.

– Стой, мать твою!

Человек мчался, и никакая револьверная пальба не в силах была его достать. Данилов побежал вдоль кромки поляны, чтобы получше видеть человека, на ходу готовил карабин. Эх, далеко, метров сто пятьдесят, если не больше! Не умел Данилов стрелять с такого расстояния. Ну, да лиха беда начало.

– Стой! Стреляем! – надрывался Саша, что есть сил.

Припав на колено, Данилов выцелил не то, что должен был по правилам – не ноги. Ног не видно в высокой траве, папоротнике и кустах. Данилов поймал в прицел синюю подпрыгивающую спину, и мягко потянул на спуск. Что такое?! Данилов видел, как полетели каменные брызги от здоровенного булыжника на поляне.

Еще выстрел! Опять пуля ударила в булыжник, подняв фонтан каменного крошева. Что такое?! Вот!!! В суете Данилов не перевел прицельную рамку с деления «сто метров» – после стрельбы по медведю. Ну, и сажал не по бегущему, а по лугу…

Та-ак, там уже метров двести… Данилов поставил рамку правильно, опять стал ловить синюю спину. Поздно – спина мелькала меж берез, достать ее можно было уже разве что случайно. Раз и два попытался Данилов – ведь бывают же на свете чудеса! На этот раз чудо не случилось, пули колотили по деревьям. Ага, Саша уже в избушке. Правильно! Надо посмотреть, что он тут делал, посмотреть, как тут насчет улик.

В этой избушке явно жили, но трудно поверить, что в первой, недавно брошенной избушке и в этой обитал один и тот же человек. Та избушка вылизана, все в ней аккуратно разложено, а в этой царил страшный бардак, да к тому же отвратительно воняло. Трудно было разобраться в нагромождении плоскогубцев, чашек, тряпок, курток, ложек, гаечных ключей и пуговиц. Тут все не лежало – валялось.

Грязное, засаленное тряпье на нарах, чудовищно грязный, заросший салом стол, такие же грязные, сальные тарелки и чашки на столе, вонища. Пережаренные кусочки мяса в большой тарелке на столе, еще дымящаяся кружка чаю.

– Посмотрите-ка шеф…

Если Саша так позеленел, если у него такое лицо, значит, полезно посмотреть. М-да-а… Данилов почувствовал, что и у него, совсем как у Саши, раздается в ушах тоненький звон, желудок подступает прямо к горлу, а перед глазами плывет, вместе с позывами на рвоту, что-то зеленое, и кружится. Потому что за дверью, в большой эмалированной миске, лежало бедро. Обычное человеческое бедро, покрытое обычной бледной, как обычно и бывает на этот месте, кожей, с редкими рыжими волосками. Судя по пышному задку, скорее всего женское бедро. Чуть несвежее, начавшее пахнуть, мясо, почерневшее от долгого лежания сырым.

– Саня… – Данилов сам почувствовал, голос его звучит хрипло, прочистил горло, начал снова: – Саня… Найдем остальное.

Но остального не было в избушке. Не было трупа ни на чердаке, ни в подполе, ни под нарами, ни на полках. Нигде.

– Может быть, он остальное уже съел?

– Может быть…

Оба подавлены: вот могли поймать и не поймали. Так бы вот сейчас задать этому, в зеленой куртке, несколько вопросов. И где остальные части трупа, и где взял, и многое, многое другое. А так, без поимки этого сукина сына, единственная польза от похода – теперь Данилов знал совершенно точно, – в тайге и правда есть «чужой». И это «чужой» еще опаснее, еще преступнее, чем он думал. Ну что ж, надо ловить его, ловить…

– Ну что, Саша, двинулись?! Попробуем его все-таки взять…

– До заката с час, не больше.

– Лично я предлагаю организовать преследование, а не поймаем, заночевать в лесу и есть медведя.

– А если поймаем?

– Тоже в лесу. То есть мы, конечно, можем здесь оставаться на ночь… Но скажи честно – тебе этого очень хочется?

Как и думал Данилов, его помощник и правая рука, окинув взором все вокруг, отвечает предельно решительно:

– Нет!

Глава 28. Ультиматум

12 августа 2001 года

И еще один день провели Кольша и Володька на острове, посвященный поискам тропинки. За этот день они поймали несколько рыбок рубахами и трусами, убили из ружья дятла, прилетевшего на остров неизвестно зачем. А чайки, вороны и чомги не собирались иметь дело с неприветливым тальниковым островком. Коршун делал круги на такой высоте, что снять его оттуда нечего было и думать.

И еще одна ночь, проведенная в песчано-галечной ямке, прижавшись друг к другу, чтобы не было все же так холодно. Вставал новый день. Еще один день, поневоле голодный. Еще один день, поневоле посвященный поискам пропавшей подводной тропки.

Кружилась голова от голода и от неподходящей пищи, от холода, от мерзкого дыма костров из сырого тальника. Еды не было. Надо идти искать тропинку. Вялость, не хочется ничего. Ощущение усталости с утра.

Посидели, поговорили, договорились даже и о том, что кому-то придется поплыть грудью на сучьях, если тропинки не найдут. Плыть придется Кольше: Володька встал с температурой, красными глазами, сильным насморком. Если к самому теплому времени они не отыщут тропинку, Кольша поплывет в поисках выхода, и будь что будет.

– Какое сегодня число?

– Как будто, двенадцатое…

– Вот именно, «как будто»… Ну, пошли?

– Постой… Что это там?!

От камышей отделилось что-то длинное. На длинном стояло высокое, ритмично взмахивало чем-то. Человек! Человек в челноке!

– Э-ге-гей! Э-эй, мы здесь!

Человек в челноке махнул рукой, повернул челнок в сторону охотников. Вот и второй, сидит на дне. Хотя нет, длинное – это не челнок. Это связанные вместе бревна, вот это что, но на бревнах стоят два человека, прекрасно известных охотникам. Мараловы, отец и сын, вот кто это! Толкает шестом, сияет, довольный, что их нашел; привычно огромный, шумный, веселый.

– Мужики, здравствуйте!

Сын Маралова тоже кричит что-то, машет рукой из-за спины отца.

И как далеко, как сильно разносится его голос, какой он энергичный, здоровый! Как отличается его голос от их жалких болезненных «Здра-а…».

Маралов выскочил на берег, – могучий на голову выше обоих, обхватил их за плечи руками.

– Ну, вот и встретились! А остальные где?

Вот тут и понурились охотники, потому что один из их спутников лежал в наскоро выкопанной мелкой могиле, второй бегал, безумный, по острову. Слушая сбивчивый рассказ, все сильнее мрачнел Маралов, все больше уходил в какие-то свои мысли.

– Значит, вы последние, – подвел он нерадостный итог. И спохватился:

– Голодные?

Не дожидаясь ответа, потянул Маралов из сумки еду; невеликий деликатес, хлеб и сало, но таким блаженством показалась калорийная еда после гадости, которую ели на острове. И очень трудно было не спешить.

– А я ведь здесь посол, ребята, я не сам по себе. Знаете, кто указал мне, что вы тут, и поручил вас выручать: Никогда не поверите…

– Поверим, потому что парень этот… Петька… Он рассказал, успел он начать говорить. Получается, Народ медведей, но не все медведи… То есть они медведи, но говорят… – Володька запутался и вынужден был остановиться.

Маралов смотрел очень серьезно.

– Все правильно. Вас заманил сюда Народ медведей. Себя они называют Говорящие; если хотите, это медведи, умеющие говорить. Петьку они воспитали, он считал себя медведем. Что с ним случилось, мужики?

Этот вопрос Маралов задал тихо, укоризненно, и охотники даже потупились, хотя и не были ни в чем виновны.

– Акимыч убил Петьку… И Андрея.

Невеселый рассказ занял минут пять от силы; Маралов очень сильно помрачнел.

– Они думают, вы Петю захватили и держите как заложника… В этом случае они собирались ваших детей украсть и держать у себя. Но раз так… Наше счастье: они к смерти относятся иначе, чем мы. Они считают, смерти нет, и потому убийство прощают легко.

Но вот выпустят они вас только в том случае, если мы все, от имени всех людей, заключим с ними договор, согласимся на их условия совместной жизни. А нужно им – чтобы мы перестали охотиться на Народ… Тогда и они перестанут людей жрать, вот ведь как.

Кольша даже подавился, пытаясь прожевать хлеб побыстрее. Но первым успел высказать Володька:

– А мы разве полномочны решать за всех людей? Мы даже за всю деревню решать ничего не полномочны.

– А за охотников мы решать можем, верно? Можем мы решить, что не будем убивать говорящих медведей? Это, пожалуй, и нам самим выгоднее, ведь Константина и Саши больше нет.

– Убили?!

– Помните, медведь вышел к своим же следам и на вас сзади напал, ранил Донова?

– Конечно, помним.

– Этот медведь погиб, чтобы дать уйти молодому. Этот молодой медведь и заманил вас на остров. А ночью пришел с другими медведями, и они убили Сашу и Константина. Константина лично убил сын того самого медведя.

Маралов помолчал, дал мужикам время подумать.

– Видите, мужики – это уже не охота, это война. Нужна она вам?

– Дикий вопрос, Дмитрий Сергеевич. Только как ее кончать, и как отличить разных медведей, говорящего от неговорящего?

– Кончить войну просто: поручиться, что люди не будут убивать Говорящих, и что мы им дадим картошку, научим ее сажать. И все, мир. А вот как различить… с этим сложнее – Говорящий народ уверен, что его сразу можно различить, это всем видно.

– Мне вовсе не видно.

– Мне тоже…

– Сказать по правде, и мне не всегда видно. Придется, как я понимаю, прекратить охоту на медведя. Потянем?

– Мы-то потянем, а вот как убедить весь народ?

Еще с полчаса говорили они, сидя на песке, как и кого убеждать: кому показать говорящего медведя, с кем поговорить, а кого попросту напугать. Но эта часть разговора вряд ли интересна кому-нибудь, кроме их односельчан.

– Ладно, хватит ходить вокруг да около, – поднялся, наконец, с песка Маралов, – беремся мы выполнить договор?

– За Малую Речку – пожалуй… Но за всех остальных не поручимся.

– Тогда я попробую объяснить это Народу. А пока пошли искать Акимыча.

Акимыч, к удивлению охотников, мирно почивал между стеблей тальника, и даже не удивился подошедшим. Володька с Кольшей были готовы ко многому, но вот чего не ждали, того не ждали.

– Ну, куда вы это меня засунули? Все тело болит, я ж не молоденький, – осуждающе качая головой, пожаловался-осудил Акимыч, – что же это вы придумали такое?

– Акимыч… Ты сам убежал.

– От кого убежал?!

– Да от нас же…

– Ха-ха-ха! Хи-хи-хи! – радовался Акимыч. – Ладно, не хотите, не говорите, сами «расколетесь» потом.

И шагнул вперед, к подошедшим, протянул руку:

– Приветствую вас, Дмитрий Сергеевич! Приветствую, молодой человек! Вот вас нам как раз сильно не хватает, будем вместе лес очищать.

Это был прежний Акимыч, совсем такой же, какой был раньше. И как ни вглядывались в него Володька с Кольшей, никаких признаков безумия не было на его осунувшемся, покрытом седой щетиной лице, в маленьких умных глазах.

– Очищать лес не придется, Василий Акимович. Ты где находишься, не забыл?

– Ха-ха-ха-ха! Хи-хи-хи-хи!!!

– Что ты три дня сидел на острове, голодал, этого тебе мало? И заодно – вот, держи!

– Спасибо… – Акимыч врезал зубы в бутерброд, – что проголодался – твоя правда.

– А почему проголодался, ты не думал? Мало, говорю, тебе трех дней без пищи на острове?

– На острове?!

– На острове, куда вы прибежали за медведем. Было дело?

– Какой остров, мужики?! Вы про что? Он не на остров ни на какой, он в болото убежал, этот медведь…

Постояли, недоуменно смотрели друг на друга. Да, это был прежний Акимыч, но Акимыч, совершенно не помнящий решительно ничего. Акимыч, нисколько не помнивший двух совершенных убийств, да и вообще всего, что происходило с памятного вечера, с появления их на этот остров.

Наконец Маралов скомандовал:

– Пошли!

И с этими словами повел Маралов Акимыча вокруг острова, по бережку, рассказывая заодно, что пришел от Народа, как посол, и почему «очищать» лес не придется. Обошли, благо остров невелик.

– Ну что, Акимыч, увидал свой остров?!

И Володька с Кольшей вздрогнули: та же отвисшая губа, тот же мутный, одичалый взгляд, то же напряженное выражение.

– Дмитрий Сергеевич… У него и в прошлый раз так начиналось…

Дмитрий Сергеевич кивнул мужикам, и так же твердо продолжал:

– Ну что, мало тебе трех дней на острове? Тогда пошли, сам с ними поговоришь, я могу быть за переводчика.

– …С нечистой знается… Нехорошо тут, нечисто… Оборачиваться может, нехорошо… – понес вдруг Акимыч, и забормотал что-то, уже совершено невнятное.

– Дмитрий Сергеевич, мы же говорим – опять у него началось!

– А что делать? Я и сам понимаю, в чем дело – не принимает он ничего непривычного. Чуть что – и мозг отключается, уходит хоть во что, хоть в сумасшествие. А принимать придется, – жестко завершил Маралов, – не дам я ему нарушить договор! А то он опять выздоровеет, и бить медведей отправится!

– Мы не пойдем…

– Вы не пойдете, другие любители найдутся. Нет, надо его остановить. Пусть с ним побеседуют медведи…

– Вот он! Вон, глядит! – заорал вдруг диким голосом Акимыч, сунул пальцем в совершенно пустое, ничем не занятое место.

– Акимыч! Ты что, Акимыч, успокойся!

– А чего он смотрит?! Если он оборотень, так ему можно, да?!

И лицо Акимыча исказилось так жестко, так нехорошо, что охотников порадовала мысль – Акимыч уже без оружия.

– Ладно… Значит так – я тут останусь еще ненадолго, проведу воспитательную работу. А вы давайте, вас Андрей перевезет. Да! А ружья вы сложите, мужики, чтобы их сразу не видно было, и потом не трогайте, пускай их медведи заберут.

– Вооружаем их? Не опасно?

– Вооружаем. Опасно. Но это – одно из условий, на которых вы скоро будете дома. И если не дадите ружей, Народ все равно их достанет. Ну, все вопросы?

– Пожалуй, все…

– Нет, Дмитрий Сергеевич, у нас есть еще один вопрос! Куда все-таки девался медведь, за которым мы примчались на остров?

– A-а! Медведь этот «девался» вплавь. Он дошел до чистой воды, заплыл в камыши, и там тихенько поплыл туда же, куда вас отвезет сейчас Андрей. Может, он и оставлял следы – пену там, следы на воде… Но был ветер, волна, вы не заметили этого…

– А тропинка куда девалась?!

– Она узкая, эта тропинка, на нее и правда трудно попасть, а тут они ее всю уничтожили. Шли по ней, и все кочки вырывали, дно в этом месте углубляли. Ну, все понятно? Тогда с Богом!

Шаткое сооружение, эти два бревнышка, скрепленные тросиком! Но все-таки и не сучья, на которые приходится ложиться грудью, не тропинка, на которую надо выходить неизвестно где, в воде по пояс. С воды виден остров – двух-трехметровые заросли тальника, узкий галечный бережок, и по этому бережку идет Акимыч, взволнованно рассказывает что-то Маралову. Дмитрий Сергеевич обнял Акимыча за плечи, кивает в ответ головой. Прямо-таки благостная картинка!

Глава 29. Чужой

10 августа 2001 года

Гриша был честен с Вовкой Дягилевым, и долго пытался хоть немного его воспитать.

– Не научишься сам – пропадешь, – пожав плечами, произнес он, вернувшись в третий раз из города с рюкзаком инструментов и книг.

Вовка лежал, смотрел уныло (он почти что всегда так смотрел), валялся на грязном тряпье. Сколько Гришка с ним ни бился, не был в силах отучить Володьку от подоночной привычки жить в грязи. И ругал, и стыдил, и просто бил, объясняя – не свобода это, а конец, тупик всему. Если так жить, даже из Красноярска бежать тогда не стоило. Володька сопел, ныл, плакал, извинялся… и поступал по-прежнему, как только Гриша отвернется.

Причем Вовка ничего специально не делал, чтобы жить в дерьмище. Механизм прост – он всего лишь не прилагал усилий, чтобы жить в чистоте и порядке. Только-то!

Вот и в этот раз тоскливо, жалобно смотрел Вовка Дягилев из-под одеяла на Григория. Григорий распахнул рюкзак, доставал оттуда пахнущие морозом, холодные после долгого пути через тайгу томики книг, ставил их на полку.

Вовка наблюдал из-под груды хлама, испуганно жался на нарах.

– И вообще, Вовка, нужно избу строить побольше. Видишь, для книг места уже не хватает.

– Изба побольше, – это дров надо много, – деловито, но еще робко вымолвил Вовка. Драться, вроде бы, Григорий не собирается…

– Больше, – согласно кивнул головой Гришка, – и нарубишь их именно ты, – а большую избу построим вместе.

Григорий сам освободил стол от объедков, вымыл клеенку горячей водой. По полу ходил в валенках, как пришел с улицы – Вовка неделю хозяйничал, разуваться опасно. Как-то вот тоже вернулся, прошел в дом в носках – и впилась ему в ступню острая кость.

– Ну давай, горе-хозяин, иди есть!

– Да накормлю я тебя, – захлопотал Вовка, вылетел из своей груды тряпок – прошла еще одна волна зловония, – у меня тут еще антрекот есть…

– Антрекот?! Ух ты, прям как французы…

И не удержался все-таки, высказал Гришка под конец обеда непутевому:

– Володя, ну как ты не поймешь… Тут самому все надо уметь делать, самому себе уроки задавать, и самому порядок поддерживать, только тогда ты и свободен. Пока что ты и не свободен вовсе, потому что без меня пропадешь.

Вовка только сопел, слушал, раз мгновенно глянул исподлобья, и опять уткнулся взглядом в стол. Ясное дело, не изменит он ничего, так и будет жить в скотстве, не переделаешь. А Григорию тяжело, как было бы тяжело всякому, кого воспитывала аккуратная мать.

Вот и стал с той поры задумываться Григорий – а может, отделиться от него? Построить другую избушку и жить, устроив все по-своему. Даже делиться добычей, только бы жить по-своему, без этой кислой вони, без дерьма. Отделиться надо тихо, аккуратно. Если сразу заявить об том – слезы, крики, а потом (кто знает?) и решит Володя пополнить свои запасы еды, а новой избушки не строить… А ведь он нужен на строительстве, Володя, одному трудно.

Летом начали строить новую избу, и в таком месте, где уж точно никто никогда не придет, и носа совать туда не станет. Красивое место, удобное для жизни и приятное. Высоко, и поэтому холодно? Так ведь Гришка огород не разводил, ему безразлично. Много снегу? Да, зимой засыпало по крышу. Ну и что? Только теплее от снега, а чтобы выйти – прямо в снегопад расчищал Гришка дорожку от двери. А то засыплет – и не выйдешь до самой весны, – до того, как все само растает.

Строили вместе до осени, а в сентябре Гришка сказал Володьке, что теперь он будет жить один. Были плач, сопли и вопли, уговоры и обещания, – все как он и ожидал. Нет, Григорий был тверд, словно камень, и отделил Володю Дягилева окончательно.

Предвидения Гриши оправдались: Володька оказался совершенно не способен не только следить за собой, и держать себя в чистоте; он оказался не способен прокормиться. Охотиться он не умел; Гришка не знал ни одного человека, который ухитрялся бы поднять больше шума в лесу. Даже самые богатые охотничьи угодья оказывались пустыми для Вовки.

Ловить рыбу он тоже не умел. Как-то Гришка посадил его на берегу, поручил следить за плетеной из прутьев мордой, в которую само течение загоняет рыб и рыбешек. Все дело состояло в том, чтобы время от времени вытаскивать морду, вытряхивать из нее рыбу – и все! Спустя час Гришка вернулся и обнаружил, что Вовка, любуясь весенним солнышком, так же меланхолически наблюдает, как рыбы, одна за другой, выплывают из дырки в морде. А всего-то и надо было, что вставить один или два прутика! Вломить ему? Бесполезно, все равно он не исправится.

Собирать грибы и ягоды Вовка еще был способен, но жить весь год на грибах и ягодах пока что никому не удавалось. А Вовка к тому же панически боялся медведей и при малейшем шорохе мчался из лесу, как будто за ним по пятам гнались. Ну и достукался: раза два, пока он бегает да вернется, у него сжирали весь сбор из брошенного в лесу ведра или лукошка.

Только одно занятие отлично усвоил Володя: рассказывать жалостливые истории туристам и довольно лихо убивать их. Даже его умение стрелять удивительным образом применялось в основном к человеку.

Гриша с интересом наблюдал как-то лося, задумчиво стоящего метрах в пятнадцати от Вовки. Пуля сшибла ветку в метре выше лосиной головы, зверь запрял ушами, фыркнул, покосился на человека. Вторая пуля влепилась в ствол кедра за полметра впереди от лося. Зверю надоело, он неторопливо двинулся куда-то по своим делам. Н-да…

А вот по человеку Вовка стрелял хорошо, лихо бил из дробовика, и метров с тридцати уверенно валил самого здорового охотника. Из карабина он как-то раз метров за двести положил целую группу туристов. В этом месте скалы подходили вплотную к бурному порожистому Ою, лежа в удобной ложбинке в пятнадцати метрах выше реки, Вовка держал под прицелом всю излучину реки, на километр выше скалы. Даже если выстрел не очень удачен, раненый падал в реку, его несло метров шестьсот мимо скал, на которые из воды не выбрался бы даже акробат, а не то что советский турист.

Через шестьсот метров река растекалась на три широченные русла, и все они были такие мелкие, что труп не могло пронести через бар [23]23
  В данном случае имеется в виду, как не странно, не заведение для спаивания сограждан, а такое место, где русло реки становится шире, а течение – медленнее. Песок и камни в этом месте вода откладывает, и река сама намывает себе отмель, ее глубина резко уменьшается.


[Закрыть]и перекат, должно было тут же и отложить. Только в одном месте вода доставала по пояс человеку – через него туристы и проталкивали свои суденышки. В этом месте Вовка предложил натянуть сеть или вбить в дно несколько кольев покрепче. Подумали, и протянули сеть, придерживая ее снизу камнями, а на берегу прикрутив к вкопанным в землю столбам.

Было это после того, как Гриша и Вовка в тысячный раз обсудили несправедливость судьбы: летом по тайге бродят полчища бездельников, только их, голубчиков, и бить, да вот хранить мясо же негде…

А зимой никаких туристов в тайгу калачом не заманишь! Гриша все-таки сообразил, как выправить несправедливость, нашел даже два способа действовать: можно устроить коптильню и солильню, а можно найти поблизости место, в котором выкопать яму, и наполнить эту яму льдом.

Этим летом они как раз устроили ледник и поставили бочку с рассолом поблизости от переката. Вовка при первом же случае снял из карабина шесть бездельников, вздумавших покататься по реке. Гриша с удовольствие следил за превосходной стрельбой; интересно было наблюдать, как исчезают в бешеной реке после каждого выстрела по человеку. Рев реки глушил звуки, туристы долго озирались, не в силах понять, почему то один, то другой взмахивают руками, опрокидываются в воду. Только последние двое как будто что-то стали понимать, но тут уж было совсем поздно. Последнего туриста Вовка застрелил возле самой скалы, и Гриша одобрил его выбор – самых сильных мужиков Володька снял первыми, а возле скалы убил самую хилую туристку.

Она, кстати сказать, оказалась еще жива на перекате – единственная из всех! Остальных туристов Гриша собрал и уже начал разделывать, а тут девица, вытащенная из сети, принялась стонать и звать на помощь. Гриша специально позвал Вовку и подивился еще раз – как позеленел, побледнел Вовка, как он отвернулся от девчонки, как просил Гришу «помочь».

– Нет уж, сегодня ты охотник!

Вовка кинулся за карабином.

– Ты чего, сбесился?! Патрон тратить?!

– Не могу! – истерично визжал Вовка, и прошло минут пять, пока он взял все-таки камень побольше, направился к завывшей от ужаса девице, пытавшейся ползти на заду и спине, отталкиваясь руками и ногами. А потом неверными шагами Вовка Дягилев двинулся к реке, долго лежал на берегу, мыл и тер этой водой физиономию. Гриша тогда очень смеялся.

Только один застреленный турист тогда утонул – наверное, унесло водоворотом, и он погрузился в заводь. Нырял тогда Гриша, нырял – бесполезно. Пришлось дождаться, пока сам всплывет, и утащить его в лес, для медведей: не сплавлять же по Ою покойника с пулей в голове. А кораблик, устойчивый катамаран туристов, они протолкнули сквозь узость – пусть плывет! Если его найдут, здесь же могут начать искать и людей, натолкнуться чего доброго на ледник, на бочку с их солониной. Пусть уж найдут его ниже.

Но что характерно: ни в каких других случаях Вовка стрелять толком не умел. Звери ведь быстрые, опасные, да люди к тому же вкуснее… Для самого Гриши их ловушка на реке не была так уж особенно важна, и он не хотел ей пользоваться слишком часто. А вот Вовка занимался этой ловушкой регулярно, добывая за сезон до двух десятков туристов.

Так вот и сложилась судьба Вовки Дягилева – жизнь по охотничьим избушкам, иначе кормиться не может. Поедал он, естественно, и самих охотников, и собак, и продукты, и добытое ими в лесу мясо. В среднем за год Вовка Дягилев губил от двух до четырех охотников, что служило запасами и соли, и лаврового листа, и перца, но необходимые запасы все равно уже были. Так что если Вовка запасал с лета туристов, то и в охотниках нуждался чуть-чуть меньше.

Причем и Вовка Дягилев имел свою гордость, свой гонор, порой пытался сделать что-то не хуже, чем Гришка. А получалось неважнецки – как вот при попытке активно поохотиться, взять человека не в избушке, а на тропе, в движении. Вроде бы, все было в его пользу, Вовка вышел метрах в двадцати от собиравшего ягоду Вовки Потылицына, неплохо выстрелил… Но даже и в этом случае подранок все же убежал, Вовка не сумел его поймать. Эх, знал бы Вовка, что начало его конца – эта попытка охотиться в открытом лесу! Знал бы, что труп Потылицына найдут в куче медведей, что его увидят не самые глупые люди… Никогда бы и близко не подошел к такой охоте Вовка Дягилев, если бы мог предвидеть ее последствия!

И вот теперь его кошмар стал вдруг реальностью: за ним пришли! Без памяти мчался Вовка Дягилев в лес, призывая благословения на голову злосчастного медведя. Если бы не зверь! Если бы не развалился там, в кустах, этот трижды замечательный медведь!

Вовка Дягилев мчался, слышал свист пули, и в двух шагах от него береза задрожала от удара. Перед самым лицом вспыхнула дырочка в бересте; с другой стороны древесину развернуло цветком. И звук был, как если бы откупорили бутылку шампанского. А все-таки он уже в лесу! Ура!

Может быть, за ним и гнались, этого Вовка не знал. Главное – он все-таки ушел! Рывок был страшен, грозен, на пределе физических сил. Но рывок кончился, и навалилась мрачная реальность: Вовка Дягилев остался один, на звериной тропе, в самом сердце Саян. Спускался вечер, скоро должно было стемнеть. Тропа вилась вверх, и там, впереди, над кедровыми и пихтовыми ветками, высился снежный хребет; иззубренные, иссиня-черные и белые, покрытые вечными снегами ребра и пики, нагромождения куполов и острых, разорванных граней. До пика было километров пятьдесят звериных тропок; путь по местам, где не бывает людей. Возле пика и сразу за ним пылали в зареве заката вечные снега, куда и соваться нечего без специального снаряжения и специальной подготовки. За пиком – снова тайга, леса, но уже в Туве, в Тоджинской котловине, где почти никто и не живет, кроме редких русских поселенцев, нескольких сотен тофаларов, да еще, по слухам, «снежных людей».

Во все остальные стороны простиралась горная тайга, где очень много зверей и почти нету людей. И где спустя месяц уже начнет приближаться зима, выпадут первые снега. Вовка все пытался сообразить, где же избушка Григория? То есть он знал, где она расположена, но не привык выбирать направления, ориентироваться в пространстве. Он всегда двигался по тропинкам, по давно натоптанным путям, и сейчас судорожно думал: как же выйти к той, памятной, избушке? Вроде бы, надо поискать тропинку во-он в том направлении… Или примерно вон в том? Ладно, он еще поищет завтра, а пока что надо думать о ночлеге.

В животе бурчало; Вовка не умел найти ничего съестного в набитом едой августовском лесу. Перетянув от злости ремнем брюхо, Вовка старался не вспоминать оставленную на столе поджарку. Ладно… Мы с Гришей это вам еще припомним.

А пока делать нечего, и ночь с десятого на одиннадцатое августа Вовка провел прямо в лесу. Прошел ливень, как только село солнце, а после него стало холодно, даже пар вырывался изо рта. Дягилев прикорнул под корнями огромной пихты; наломал веток, устроился на этом душистом, мягком ложе. Уже засыпая подскочил: веночки из пихты! Он как покойник! Но природная лень победила, Вовка так и остался на пихтовых ветках.

Весь день одиннадцатого он шел примерно туда, где должен находиться перевал, а за ним Гришина избушка. Звериные тропы – не очень надежная дорога; то ветки смыкались над ними так низко, что били Вовку по лицу – медвежьи тропы. То Вовка находил хорошую, высокую тропу, пробитую, наверное, маралами, и удобная тропа вдруг изгибалась, уводила в каком-то ненужном направлении. Приходилось бросать эту, искать какую-то другую тропу, а когда Вовка ее находил и уже радовался, что худшее позади – раздавался вдруг тяжелый всхрап, и приходилось опять сворачивать с тропы, чтобы не иметь дела с лосями, делать крюк в несколько километров.

Трудно сказать, сколько он прошел, этот убогий человек, но и вечером перевал оставался еще где-то далеко, даже не очень понятно, на каком расстоянии от Вовки. Опять наваливался вечер, опять ночевать с пустым желудком, ночевать в лесу… А ведь он уже не молоденький! Нежно любя себя, Вовка Дягилев старательно считал, сколько ему, и получалось – скоро уже будет сорок.

Оставалось одно: разжечь костер повыше, просидеть всю ночь хоть в каком-то, но тепле. Так сидел Вовка Дягилев долго, на вторую половину успела повернуть эта холодная горная ночь, пока услышал он какой-то звук… вроде бы, не обычный звук для таких вот таежных ночей. Звук повторился. Вовка припал ухом к земле, ощутил мельчайшие колебания. Все ясно – кто-то шел по лесу в его сторону.

Вовка отбежал от костра, приготовил ружье – единственное, что захватил – опрометью выбегая из избушки. Да, по тропинке кто-то шел, и невозможно было ожидать, что «кто-то» в ночном лесу не заметит его костра, пламя которого взлетало на добрых полтора метра.

– Эй… Чего это ты затаился со своим ружьем?!

Произошло худшее для Вовки – полыхавший огонь высвечивал его самого, а вот подошедших – не высвечивал. Они Вовку видели, а он их – нет.

– А вы кто такие?

Вовка надеялся, что его крик прозвучит уверенно и грозно, но прозвучал он жалко и плаксиво.

– Прохожие, – чуть помедлив, ответили Вовке, – а ты здесь что делаешь?

– Я тоже, может быть, прохожий…

– Может быть, может быть… Слушай, «прохожий», а давай я в тебя всажу все-таки пулю – на всякий случай. Очень уж ты здесь живописно смотришься. Идет? Или расскажешь, кто такой?

Вовка юркнул за ствол кедра, ожидал выстрела и немного злорадствовал заранее: кедр чуть не в метр толщиной, не пробьет, даже и из карабина.

С другой стороны донесся голос:

– Я вот все думаю – может быть, всадить в него пулю с этого ракурса? Так будет тоже интересно…

И опять – не видно никого, а вот он сам виден, благодаря высокому костру.