Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

Еще через день пришел медведь, у которого была заноза, принес заднюю ногу марала. Так и принес целиком, прямо со шкурой, и положил у кострища. Общаться он не захотел, сразу ушел, и хорошо, скоро появился Спаситель, съел часть принесенного мяса.

А еще через день (на ногу уже можно стало наступать… если действовать осторожно) произошло самое страшное, чего мог ожидать Федор: у озерца появилась медведица с медвежонком. Медвежонок был какой-то дохловатый – недовольно скулил, ныл без перерыва, все время отставал от матери. Что он не здоров – это Федор понял сразу, и сердце его упало второй раз.

Медведица сразу пошла прямо к Федору, и ему стоило немалых сил не побежать и не схватиться за ружье. Если бы еще тут был Спаситель… К изумлению Федора, медведица вдруг упала на передние лапы, и ее голова оказалась возле ног Федора Тихого. Уже в этом положении она стала фыркать и порыкивать; потом пошла вокруг Федора в каком-то непонятном танце, припадая по очереди на все четыре лапы. Словом, вела себя примерно та же, как тот, первый медведь, возле колов с черепами.

Федор чуть не возмутился: неужели его можно перепутать с медвежьим черепом на колу?! Но потом начал соображать – поклоняется ему – значит, чего-то хочет. И нетрудно ведь понять, чего именно хочет животное…

У медвежонка, похоже, просто сильная простуда. Опять нужен укол бициллина, и на этот раз Федор не решился дать двойную дозу, но повторил укол через несколько часов. Все эти несколько часов медведица прилагала все усилия, чтобы Федор не мог вылечить малыша: рявкая и колотя лапой, загоняла его в озерцо, а малыш жалобно вопил, изо всех сил пытаясь вырваться.

Медведица провела ночь где-то поблизости и с первым светом опять загоняла медвежонка в воду. Потребовалось полчаса воплей, отрицательных взмахов руками и приплясываний прямо на пути зверя, чтобы медведица перестала губить свое чадо. Ну, и сделал он еще один укол…

К вечеру звереныш стал выглядеть получше, и даже пытался погнаться за жуком: жук сел зверенышу на нос и тут же, басовито жужжа, улетел. Незадолго до вечернего заката мать фыркала и ворчала что-то, и медвежонок тоже профыркал ответ. После чего медведица опять упала на передние лапы, склонилась до земли перед Федором, и ушла вместе со зверенышем. У медвежонка вид был еще дохлый, его временами шатало, и Федор совсем не был уверен, что зверек выживет. Но больше никогда не видел Федор ни медведицы, ни малыша, а когда услышал о них, то оказалось – все-таки малыш остался жив!

Федор долго еще жил на озерце под скалой, напоминавшей ему голову медведя, по соседству с кольями, на которых сидели огромные медвежьи черепа. Так и жил еще больше двух недель – пока срасталась мышца, и пока были лекарства в аптечке.

Много раз приходили медведи. Федор все лучше понимал их, постоянно лечил, и даже вспомнил некоторые травы, которые показывала ему бабушка. И эти травы тоже пригодились. А медведи все больше почитали Федора вместе с горой, черепами и озерцом.

К середине августа и мышца давно срослась, и опустела аптечка. Федор Тихий вернулся в деревню, придя не так уж намного позже намеченного срока. По дороге он зашел к себе в избушку и убедился, что в избушке кто-то был и унес все, что еще в ней хранилось. Сделать это мог только человек, как и настропалить ловушку.

В деревне объяснить свое опоздание было совсем не сложно – Федор рассказал почти что правду. «Почти что» – потому что Федор честно тыкал пальцем в место ранения, показывал знаками, как все случилось. В его рассказе была полнейшая правда – кроме того, где он был и что делал после падения бревна-ловушки. В определенной мере он не врал, потому что если бы не Спаситель, он, даже и сумей он выбраться из-под бревна, оставался бы в своей избушке, пока не сможет ходить снова. Ну, вот про это он и рассказывал.

Все равно ведь Федор был немой, и при всем желании не смог бы рассказать односельчанам, как выручил его Спаситель и что он был у медведей целителем и шаманом.

Глава 12. Зверь и ловушка

6 августа 2001 года

– Не хотите посмотреть один фильм? Право, его стоит посмотреть… – Голос Маралова, даже смягченный, приглушенный, заставлял люстру качаться, его фигура заполняла дверной проем.

– Если вы предлагаете – значит, стоит! – засмеялся Михалыч. – А что за фильм?

– Сняли знакомые ребята… но предупреждаю – мрачное дело, нехорошее.

– То есть я понимаю так – смотреть его стоит, этот фильм, но впечатление – тяжелое?

– Ну да. Михалыч… Может, вам жены с собой не брать?

– А ваша жена фильм смотрела?

– Ну… Она все-таки жена охотника.

– А моя – жена ученого. Когда приходить?

– Да вот, Владимира Дмитриевича подождем – его охотники все мучают, опять расспрашивают о чем-то. Придет он – и сядем.

Фильм и правда оказался невеселый. Документальный фильм о том, как бравые охотнички добыли на Малой Речке медведя. Взяли лицензию, все законно, честь по чести, чтобы не прятать потом шкуру и клыки. Ну, и поставили на медведя капкан. Маралов торопливо объяснял, что охотники настропалили ловушку, а сами уехали в Минусинск, неделю жили там в гостинице и промывали себе внутренности водкой. А через неделю они поехали осмотреть ловушку, и вот, взяли с собой видеокамеру…

После чередования ряби и нескольких непонятных световых вспышек стало видно место совершения грандиозных охотничьих подвигов: поляна в еловом лесу. К одиноко стоящей ели прикрепили цепь, замаскировали ее и приковали цепью к ели капкан, поставленный на медвежьей тропе. Пока «охотники» резвились в Минусинске, зверь попался в наставленный капкан. С чувством неловкости смотрели зрители на все это: на пьяноватых сытых оглоедов, которые вываливаются из вездеходов иностранного производства, жизнерадостно сияют в камеру, отдавая честь или наставляя рожки друг другу, тащат с собой карабины с оптическим прицелом, магазинные нарезные ружья [8]8
  Магазинными называются ружья, у которых есть специальное приспособление для запасных патронов – магазин. Из обычного охотничьего ружья можно стрелять, не перезаряжая, один раз (из одностволки) или дважды (из двустволки). Из магазинного – до восьми, и даже десяти раз.
  Нарезными называются ружья, у которых в стволе есть нарезка в виде длинных горизонтальных линий. Из таких ружей нельзя стрелять дробью, но пулевая стрельба из них ведется на большие расстояния и точнее, чем из гладкоствольных: в стволе нарезного оружия пуле придается вращательное движение, и она устойчивее в полете.


[Закрыть]иностранного производства, и даже АКМ со специфическим решетчатым прикладом.

А напротив небольшой толпы из девяти вооруженных людей стоял чудовищно тощий медведь, еле поводя боками от смертельной усталости. Трудно сказать, сколько именно дней ходил вокруг дерева зверь – три дня? Четыре? Пять? Во всяком случае, ему хватило времени протоптать тропу глубиной в добрых полметра там, где он бегал вокруг дерева – час за часом, день за днем, ночь за ночью. Хватило времени и на то, чтобы изгрызть дерево, – перегрызть ствол чуть ли не метровой толщины, так, что дерево рухнуло. Наверное, зверь рассчитывал перетащить через верхушку пня цепь, опоясавшую дерево кольцом.

И не сумел перегрызть ствол достаточно низко – так чтобы реально можно было перекинуть: ниже ствол сильно расширялся, не по силам для его зубов.

Судя по всему, охотники пришли в начале новой попытки медведя освободиться: зверь начал отгрызать себе лапу. Смертельно отощавший зверь стоял, поводя боками, держа на отлете лапу с капканом. С лапы текла струйка крови. Дерево и тропа тоже запятнаны кровью. Голова зверя казалась несоразмерно большой по сравнению с отощавшим телом.

Зверь стоял лицом к охотникам, и какое-то совершенно не звериное выражение застыло на его лице. Что можно было ждать от загнанного животного? Ну ярости, бессильных попыток добраться до своих мучителей. Ну, панического страха, стремления мчаться, не разбирая дороги. В крайнем случае – если очень уж разумное животное – затаиться и лежать, ждать, как решится его судьба. А этот медведь стоял, как будто считая людей, или пытаясь их изучить. И зазвучало вдруг ритмичное пофыркивание; звуки были то выше, то ниже, то раздавались почти один за другим, то их разделяли долгие промежутки. Зверь вытягивал шею и ритмично фыркал, внимательно глядя на людей. Потом появилось ворчание. Нет, зверь не зарычал, не оскалил страшные клыки. Наряду с фырканьем раздалось такое же ритмичное ворчание, и тоже то выше, то ниже. На какое-то время звуковую дорожку забил азартный вопль:

– Колька, гляди, он с тобой побеседовать хочет!

И блудливый смех в несколько глоток.

А медведь опять издавал много звуков, понижая и повышая тон, от повизгивания до нутряного урчания. И опять зафыркал, в точности повторяя те звуки, с которых и начал.

Опять человеческий вопль:

– Я первый! Ты, Мишка, потом!

Какая-то возня, камера колышется, медведь продолжает ритмично фыркать и повизгивать.

– С перепугу, должно быть!

Опять взрыв восторга и выстрел. Пуля ударила в бок зверя – туда, где он кончается, бок, перед тазовыми костями. Ударила и прошла насквозь, видно было, как она ударила в ствол дерева. Зверь ухнул и присел на задние лапы; из полуоткрытой пасти пошел низкий, вполне человеческий стон. Взрыв хохота.

– Петька, ты же ему не туда засандалил! Ты ему яйца оторвать хотел? Так надо дальше! – гомонили «охотники». – Вон гляди, как надо!

Выстрел, и тут же второй – то ли дублет из двустволки, то ли второй охотничек поторопился выстрелить за первым. Промах, пуля бьет куда-то в дерево, взрыв восторга по этому поводу. Пуля бьет в плечо присевшего зверя, в кость, отбрасывает, переворачивает на спину. Долгий пронзительный стон, лапы судорожно дергаются, бьются в воздухе. Звенит цепь, прикрепленная к капкану.

Медведь пытается перевернуться, цепь наматывается, сковывает движения, оказывается поверх спины. Кажется, зверь продолжает ритмически фыркать, но его уже почти не слышно – орут «охотники», выясняют, кому теперь стрелять. Выстрел, и сразу еще, еще. Пули пригвождают животное к земле, взмыл к небу жуткий плач или визг; слышно, что зверь уже не сдерживает себя, не терпит, когда пули разрезают его кости и мясо, разрывают внутренности в клочья.

Раз за разом страшно кричал, безумно бился, выгибаясь, умирающий зверь, и звучал аккомпанемент блудливого смеха, веселых воплей «охотников». И били пули, превращая брюхо зверя в месиво – судя по всему, «охотники» и впрямь хотели отстрелить ему гениталии, да только мазали безбожно.

Вот лапы последний раз задвигались – уже медленно, уже останавливаясь навсегда. И зверь затих, лежал неподвижно, пока «охотники» продолжали всаживать пули в мертвого, неподвижного медведя. От каждого удара пули тушу подбрасывало в конце концов развернуло спиной к «охотникам». Зажатая в капкан передняя и задняя лапы торчали в воздух под углом – задняя лапа почему-то всегда торчит у мертвых животных. А переднюю на этот раз тянула цепь.

Кто-то выбежал, в упор всадил пулю между лопаток медведя, обернулся и отсалютовал ружьем.

Камера задвигалась. Продолжая снимать, человек подошел вплотную, фиксируя на видеопленке морду зверя.

– Во какие клыки!

Это орал, как видно, сам снимавший и клыки… Да, видно было, что громадные клыки. Только внимание фиксировало почему-то больше страдальческий оскал, мученически прокушенный язык животного. И звук, не очень соответствующий, казалось бы, ситуации – звук журчания. Журчала льющаяся из еще теплого тела кровь.

Изображение запрыгало, погасло. Какое-то время все молчали. Товстолес, наконец, тихо, деликатно откашлялся.

– Дмитрий Сергеевич… Простите, а что случилось с изображением в конце? Ведь в таких случаях полагается изображать на видеопленку всех… Так сказать, стоящими у добычи…

Голос старого ученого замер на вопросительной ноте.

– А это я подошел. Они же стрельбу подняли на весь лес, шума выше крыши. Медведя этого они мне попомнят, поверьте, – внушительно закончил Маралов.

Помолчали.

– А э-э… Других таких мест вы не находили? Ловушек? Обычно такие компании…

– Я знаю. Они мне показали еще три таких места, в одном из них был медведь. Но он только что попался, и я его сумел связать и снять капкан. Кстати, ключей от капканов у этой публики не было. Соображаете?

– Не-ет… А как же они собирались вынимать из ловушек убитых зверей? Лапы отрубать, что ли?

– А никак. Зачем вынимать туши, они же ни есть их не собирались, ни шкурами пользоваться – вон в каком состоянии шкуры, после их пальбы. Ну, вырубят они клыки, ну, отрежут голову – целый череп дома поставить; ну, еще полосу шкуры из хребта, тоже на какие-то поделки. А остальное-то им для чего?

– И как я понимаю, преследовать по закону их э-э-э…

– Да, совершенно бессмысленно. Эти… – Маралов быстро поймал себя за язык, покосился на Лену, хмыкнул и помотал головой – так вот, эти… «охотники» – двое из краевой администрации, один из местного суда.

– Суда?!

– А что вы удивляетесь? Из суда тоже…

– А у меня другой вопрос… – Лена напряглась, как струна, подалась вперед. – Только давайте посмотрим еще раз… Те кадры, где он гово… где медведь фыркает и рычит. Можно их еще раз.

– Пожалуйста.

Маралов и не скрывал, что чем-то он страшно доволен. Опять поплыли кадры, где медведь в свои последние минуты внимательно смотрел на охотников и ритмично фыркал. Маралов и Михалыч наблюдали и за экраном, и за Леной.

– Смотрите! – Лена выбросила руку в сторону экрана. – Смотрите и слушайте! Вы понимаете, что он делает?

– А что?

– Вы не видите?! Он же говорит!

– Впервые слышу, чтобы медведь разговаривал… Вы слишком впечатлительны…

И Товстолес хотел было закончить классическим «дитя мое», но вовремя поймал себя за язык и окончил фразу вежливо-нейтральным «Леночка».

– Вы же слышите, – он говорит!

Товстолес жевал губами, не вполне соглашаясь.

– Ну вы же слышите: он разговаривал! Он что-то пытался сказать им, и перед смертью повторил то же самое! Эти кретины убили мыслящее существо.

– Если говорит, то мыслящее существо?

– У вас есть какие-то сомнения?

Маралов энергично чесал голову: сомнения у него явно были.

– А может быть разумное существо вообще без речи?!

– Конечно, может! – уверенно и почти хором сказали Товстолес и Михалыч.

– В том то и дело, что никак не может! – еще увереннее замотала головой Лена. – Разум – это способность оперировать отвлеченными понятиями… Павлов называл это «вторая сигнальная система». Она не может быть без речи… Если есть отвлеченные понятия, которые служат сигналами, они должны ведь как-то обозначаться. Иначе и сигналов не будет.

Некоторое время компания молчала; Маралов выключил видеоплейер.

– А разве медведь вообще может говорить – при его строении гортани, губ и языка?

– Конечно, может…

– Так ведь он же не может произнести звуки нашего языка! – Маралов уличающе наставил на Лену огромный заскорузлый палец.

– По-русски он говорить не может, это точно… Только зачем же ему говорить непременно по-русски? Есть языки… Хотя бы некоторые кавказские языки, в них и нет такого количества звуков, как в русском. Скажем, в вайнахском… его называют у нас чеченским, гласных всего две: Е и У.

– А медведь? Он же и этих двух гласных не сможет произнести.

– У медведя есть голосовые связки?

– Есть, но развитые очень слабо.

– То есть слабее, чем у человека, верно? Но как бы они не были развиты, с их помощью можно издавать даже звонкие согласные звуки: б, в, б, ж, з… И уж конечно, медведи могут издавать глухие согласные звуки – п, ш, т, ф. И некоторые гласные, хотя бы еи у. То есть набор звуков у них поменьше, чем у человека, но и они могут многие звуки произносить вполне уверенно… Кстати, вайнахам для речи и не нужно большего количества звуков. И ничего, говорят!

– Но ведь произносить все эти звуки они будут не так четко, как мы, – опять наставлял палец Маралов.

– Нечетко – это с нашей точки зрения. Значит, на русском языке медведи в любом случае будут говорить с сильным акцентом, и только, будут непривычно для нас выговаривать звуки. Но в медвежьем языке закрепится значение каждого звука, и все медведи будут превосходно этот звук узнавать – так же, как мы узнаем аили д.

– Прямо удивляюсь, как до сих пор медведи не заговорили! – Товстолес качал седой головой с самым скептическим видом.

– Вот они и заговорили! – это не выдержал Михалыч.

– Нет уж! Леночка тут говорила, какие они могут звуки произносить, а мы этих звуков не слышали… Мы слышали только ворчание, фырканье и повизгивание. А это, как хотите, не членораздельные звуки!

– Но звуки, имеющие смысл… – Михалыч тер лицо, вовсю осмысливал то, с чем столкнулся. – Звуки, которые хотя и не членораздельные, но у которых есть свое значение. Знаете, я бы хотел как-то назвать это явление… Леночка, что ты думаешь про термин «нечленораздельное ворчание»?

– Плохой термин. Потому что это только для нас то, что говорят медведи – нечленораздельные звуки. У нас другая система звуков, и только. Французский язык для нас тогда тоже – сплошные нечленораздельные звуки, потому что мы их не можем записать буквами нашего алфавита… Там у них звуки другие, и все тут. Мы и границы слов, услышав французскую речь, не сможем определить. Идет поток звуков – и попробуй его расчленить…

– Так что медвежий язык – просто речь?

– Ну да… Язык – это что? Это код. У медведей появился свой код, свой способ говорить, и все тут.

У них за звуками, или за сериями звуков закреплены свои значения. Есть же в разных языках и ворчащие, и свистящие, и фыркающие, и даже хрюкающие звуки. И получается…

– То есть такой язык будет все-таки меньше расчленять слова и целые понятия… – Товстолес стремился к точности. – Профыркал он, провизжал всего несколько звуков, – а это, скажем, целое предложение…

– Или целый абзац. И может быть, абзац с не очень четким, не очень ясным смыслом.

– Ага! Значит, передавать информацию… по крайней мере, сложную информацию, на этом языке будет непросто?!

– Можно подумать, что передавать информацию – единственная функция речи! Это одна из ее функций, всего их насчитывается пять. Например, фотическая – функция передачи своего эмоционального состояния…

– Это «ой, руке больно!» или «ах, до чего вкусно?».

– И это, и «ох, какой красивый закат!». И: «Ах, как мне нравится эта книга!». К тому же на таком языке, состоящем из… из «членораздельного ворчания», можно передавать много понятий, в том числе и довольно сложных. Они будут не такие расчлененные, как в европейских языках… Но и только. В китайском, в японском это нормальная ситуация. Там говорят не «наступил вечер», а просто «вечер». Не «что это за редкостное неуважение!» а короче и неопределеннее – «Редкостное неуважение!». Много зависит от обстоятельств, от ситуации. О чем-то приходится и догадываться, но ведь уж японский-то – самый что ни на есть полноценный язык!

– Интересно… Получается, что «членораздельное ворчание» ориентировано на меньшее расчленение и самих слов, понятий… и объектов материального мира… Любопытно… Михалыч, аналогии есть?

– Первобытные языки… – тут же ответил Михалыч, – в них еще больше неопределенности, а мир для первобытного человека и так меньше расчленен, чем для нас.

Эти двое уже готовы были погрузиться в профессиональный спор, но Маралов требовал определенности:

– Нет уж, вот вы мне что ответьте, Леночка, а перевести вы можете? Раз он говорил, то ведь можно и перевести? Определенно или неопределенно, но ведь можно?

– Можно. Но для перевода его слов нужно изучить медвежий язык… То есть что говорит именно этот медведь, я сказать вам не смогу… Потому что спросить уже не у кого. Вот если бы мне поговорить с медведем – чтобы я могла спросить у него значения этих звуков – тогда все возможно!

– То есть надо спросить у него, что означают те или иные звуки, верно? А как это сделать?

– Можно повторять эти звуки. Можно показывать на предметы и называть их по-русски, а он пусть называет по-медвежьи. Можно совершать простые действия: встать, сесть, есть, пить… И так далее. А когда появляется первый словарный запас, можно и дальше идти.

– То есть нужно «брать языка»? Брать медведя, который говорит, и у него учиться его речи? – Маралов хотел полной ясности.

– Конечно. Брать любого медведя, лишь бы он согласился беседовать…

И вот тут Маралов решительно покачал головой:

– Нет уж! Любой не годится… Потому что говорящего медведя я сам видел впервые в жизни. И то мертвого.

Глава 13. Побег

Лето 1996 года

– Танька! А ну сгоняй до гастронома!

Бабка называла сельскую лавку «гастрономом», потому что родилась в Красноярске и очень этим гордилась. Даже тринадцатилетняя Танька понимала, что гордится бабка этим потому, что больше нечем.

– Танька! Куды запропастилась!

Ну вот, только прилегла под навесом, ветер дует, отгоняет мух. А лучше идти – не просыпаться будет себе дороже. И почти что через сутки наклоняться, напрягать кожу на спине еще больно. Хорошо, в этот раз хоть не поленом.

Бабка сидит на лавочке у ворот, с тетей Дусей. Нечесаные космы развеваются, седые волоски торчат из бородавок на подбородке и щеках. Глаза-точечки уставились на Таньку – как всегда, пока бабка не выпила.

– Куды пропала?!

– Огород полола! Куды!

– А ну, сгоняй в гастроном! Вот тебе…

Трясущаяся рука, в багровых и синих жилах, вытаскивает смятые бумажки. Неделя, как дали детское пособие на Таньку – и до сих все пьют и пьют на него… Как в них влезает?!

Танька тогда не посмотрела, сколько тысячных бумажек сунула ей трясущаяся бабкина рука. Зря не посмотрела? Может быть, и зря… Но потом Танька вспоминала эту историю, и даже радовалась – хорошо, что не посмотрела! Потому что с этого, похоже, и началась эта история.

Танька вышла на сельскую улицу; жара, зной, раскаленная мелкая пыль поднимается столбом. Танька еще постояла несколько минут – вернуться, одеть сандалии? Что, опять сигать мимо бабки?! Нет, ну ее! И девочка попылила к «гастроному», стараясь идти в тени забора, чтобы не обжигать свои пятки.

У «гастронома», в густой тени, лежат коровы и телята, напротив круглые сутки орет радио. А в магазине, во взятом на откуп частником сельпо вечно толчется народ. Для теток, на которых держится все хозяйство: огород, скотина, дом – для них магазин вроде клуба. Можно, конечно, выбежать в чем есть, торопливо заскочить в магазин, схватить то что надо и убежать… Но зачем, если можно одеться получше, пойти на подольше, и кроме всяческих покупок еще побеседовать с соседками? Многие из теток знают Таньку, приветливо кивают ей.

Толкутся и мужики, но совсем другие, чем тетки. Редко-редко заглянет сюда путний мужик, муж любой их этих теток. Путние мужики сейчас все на работе, а если безработные – то все равно что-то мастерят, делают по хозяйству или ушли в лес по ягоду или по грибы. А если уже сходили по грибы и вернулись, то спят, отдыхают в теньке, как вот пыталась только что Танька…

А эти мужики, из «гастронома» – эти как раз вовсе беспутные, вроде мамкиного Вальки Филимонова, бездельного и безработного. Делать им нечего, идти особенно и некуда, заняться нечем и ничто не влечет за пределы чудного места, где дивным светом сияют бутылки над прилавком, можно ущипнуть за попу зазевавшуюся тетеньку, а если очень повезет, что-нибудь поднести, потаскать, переколоть, сложить, и за это получить глоток водки или полбутылки портвейна. И конечно же, в любом случае можно потолкаться среди себе подобных, почесать язык, прижать в уголке какую-нибудь безответную Таньку.

Это вот Наташку прижать – себе дороже, потому что ходит Наташка в белых гольфах и шелковой блузке, с большим синим бантом, а папа у Наташки главный инженер в леспромхозе. Такую прижмешь…

А Танька ходит в старой мамкиной юбке, облезлой и черной, ниже колен, в вылинявшей розовой футболке, и защищать ее некому, потому что мама у нее – запойная б-ь (что знает и вполне даже умеет произнести сама Танька), папка живет в другом поселке с другой тетенькой, а Валька Филимонов – такое же дерьмо, как остальные мужики из магазина. Кто с ним будет считаться, с Филимоновым?

– Теть Маша… Мне вот, еще водки надо…

Продавщица кивает – в Разливном все знают всех, нет вопросов, зачем пришла Танька. Нет нужды поднимать взгляд на Таньку, все ясно. Танька привыкла к презрению.

– Тань… Смотри – ты мне дала шесть тысяч… Видишь? А водка стоит самая дешевая – семь тысяч. Что будем делать?

Тетя Маша стоит, держа веером тысячерублевые бумажки. Вряд ли она обманула – зачем ей? Наверное, бабка толком не посмотрела, а Танька не пересчитала… Или, может быть, тысячная бумажка, сложенная в несколько раз, проскользнула в дырку из кармана? Может быть…

Придти совсем без спиртного нельзя, и Танька тяжело вздыхает:

– А что можно взять на шесть тысяч?

– Возьми портвейна…

Тетя Маша встряхивает бутылку с жидкостью химически-свекольного цвета.

– Возьму…

– Хлеба не надо?

– У нас есть! – лихо врет Танька, и сглатывает слюну.

Пьяницам не есть сутки и двое – самое обычное дело. Танька не может не есть, а что в доме из еды? Разве что картошка, да то, что растет в огороде… Сухари и те давно приели. И невозможно описать словами, как притягивает к себе Таньку острый чесночный аромат дешевой колбасы на прилавке. Когда она последний раз ела мясное? Танька не помнит…

– Дело твое, но тут остается и на хлеб, и могу вот колбаски взвесить…

– Вешайте! – Танька как прыгает в омут с обрыва. И по дороге домой съедает граммов двести колбасы.

– Почему портвейн? Водка где?!

– А ты мне сколько денег дала?! Денег сколько?!

– Ах ты паршивка!

Физиономия у бабки перекашивается, багровеет, синеет от злости. Портвейн стоит на две с половиной тысячи меньше, чем водка – это бабка знает точно, не обманешь! Подлая внучка лишила бабку и мамку примерно двухсот граммов смертельно опасного «сучка», в котором плавают сизые сивушные масла. Надо же, какая мерзавка!

Бабка кроет Таньку отборным матом – на это у нее хватает сил. Вскакивает, тащит прут из забора, неожиданно быстро семенит за внучкой – на это тоже у нее энергии хватает. Танька отбегает на безопасное расстояние, отвечает бабке в том же духе, уворачивается. Она знает – спасаться ей нужно недолго, бабке слишком важно выпить хотя бы портвейна – раз уж Танька не принесла водки. Но Танька знает и другое – что бабка расскажет матери, а мать бегает куда быстрее бабки. И потому Танька особенно старательно думает, куда бы ей сегодня забраться…

Во флигеле она уже была, мамка знает ее захоронки; в сарае – была она там, место приметное, и опять же, мать ее там легко найдет. Найдет – понятное дело, выдерет, и хорошо, если ремнем, а не палкой, так что надо спрятаться получше.

А! Не была Танька, не пряталась на чердаке, и к тому же на чердаке свалена ветошь, в ней можно закопаться, чтобы спать. Нужно только улучить момент, забраться на чердак, когда бабка ее не увидит…

Вечером мать с палкой в руках долго кричала, звала Таньку, заглядывала в сарай и во флигель. Потом раздавались вопли в комнате – знакомые Таньке, обычные пьяные вопли: бушевал мамкин хахаль, никчемушний мужичонка Валька Филимонов:

– Бабы! Да это же не люди, эти бабы! Взять бы их на одну веревку, да в океян! Порешить их всех на..! Послать их всех в..!

Мамка орет что-то в ответ, бабка визгливо дополняет, но Танька знает – это пока только первый заход, это пока Валька не допился до нужного состояния. Пока не допьется, ему вся жизнь кажется очень плохой, а все женщины, в том числе и мамка – невообразимо гнусными. Постепенно Валька успокаивается, и начинает решать семейные проблемы более конструктивно:

– Полторы тыщи сперла? Гы-гы! Тут они пол-России сперли, демократы х-вы! И ничего! Делов!

Мать и бабка визгливо поддакивают, подливают, смачно чавкают выращенной Танькой редиской. У Таньки рот непроизвольно заполняется слюной – за весь день она и съела эту колбасу из магазина.

За столом же царит полная идиллия, полное взаимное понимание, потому что все собравшиеся дружно не любят демократов, которые их ограбили и унизили, заставили пить дешевую водку и портвейн, вынудили валяться вместе со свиньями в одних лужах, отняли у них кучи денег и вообще огромные богатства. Пока они ругают этого общего врага – все хорошо. А Валька Филимонов укрепляет конструктивный подход к жизни:

– Полторы тысячи вернуть – это махом! Хошь, приведу к твоей короедине корешей?

Валька еще плетет про то, как за мамку-то могут дать и побольше (мамка кокетливо фыркает), а за Таньку красная цена полторы тысячи. Хотя с другой стороны, рассуждает Валька, можно ведь и не один раз привести корешей… Тогда с Таньки и денег будет больше. Привел три раза корешей, и если по две тысячи, то добавил всего одну – и бутылку.

– Сразу бутылку проси! – требует бабка.

Валька Филимонов какое-то время думает, прикидывает, и наконец, мотает головой.

– Бутылки не дадут… Не дадут, помяните мое слово!

– А на троих? – не отстает бабка.

– На троих еще можно попробовать.

И тут вместе с выпитым вином на Вальку накатывается природная агрессивность, начинают кричать какие-то старые обиды, причиненные неведомо кем, неведомо когда.

– Все бабы сволочи! – надрывается Валька, адресуясь почему-то к матери. – Все бабы суки! Прости Господи! Все стерьвы! Все падлы! Всех их в жопу! Всех их на одну веревку да в океян!

Валька стучит по столу с такой силой, что с него что-то со стуком валится. Бабка махает рукой и уходит – пить все равно уже нечего.

Танька знает, чем все это кончится – все равно Валька поорет-поорет, а тронуть мамку не посмеет – Валька маленький и хилый, а мамка еще довольно здоровая баба. А потом Валька проорется, и будет как всегда – нелепое сплетение неуклюжих пьяных тел на полу, полураздетое и гнусное. Танька не хочет смотреть, не хочет слышать весь этот срам, она натягивает на голову ветошь – и от комаров, и от звуков, и засыпает до утра.

Утром Танька прокрадывается в комнату, где шло пиршество. Не так много и остается от пьяных, но все же подсыхают куски хлеба, порой почти что и не погрызенные, половинка плавленого сырка, селедочный хвост – уже лучше чем ничего, и больше вчерашней колбасы. И не убереглась, слишком поздно влезла в комнату.

– Танька… Тошно мне… Тошно! Похмелиться дай, принеси, Танька…

Танька стиснула зубы до хруста, вылетела на свежий прозрачный воздух, на жужжание насекомых. Пойти полоть в огороде? Давно надо, а выспаться в этот раз удалось. И если она будет полоть, может, ее еще и меньше выдерут. К тому же Танька чувствовала себя виноватой: как ни сказывался специфический опыт жизни, Танька была всего-навсего ребенком, и не могла «украсть» полторы тысячи, не испытывая никакой вины. Да и первая тыща? Может, ее недодала бабка, а может, сама потеряла… Танька почти ждала, чтобы ее поколотили, и чтобы возмездием за колбасу все бы и кончилось. Или пойти к девчонкам? Особо близких подружек у Таньки нет, но все-таки к кому-то пойти можно, провести хотя бы часть дня.

Танька знала, что мамка и бабка будут вставать еще долго, ругать жизнь, друг друга и демократов, материться, искать опохмелки. Потом уже, к середине дня, станут вполне похожи на людей. Не совсем конечно, но будут внятно говорить и будут ходить на двух ногах.

Победило чувство долга, да к тому же Танька, пополов, накопала картошки и морковки, морковь съела так, сырой, а картошку понесла мыть и варить. К тому времени все похмелились, солнце стояло высоко, и мать поймала Таньку у летней кухни, вцепилась ей в плечо рукой, потащила к дверям в дом, где припасла для нее палку.