Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

– Я мирный путник, никого не трогаю! – заорал Вовка уже откровенно плаксиво, – ну чего вы все ко мне пристали?!

– Еще не пристали, а можем и пристать… Тебя как зовут? Ты кто такой?

– Вовка я, Дягилев… Иду через перевал, никого не трогаю!

– Тут нету никакого перевала.

– Есть! В стороне… вон туда, – махнул Вовка рукой, – там есть перевал, вы просто не знаете. Иду в Туву, на Улуг-Хем (он выкрикнул первое название, которое пришло ему в голову).

Какие-то странные звуки, словно завозилась крупная собака, стала поскуливать и фыркать. И человеческий голос:

– Ага…

– Эй, ты… Вовка, кажется, да?

Вовка вовсю закивал.

– Вовка, ты что, охотился на медведей?

– Никогда!

Это было сказано так сильно, с такой экспрессией, что никто не усомнился в правдивости Вовки Дягилева. Откуда было знать бедному Вовке, что при одном его виде Толстолапый профыркал ему смертный приговор:

– Этого человека нельзя отпускать. Он убивал Говорящих.

– Он говорит, что не охотился на медведей, – фыркал и ворчал Михалыч, – наверное, ты перепутал.

– Он убивал Говорящих, – фыркал, ворчал Толстолапый. – Он убивал двуногих Говорящих, людей. Он убил и съел много людей.

Наступило долгое молчание. Вовка не понимал, о чем беседуют люди с медведями. Он даже не понимал, что эти фырканья – беседа. Михалыч и Товстолес, что называется, не торопились с заключениями.

– Вовка… Владимир, ведь верно? Ты брось ружье, выйди к огню. Нас не бойся, мы тебя сами боимся. Может быть, с собой тебя возьмем.

Вовка пожал плечами как только был способен независимо, поставил ружье у ствола и подошел к собственному, уже чуть опавшему огню.

Тьфу ты! Из темноты выступил маленький толстый мужик, полуседой, добродушно-свирепого вида. Ружье крупного калибра висело на ремне, дуло направлено в землю. Но вот рядом с мужиком, голова почти что у плеча человека, горбатая спина даже чуть выше, стоял исполинский медведь. Огонь плясал в маленьких карих глазках, делал их выражение окончательно непостижимым.

Еще один зверь обозначился на границе света и тьмы, доводя Вовку до слабости в ногах. Последним вынырнул в круг света среднего роста дед с двумя ружьями в руках: своим и вовкиным.

Зверь, шедший рядом с первым мужиком, беспрерывно фыркал и ворчал что-то, повышая и понижая тон, все время изменяя ритм.

– Вы не могли бы повторить и мне…

Товстолес сказал это по-русски, но Толстолапый понял, и стал рассказывать с начала. Дорого дал бы Вовка Дягилев за то, чтобы понимать медвежий язык, а еще больше бы дал за то, чтобы никакого Толстолапого никогда бы не было в помине. Потому что рассказ Толстолапого был примерно тем, что называется у нас «объективка», и в этой объективке перечислялись охотники в избушках, люди на перекате, и вообще все остальные художества Вовки, накопившиеся за двадцать лет жизни в лесу.

– С виду не скажешь… Слабый такой, напуганный, – фыркал Михалыч удивленно.

– Ты умеешь говорить, а глупый, как новорожденный медвежонок, – отвечал Толстолапый ему, – слабаки – это самые опасные существа.

– Он убивал Говорящих потому что слабый? – заинтересовался Михалыч.

– Я так думаю. Другие думают иначе. – Толстолапого не волновали психологические подробности.

И наступила тишина, прерываемая только сопением и вздохами Вовки.

– Вы хотите его съесть? – прервал тишину Товстолес, говоря на медвежьем языке.

– Люди сами решают. Он не убивал Говорящих, Народ. Он убивал Говорящих, людей.

Опять наступила тишина.

– Если мы так решим, вы отпустите этого человека? – внес уточнение Михалыч.

– Да. – Толстолапый был предельно краток.

– Решать людям… Значит, решать нам с вами, Владимир Дмитриевич! Но что мы можем… – Михалыч разводил руками, пожал плечами с выражением полнейшего недоумения, – мы с вами не прокуратура, не суд, и у нас нет никакого права вершить судьбу этого человека…

– Меня просто поражает легкомыслие современной молодежи… (В бороде Михалыча преобладала седина, а старший сын окончил престижный московский ВУЗ и поступал в аспирантуру). Нет-нет, вы, конечно, не типичный представитель, я не хотел вас оскорбить… Но существуют пределы легкомыслия…

И Товстолес посмотрел на собеседника с такой беспредельной тоской, что пожилому Михалычу захотелось тут же исправиться, стать примерным членом общества, никогда больше не врать и не проявлять легкомыслия.

– Михалыч… Друг мой, если вы не способны совершить такой простой поступок, ну зачем вы вообще взяли в руки двустволку?!

– Ну ведь не против человека, – тихо уронил Михалыч.

– Против кого бы то ни было, преступившего законы Божьи и человеческие, – просто ответил Товстолес.

– То есть пристрелить его, и все тут? – Михалыч говорил так же тихо, с таким же спокойствием в голосе.

– А у вас есть другие предложения?! – Товстолес казался откровенно шокированным. – Нет, эта современная молодежь…

– Это не я! – заорал внезапно «подопечный», и заорал так, что все подпрыгнули. – Это не я! Это Гришка! Это все он, а я ни в чем не виноват. Граждане! Послушайте меня! Давайте я вам расскажу!

Вовка говорил около часа, не повторившись ни разу, и только тогда начал сбиваться, заводить очи к небу, мычать, блеять. Молча слушали его Михалыч с Товстолесом, только Михалыч раза два останавливал создание, записывал какие-то детали: фамилии участников той, давней экспедиции, сроки, от какого учреждения… Молча сидели медведи вокруг.

Наконец Михалыч сделал жест, Вовка охотно замолчал.

– Про людей на перекате – это правда?

– Он меня вынудил! Он… вы не знаете, что он за человек! Он вам загонит иголки под ногти, если это будет ему нужно!

– Значит, правда. А про охотников – правда? Ч-черт, надо записать, в каких избушках…

– Что, «про охотников»?!

– Убивал ты их? Жрал их? Или тоже все Григорий вынудил?

– Он убивал, я только смотрел!

– И ел мясо.

– Меня бы он убил! Вы не понимаете! Я выбирал между жизнью и смертью! Не было выхода!

– Иногда имеет смысл выбирать смерть. Потылицына тоже ты убил? Выстрел в живот, две недели назад?

– Тоже он!

– То есть он стрелял, или он заставил?

– Он стре… То есть нет, он заставлял! Он стоял сзади с винтовкой!

Михалыч перешел на фырканье:

– Когда он убивал человека в лесу, второй людоед был с ним?

– Второй людоед был далеко, – ответил Толстолапый, и Товстолес с Михалычем кивнули.

– Между прочим, что любопытно… Вы все твердите, что не прокуратура и не суд, а сами делаете их работу. Зачем, Михалыч? Для чего?

– Надо же узнать истину до того, как стрелять.

– Так вы эту истину уже знаете… Вам она неприятна, так это другой разговор. Что же до нашего подопечного… Когда-то я тесно общался с одним таким же человеком… Он был председателем колхоза до войны, комендантом во время войны и председателем колхоза после войны… мне казалось, вам тоже такие типажи не очень нравятся.

– Не очень, – засмеялся, замотал головой Михалыч.

– Ну вот и все.

И с этими словами Товстолес встал, держа наготове двустволку. Вовка Дягилев разразился новым словесным поносом, простирая руки к Товстолесу. И он, и все остальные ждали, что Товстолес поднимет двустволку к плечу, и ждали этого с разными чувствами. А старик выстрелил от бедра, словно это был автомат. Вовка страшно закричал, сложился вдвое. Случайно или нет, но стакан картечи пробил ему живот сразу в нескольких местах, в точности, как Потылицыну. Продолжая кричать, Вовка переставил ногу, сделал подобие шага в сторону Товстолеса, и старый ученый выстрелил второй раз. Крик оборвался, Дягилева отшвырнуло: пуля Майера попала ему в грудь, развернулась там свинцовой лепешкой и вышла под левой лопаткой, вырвав огромный кусок тела.

Молчание длилось недолго, ровно тот срок, пока Товстолес перезаряжал.

– Мы закончили суд. Мы готовы, – проворчал и профыркал Товстолес.

Глава 30. Удар с тыла

11 августа 2001 года

Первое время Гриша даже не понял, что сыскари его ловят: три здоровых лба шатались по лесу, невероятно шумели. Это они что, кого-то собрались ловить?! Он в первый год жизни в лесу лучше умел ловить кого-то.

Гриша пошел за ними из любопытства, чтобы понять – что же понесло в тайгу этих городских до костного мозга людей? Беседы сыскарей с Кешей-Сучьим Выменем его позабавили, а разговоры, которые вел Данилов с Сашей, насторожили и рассердили. Это что же, они за ним собрались, что ли?!

Гриша устроился неподалеку и провел еще одну таежную ночь, не разводя огня и без горячей еды. Он привык. Зато с первым светом Гриша мог видеть, как разделились сыскари, как Вася повел вниз Кешу Малофьёва. Он подумывал, не прикончить ли ему этих двух, но смысла особого не было: он не знал, когда вернется, и Вася с Сучьим Выменем вполне могли протухнуть к тому времени. К тому же нести их было бы далеко, и потому Вася и Кеша остались в живых в это утро.

Остальные двое пошли вверх, и вот за этими другими двумя он шел, получая от этого просто колоссальное удовольствие. Сыскари шли, шарахаясь от самых простейших вещей, им было жарко в полдень и непривычно холодно под вечер, а жилистый, крепкий Гриша чувствовал себя очень комфортно. Много раз он обгонял их, пока Саша и Сергей Данилов еле-еле плелись по тропе, и даже рассердился – ну сколько времени они потратили на поиски какой-то лесной охотничьей избушки! Это же курам на смех, так тянуть!

Много раз он беззвучно хохотал, представляя, какие рожи сделаются у сыскарей, стоит ему шагнуть несколько раз, выйти на тропу, и попросить у них… ну, например, коньяку… «Ребята, у вас не найдется коньячку для старожила этих мест? За счет угрозыска, конечно же!». Или попросить у них мороженого! Он желает пломбира, черт возьми!

И уж особенно смеялся Гриша, представляя, как он закусит обоими. Или нет, он даже выкинет более интересную штуку! Вот он что сделает с двумя этими идиотами… И Гриша придумывал разные увлекательные варианты, которые намеревался осуществить в самом непосредственном будущем.

Но и до решительных событий эти люди его развлекали. Нет, без всякого сомнения – развлекали его от всей души! Было забавно наблюдать за их беспомощной ходьбой, за их страхом перед всякой корягой, слушать дурацкие разговоры на каждом из слишком частых привалов. Было очень забавно представлять себе этих нелепых людей не как добычу, как врагов. Более того – как тех, кто пришел сюда, в Саяны чтобы его, Гришу, арестовать! Нет, вы только вдумайтесь: а-рес-то-вать! Этого у них не получилось даже двадцать лет назад, когда он был совсем молодым… Арестовать! Какая прелесть!

Восторгу Гриши не было предела, когда Вовка Дягилев сбежал из-под носа сыскарей из-за какого-то приблудного медведя. Они хотят арестовать его, Гришу, а от них и Вовка Дягилев сбежал! Сколько раз они палили по Дягилеву, жгли драгоценный в тайге порох? Раз пять из пистолета, столько же из карабина, и все, разумеется, напрасно. Ну, люди…

Стоя в нескольких шагах от медведя, пока Саша отрубал у зверя его ляжку, Гриша стоял в двух шагах. Он даже немного пожалел медведя: не суетиться бы, дать зверю почувствовать силу, и он прекрасно сам бы ушел. Нужны ему эти двуногие субъекты!

В одном только совпали вкусы сыскарей и Гриши Астафьева: он тоже не хотел ночевать в брошенной Дягилевым избушке. Правда, причины были разные: сыскарям было противно находиться в избушке людоеда, есть, пить и спать в двух шагах от того места, где людоед делал это.

А Гриша не хотел поселяться в сраче, разведенном Вовкой Дягилевым, да и не так уж нужна ему избушка…

Сыскари поужинали медвежатиной и чаем, Гриша прихватил из избушки один окорок, вырубил у медведя второй, и провел вечер, проверяя, какой шашлык и из кого вкуснее и сочнее.

Сыскари спали по очереди, несли вахту и не выспались, разумеется.

Гриша спал, как ребенок, чувствуя себя просто чудесно, и проснулся на заре, готовый к великим делам.

Опять сыскари тащились по тайге, тщетно надеясь отыскать следы Вовки Дягилева. Щенки! Если человек сбежал в тайгу, искать его там бесполезно…

Тропа вилась по распадку между двух склонов, по узкой долине, обращенной к Ою. Истоки Оя уже близко, километров тридцать от силы. Лет пять назад Гриша ходил туда и запутался в обилии водных потоков. Какой из них надо считать началом Оя? Бог весть. И тут тоже гремели потоки, пересекали лощинку; каменистые переправы через ручьи, бревна-мостики, и вполне можно настигнуть идущего сзади, никто не оглянется, не услышит.

Один поток даже не успел прорыть себе глубокого русла, бежал почти что по голым камням, все время растекаясь на множество ручейков. Прямо в лощинке этот поток впадал в речушку покрупнее, мчащуюся среди огромных камней. Сыскари стали искать переправу. Гриша видел, что они кричали даже друг другу, с расстояния в два-три шага – так шумела вода.

Гриша ходил за сыскарями буквально в нескольких шагах, и почувствовал, – уже пора кончать. Развлекать его эти люди перестали, скорее вызывали раздражение. Планы мести, придуманные вчера, требовали реализации.

Гриша прикинул – отсюда до его избушки по прямой – километров пятнадцать. Хорошо, добыча приперлась сама! И стал искать места, где лучше всего прибрать к рукам этих двух жирненьких ментов.

Стрелять Гриша не стал, он просто вышел из-за ствола, сделал несколько шагов, и сразу же обрушил удар палки на голову Саши. Парень рухнул. Данилов начал поворачиваться, что-то соображать, и Гриша ударил второй раз. Ну вот и все. Дело сделано.

Глава 31. Уроки философии

12–18 августа 2001 года

Данилов очнулся от того, что какие-то растения касались его лица, мягко мазали по шее и ушам. Его качало, мир перевернулся, и к тому же он был нездоров: тошнило, и болела голова. Данилов чувствовал какие-то мягкие толчки, идущие как будто от живота. Он двигался, и как раз поэтому его трогали, по его лицу и шее ездили метелки, веточки трав.

Данилов не сразу понял, почему он не может шелохнуться и почему мир так странно сместился. Оказалось, он еще и связан и висит вниз головой, на чем-то движущемся через лес.

– Эй!

Никакого ответа.

– Эй, я капитан угрозыска Данилов! Куда вы тащите меня?

Никакого ответа.

– Да черт бы вас всех побрал! Я мент, будете отвечать по закону!

Крики получались тихими, жалкими, трескучими. И – никакого ответа. Данилов замолчал, понимая бессмысленность спора. Попросту не было сил.

Сколько прошло времени, пока перед глазами замелькала галька, исчезла трава – он не мог бы сказать. Сознание оставалось неясным, как бывает иногда спросонья, если проснешься в душной комнате. К тому же болела голова, боль пульсировала, и временами Данилову казалось, что совсем рядом бьет колокол. Бум, бум, бум, бум, бум – лупил колокол, и каждый звук отдавался новым взрывом боли.

Наконец движение прекратилось, Данилова сняли и положили на что-то твердое. Дико кружилась голова, и все-таки он сумел понять – под ним дощатый пол, он лежит в каком-то помещении.

Данилова подняли, посадили в какое-то кресло, что-то стали делать с руками, потом с ногами. Мир крутился, вставал на дыбы, и стоящий перед Даниловым человек то оказывался к сидящему под невероятным углом, то опять стоял возле него. Человек этот внимательно всмотрелся в Данилова, произнес что-то вроде «А вот сейчас…», быстро вышел.

Данилов ждал, что человек вернется с кружкой спирта, универсального таежного лекарства, но человек пришел с несколькими пузырьками.

– Ну-ка!

У губ Данилова оказалась кружка, но с чем угодно, только не со спиртом. Пахло медикаментами, и вкус был откровенно больничный.

– Чаю хотите?

Человек ждал ответа, и Данилов каркнул ему:

– Да!

Данилов пытался взять кружку, но оказалось, его руки привязаны к ручкам кресла. Привязан очень крепко, но не веревками, а бинтами, нарванными из ткани, и рукам ничего не угрожает. Пришлось пить из рук своего нового знакомца, а потом смотреть, как он расхаживает по комнате, смотрит какие-то железяки на полке, надевает новую рубаху. Тело незнакомца оказалось тощим, жилистым и смотрелось так, словно он под кожей весь был перевит веревками. Сразу видно – неимоверной силы человек.

– А кстати, давайте знакомиться! – произнес человек, и лицо его осветилось очень хорошей, доброй улыбкой. – Ведь это меня вы уже третьи сутки ловите, пора и познакомиться. Меня зовут Гриша. Григорий Астафьев. А вас?

Тут только Данилов заметил, что зеленый туман перед глазами отступил, голова почти не болит, колокол исчез, и мир не несется в диком танце. Незнакомец, во всяком случае, выглядел вполне определенно.

– Майор Данилов. Сергей Александрович Данилов.

– Майор? Вроде, недавно были еще капитаном? Сережа, вы ничего не путаете? – голос сочувственный, добрый.

– Ну, капитан, – криво улыбнулся Данилов.

– Капитан, а ты любишь философию?

Вопрос был такой невероятный, что Данилов сразу как-то сразу его и не понял.

– Что уставился? Я серьезно спрашиваю. Ты Ницше читал?

– Не-ет…

– А Шопенгауэра?

Что-то зашевелилось в памяти Данилова, что-то полузабытое, далекое. Какое-то не очень актуальное воспоминание студенческих времен.

– Я Гегеля читал, и Фейербаха.

Незнакомец внимательно ждал, и Данилов честно добавил:

– Пожалуй, все…

– Ты их читал, капитан, или ты их проходил? Давай честно, меня не обманешь. – Гриша упер в грудь капитану длинный жилистый палец. – Ты их читал, или листал хрестоматию? А?

– Скорее листал хрестоматию, – бледно усмехнулся Данилов. – А что, это так страшно важно?

– Для тебя страшно важно, капитан – серьезно ответил Григорий Астафьев.

– Ну ладно, в философии я ноль. А вот ты Шкловского читал?

– Это у которого то есть внеземные цивилизации, то их нет? – скривился Гриша. – Это который всю жизнь только то писал, что ему в ЦК продиктуют? Тоже мне, нашел авторитет…

Но тут Данилов кое-что мог сообщить:

– Амбарцумяна тоже не читал? А Хойла? Бербиджа? Зельдовича? – развести руками Данилов не мог, но пожать плечами ухитрился. – Ну, выходит, с тобой тоже не обо всем говорить можно… Скажем, категория бесконечности. Или проблема схлопывания Вселенной. Представляешь, пройдет всего восемнадцать миллиардов лет, и вся видимая Вселенная превратится в материальную точку. Исчезнут метагалактики, галактики, звезды, планеты, другие космические тела… Их не будет, они сольются в единую материальную точку с непонятными еще физическими характеристиками. Представляешь?

Гриша молчал, смотрел задумчиво. Данилов ехидно усмехнулся.

– Выходит, и с тобой не обо всем можно разговаривать, друг Гриша. Вот меня как-то больше устройство Вселенной волновало, не философия. Так уж получилось.

Григорий рассматривал его с непонятным выражением, наклоняя голову и направо, и налево.

– Ну ты даешь, капитан! А знаешь, может быть, мы с тобой еще и сработаемся… Ты человечину ешь?

И этот вопрос был настолько диким, невероятным, что Данилов не нашел сразу ответа, только уставился на Гришу. Гриша внимательно ждал.

– Не доводилось…

– Ну ничего, доведется…

Гриша заходил по комнате, накинул куртку, взял двустволку, засыпал горсть патронов в один из карманов.

– Ну, теперь придется подождать, я кое за чем пробегусь.

Гриша улыбнулся Данилову, зачем-то подмигнул и вышел прочь. Прохрустели по гальке шаги и наступила тишина. Медленно-медленно тянулось время в пустой избушке. Одно преимущество – теперь-то у Данилова нашлось сколько угодно времени рассмотреть эту избушку. Вполне обычная вроде избушка, только вот окна необычно большие, много свету. И – вся торцовая стена занята полками с книгами. Данилов неплохо видел корешки: действительно, почти все философия, в том числе много и по-немецки. Ну, силен! Силен лесной охотник с Саян!

Данилов рванулся несколько раз, но без особенных надежд: не должен был Гриша сделать какую-то глупость, не должен был связать его так, чтобы был хотя бы один маленький шанс. Вот здесь Данилов оказался вполне прав, и начинать-то дергаться не стоило.

Постепенно проходило действие того, что влил в Данилова Гриша, опять начала кружиться, болеть голова. Медленно утекало время, затекшее тело требовало перемены. Медленно-медленно стало наливаться золотым и лимонным одно из окон – как видно, обращенное к закату. Спинка кресла оказалась достаточно удобной, чтобы пристроиться на ней для сна. Дом погружался во тьму, за окном свет тоже угасал.

Пусть поймет правильно читатель: все это происходило медленно-медленно, в таком темпе, что можно было исписать несколько толстых тетрадей про эмоции, мысли и переживания сидящего в кресле человека. Это на бумаге получается быстро, потому что ведь ничего особенно важного не произошло за эти несколько часов. Сидел, думал, смотрел, заснул… все!

Данилов думал, Гриша уже не вернется до утра, и прогадал. Среди ночи вдруг раздался сильный стук, разбудивший Данилова, потом хруст обуви по гравию. Вошел Гриша, запалил керосиновую лампу, повесил на стенку куртку и ружье, высыпал патроны.

– Как самочувствие, капитан?

– Нормально… – спросонья Данилов опять каркал.

– Чаю попей, – позаботился Гриша, и как был, с потным после перехода телом, с усталым лицом, сунул к губам капитана кружку холодного чаю.

Чай и правда возвращал толику сил. Голова еще немного покружилась, но уже не болела, и вообще жить было вполне уже можно. Данилов не ел почти сутки, тело было легким, наваливалось легкое дурное возбуждение с научным названием эйфория.

– А теперь, капитан, нужно нам и еды приготовить. Как будем считать, это у нас ужин или уже завтрак?

– А времени сколько?

– Половина второго.

– Тогда, наверное, ужин. А есть разница? – пожал плечами Данилов.

– В названии разницы нет. А вот откуда резать будем ужин – разница очень даже есть. Давай вместе решим, что готовить.

Гриша ловко освободил стол, принес и постелил еще одну клеенку. Ловко, быстро втащил он в комнату длинное, неуклюжее тело, напрягшись, поднял, брякнул на стол. Примерно в метре от Данилова на столе лежал Саша. Мертвый Саша.

Как много не повидал в своей жизни, а такими не видел трупы людей Данилов: Саша был аккуратно выпотрошен, ободран. Только на плечах оставлена кожа, и голова не тронута, лицо вполне сохранено. Все остальное, начиная со ступней – сплошь красноватое, местами просеченное ножом мясо, белесые пленки, почему-то желтоватый у человека, не бело-красноватый, как у коров и свиней, жир. На внутренних сторонах пустой брюшины мясо уже привяло, стало некрасивым, темным. Такого цвета становится мясо у всякой туши, которая долго лежит на воздухе, обветривается.

– Ну, капитан, какой ужин будем готовить? Хочешь хороший бифштекс? Как говорят американцы, стейк? – Гриша указал на зад Саши остро отточенным ножом. – Или лучше тушеные ребрышки? А может, сделаем тушеное мясо в винном соусе? Знаешь, полную жаровню мелких кусочков, и соус из них, чтобы в этот соус макать хлеб и смешивать с ним гарниры? Кстати, капитан, тебе рис больше нравится, перловка или гречка? У меня все есть на выбор. Макароны ты ведь вроде уже ел вчера, могли и надоесть.

Данилов видел, что Гриша внимательно вглядывается в него, оценивает, что-то пытается понять. Данилов понимал, что проходит сейчас экзамен, – ощущение не из приятных, и догадывался, экзамен какого рода.

Не догадывался он, что экзамен он уже не сдал: не мог истинно свободный человек сидеть с таким отвращением, с таким страданием на морде! Даже слабак Вовка Дягилев, которого спугнул этот ничтожный капитан, Вовка, который сейчас бегает где-то в тайге, и то испытание выдержал! Про Фуру, наверное, разговор особый, он людей еще в побегах ел… если не врал. Но во всяком случае, Фура был покрепче; посвободнее, чем этот… Хоть капитан, гляди-ка, астрономию худо-бедно знает. Или все дело в сантиментах?

Конечно же, Данилов не понял, что ему дали еще один шанс…

– Что, этого парнишку есть не хочешь? Могу понять… – Гриша сделал скорбное лицо. – Я же вижу, он тебе посимпатичнее, поближе, чем этот мордоворот, которого ты вниз отправил, с этим… С Сукиным… нет, не с Сукиным…

– С Сучьим Выменем, – Данилов надеялся, голос у него звучит хотя бы относительно естественно.

– Вот-вот! С ним самым, с Сучьим Выменем, с Кешей… То-то вы потом именно с Сашей советовались, как меня лучше ловить, и разговоры «за жизнь» учиняли. Ну ладно… Сашу… Он ведь Саша был, все верно? – Гриша звонко хлопнул по обнаженной, даже без кожи, груди Саши.

– Саша. Александр Александрович Васильев, без пяти минут лейтенант.

Данилов не хотел, но в голосе его звучала горечь.

– Во-во… почти что, значит, бывший лейтенант. Ладно, его есть не будем… пока. Давай другого.

Гриша круто развернулся, принес ногу с бедром от колена до поясницы, положил прямо на Сашу. На этой ноге кожа не была еще ободрана, на большей части ляжки прикрывала мясо, как у свинины.

– Ну, это не твой любимый ученик. Из этого что будем делать? – Гриша склонился с ножом в руке, проводя пальцами по коже ноги. – Бифштекс? Ромштекс? Котлеты? Биточки? Что-нибудь из более мелких деталей? Бефстроганов? Поджарку?

– А ничего другого нет?

– В смысле – женского мяса? Найдем!

– В смысле – медвежатины, оленины…

– Такого не держим… – широко развел Гриша руками, в одной из которых был нож, – такого, дорогой, у нас не бывает, придется тебе привыкать…

Теперь-то Данилов понимал, что его изучают, и внимательно.

– А давай я не буду привыкать? Ну его.

– Так на чайке и будешь жить? – в голосе Гриши невольно звучала ирония.

– А ты, значит, кроме чаю ничего мне и не дашь? Правильно я понимаю? – неожиданно Данилов почувствовал прилив энергии. Это было привычно, понятно: он, а напротив – преступник. Воля на волю, ум на ум, сила на силу. Что ж, маски сброшены, так ему даже легче, и намного.

– Правильно… – Гриша выговаривал медленно, наклонился над столом, над людьми, превращенными в еду, и его лицо оказалось сантиметрах в двадцати от физиономии Данилова, – и знаешь, капитан, я почему-то уверен, – скоро мы с тобой из одного котла начнем столоваться. И неплохо.

Данилов молчал, ждал новых Гришиных ходов. Гриша тоже изучал Данилова. Григорий первый прервал спор, борьбу воль и взглядов. Пожал плечами, начал, насвистывая, разделывать труп. И при этом он подробно объяснял, что делает и почему.

– А вот это, капитан, мы сейчас приспособим на бифштексы…

И деловито рубил заднюю часть Саши на примерно одинаковые доли, приблизительно по килограмму. Можно закрыть глаза, но ведь отлично слышно чвяканье топора по мясу, его удары и скрежет о кости, звук падения в таз уже отделенных кусков. Да и получается, если закрывать глаза, что Данилов испугался, ослаб, решил спрятаться. Такого удовольствия никак нельзя доставить людоеду, и Данилов внимательно смотрел.

– Грудинка у человека, капитан, лучше всего на тушение. Начнешь сам хозяйничать, не советую делать из грудины поджарку, пускай ее на тушеные ребрышки. А поджарка знаешь из чего лучше всего?

– Из чего же?

– Не поверишь: из пальцев рук! А сами руки смело пускай на котлеты. Ты котлеты как любишь: чтобы хлеба побольше или поменьше?

Данилов давно понял, что вопросы у Гриши – далеко не риторические, он действительно ждет на них ответа.

– Не задумывался как-то…

– Это от замотанности, капитан. Трудишься много чересчур, нет времени подумать о желудке, о здоровье. А шею мы на что пустим, как думаешь?

Данилов пожал плечами.

– Твоя жена шею на что пускает?

– В основном варит.

– Вот и правильно! И мы ее сварим. Голову тоже варить можно, и на холодец ее пускать милое дело, но этой мы иначе распорядимся…

Гриша отделил сашину голову, водрузил ее на большую железную миску.

– Пусть стоит, попрощаешься с другом. Потом, глядишь, он тебе последнюю службу сослужит, не даст от голода погибнуть.

Несколько раз Гриша деловито засовывал в полиэтиленовые пакеты нарубленное мясо, выносил сразу помногу:

– У меня тут превосходное хозяйство, капитан! Есть, например, ледник – не хуже холодильника, уверяю тебя.

– Это ты мне объясняешь, куда я в конце концов попаду?

– А может, я тебя ввожу в курс дела, чтобы ты смог тут хозяйничать? Может, я из тебя младшего хозяина готовлю?

Если ты следователь, ты обречен думать над тем, что говорят другие. Думать и анализировать, делать выводы из самых мелких проговоров и деталек. Вот и здесь: Гриша сказал «младшего хозяина».

С одной стороны, Гриша – прирожденный лидер, если он и хочет взять кого-то к себе в компанию, то именно в качестве младшего, подчиненного ему компаньона. Если проговорился случайно, так он и должен был сказать.

С другой, – может, он произнес это чисто автоматически, именно потому, что он так устроен? А на самом деле за словом «младший компаньон» не стоит ничего, никаких конкретных планов? Так, обман попавшегося, попытка сеять у него надежды?

И наконец, вполне можно ожидать, – Гриша его, Данилова, уже на сто рядов «просчитал» и говорит как раз то, что он, Данилов, может предположить? Так сказать, работает на уровне понимания противника?

Гриша вернулся из ледника последний раз; на столе от всего Саши осталась только его голова. И остался кус уже не Саши, а задней части кого-то неизвестного. И Гриша, прибрав на столе, начал аккуратно резать сочные толстые ломти, бросать их на сковородку вместе с покрошенным луком.

– Кстати говоря, она была довольно красивой девицей. Володька… Это мой ученик и сотрудник, вы его спугнули, когда медведя застрелили… Так вот, он даже не сразу ее прикончить смог – небось жалко сделалось, дураку. А я так думаю – из красивых и бифштексы должны быть вкуснее… Как думаешь, капитан? Вкуснее ведь?

– Не задумывался.

– Ты о многом не задумывался, как я вижу.

Но треп Гриши – это были еще мелочи, гораздо хуже, что рот Данилова заполнялся горячей слюной. Ведь на сковородке шипели, подрумянивались куски самого натурального мяса… По виду точно такие же, какие мама снимала со сковородки, еще когда Сережа Данилов был маленький. Привычная чудесная еда… И пахло самым настоящим, самым натуральным жареным мясом, прожаренным бифштексом с луком.

Да, пахло бифштексом, и Гриша с удовольствием, даже любовно, поставил тарелки на стол, жмурясь от удовольствия, порезал мясо на кусочки…

– Ну что, капитан, на твою долю пожарено!

На тарелку Данилова упал ароматный, исходящий паром кусок. Гриша освободил правую руку Данилова, но развязаться Данилов все равно не мог – Гриша связывал его очень длинными бинтами, концы которых завел за спинку кресла. Он обвязал несколько раз торс Данилова, притянув его к спинке, и там, за спинкой, завязал наконец, единственный узел.

– Ну вот, теперь ты и чай сможешь сам. Вот и вилка… Наваливайся!

Вот это и правда было мукой: запах мяса на своей тарелке, вид человека за столом напротив, отправляющего в рот кусок за куском. А Гриша, естественно, изо всех сил подчеркивал, как ему вкусно, лепешкой подтер все на тарелке. И наблюдал за Даниловым.

– Нет, ты зря не ешь такой прелести! Впрочем, тебе же и хуже. И кстати, капитан, а на горшок ты не хочешь?