Текст книги "Медвежий ключ"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 28 страниц)

– Мы с сыном должны пойти к людоеду… Мы должны остановить людоеда.

Медведи немного помолчали, но и не встали, не двинулись никуда: видно, что сидели и думали. Потом четыре головы переглянулись… И право же, стоило видеть выражение на этих мордах.

– Мы пойдем вместе, – произнес наконец, Толстолапый, – это касается народа.

– Мы думаем, это дело людей…

– Это дело людей, – легко согласился Толстолапый, – и дело Народа. Мы сначала пойдем к болоту, где сидят охотники, и договоримся. А потом пойдем туда, где твой сын нашел плохого человека.

Толстолапый еще помолчал.

– А Девочка-Облако пойдет с нами – она лучше всех сделает понятными все слова.

– Все слова людей для Народа?

– Да. И все слова Народа для людей.

– А как же Михалыч и Владимир Дмитриевич? Им тоже надо переводить.

– У них будет Мальчик-Гусеница. И они умеют сами. Будут рисовать картинки.

Под внимательным взглядом Маралова Михалыч лишь развел руками: Толстолапый рассудил все очень правильно. Следующие несколько минут Маралов-старший обнимался с учеными, договаривался встретиться внизу, «а если вам они что-то сделают!..». Но оба ученых выражали полную уверенность – ничего им не сделает Народ.

– А что вы будете делать, если охотники откажутся признавать наш договор?

– Не уверен, что у них будет выход… Если и будут брыкаться, я уверен, что сумею убедить.

– И прямо после дела вниз, в деревню?

– Не сразу… – посерьезнел вдруг Маралов, – потом у нас с сыном… и с Народом будет одно дело… очень важное. Но думаю, дней через пять мы спустимся.

А рядом говорили о другом.

– Ты меня совсем-совсем не помнишь? Вспомни – зимой танцы, ты шел маленькой улицей в деревне… в Разливном.

– Переулком. Маленькая улица называется переулок.

– Я забываю язык людей, Андрюша… Мне бывает не с кем говорить.

Андрей не ответил ни слова, и еще сильнее подобрался. Что с того, как одета девица: в красивую кофту и брюки. От нее исходит волна запахов, и главный из них – запах зверя. Танька пахла как заполеванный зверь, которого пора освежевать. Сын охотника не мог сочетать юное смуглое лицо, пушистую розовую кофту и этот запах, эти совершенно звериные взгляды исподлобья. Рядом с Танькой было страшно, неприятно. А девушка заканчивает разговор:

– Там, в проулке сидела на снегу девушка… Ты спросил, не случилось ли что-то у нее? Ты узнал, что ничего не случилось, и ушел. Помнишь?

Андрей пожимает плечами. Ему неприятно, тяжело, он не видит смысла в разговоре. И так свалилось слишком многое – только ушел с гольцов, эти медведи… Если Андрей и помнил зимний вечер и девушку на снегу, то очень смутно. По крайней мере, как выглядела та девушка, он совершенно не помнил, и ему это было безразлично.

– А я помню. Я понимаю, ты спросил меня, не случилось ли чего-то плохого потому, что спросил бы любую девушку. Но я это помню… хорошо.

И Танька смотрит на Андрея не искоса, сбоку, а в упор – испытывающим женским взглядом. Андрей ловит взгляд, но старается смотреть не на нее. Собирается отец, о чем-то беседуют медведи, надо много что обговорить и с отцом, и этими странными, но очень нужными созданиями. И парень срывается с места:

– Таня, прости, надо кое о чем поговорить… Папа, можно тебя на минутку?

Глава 27. Операция «Буря в тайге» или «Кровь и трепет»

9 августа 2001 года

В Малую Речку Данилов опоздал на два часа: сыскари в ней оказались, по их понятиям, рано – часам к десяти утра. Только вот по понятиям охотников, выйти в семь часов утра означало выйти поздно, и они, что поделать, вышли поздно…

Данилов рассчитывал на них, чтобы искать убийцу по избушкам, а охотники уже ушли!

Данилов думал предупредить охотников, – кто-то живет в лесу, кто-то смертельно опасный! А они ушли, и подвергались ненужному риску, истребляли медведей. И очень может быть, их самих кто-то собирался истребить…

В этой пустой деревне, мужское население которой вдруг поголовно кинулось в тайгу, Данилов вынужден играть странную роль и принимать странные решения: например, самому вычислять, в каких избушках скорее всего может засесть «Чужой». Впрочем, были и карты, где отмечены избушки, и вот как раз в вычислениях, откуда бы мог придти нехороший человек, ему охотно помогали – и оставшиеся в поселке пенсионеры, и жены ушедших в леса.

То есть Данилов сам понимал, какая это все самодеятельность с его стороны… Но не ждать же, в самом деле, пока из лесу вернется все мужское население! Так Данилов поступать не умел…

Уже к шести часам вечера сыскари подходили к первой из этих избушек, и по крайней мере двое из них уже находились в смущении. Данилов, выросший в Ермаках, подолгу живший в маленьких деревушках, еще представлял, куда они идут, хотя и он представлял не до конца. Для Василия, выросшего в Ужуре, среди открытых пространств, горная тайга до сих пор виделась таким пространством, по которому вьется дорога, а в конце высится избушка… что-то вроде притона в Покровке, который брали с месяц назад. Что же касается Саши, выросшего в Красноярске, то он вообще путал тайгу и амазонскую сельву, и сейчас больше всего вертел головой, смотрел по сторонам.

А посмотреть было на что: хотя бы на огромные деревья, которые в холодном, но влажном климате отмахали метров по тридцать и по сорок в высоту – гораздо выше, чем под Красноярском. Да к тому же хвоя на этих деревьях была темной, гораздо темнее, чем у сосен. Вместе с темной, порой болотно-ядовитой травой, глянцевитым темно-зеленым папоротником, клочьями лишайника, свисавшими с веток деревьев, все это придавало местности вид диковатый и мрачный. Ничего похожего на пронизанные светом, торжественные сосновые боры, на веселые живописные березовые колки, такие частые в лесостепях Приенисейского края.

Тропинка вилась мимо громадных корней, через заросли папоротника, и все время то вверх, то вниз. Прошли буквально километров десять от деревни, когда попался первый копытный след. Судя по нему, существо немногим меньше коровы даже не шло по тропинке, а пересекло ее, выйдя из леса и удалившись снова в лес. Потом следов стало много и разных, в том числе и существ значительно больше коровы.

Данилов уверял, что лоси вовсе и не больше, просто иначе устроены, в том числе копыта у них крупнее.

В одном месте Данилов показал на следы целого стада кабанов, бежавших по дорожке и параллельно ей в траве. Саша затравленно озирался, вслушивался в жужжание, писк насекомых и птиц. Вокруг шла какая-то жизнь, кто-то все время появлялся, исчезал, перебегал, пролетал. Саша не знал, кто это, и ему все время было жутко. Вдруг трава расступится, пропуская кабана-секача или разъяренную медведицу? Или задрожит земля под копытами лося, вздумавшего охранять свою территорию? Карабин один, он у Данилова. Допотопный пистолет ТТ не остановит зверя, не поможет в крутой ситуации. Саше становилось все неуютнее и неуютнее.

Все время переходили через ручейки, ручьи, потоки, речки. Вся эта вода с веселым гулом скатывалась с гор; удивительно, как ее много! Под Ужуром, бывало, и месяц не выпадали дожди; здесь каждый второй день проходил хотя бы слабый дождик, а раз в неделю – страшный ливень, когда потоки воды обрушиваются на землю. Размышляя о том, как много дождей выпадает в горах, Саша вспомнил школьный курс географии: действительно, вот она – фабрика местной погоды! Все время над ними шли облака, упирались в хребты на горизонте, проливались на высокую тайгу, напитанную влагой и жизнью. Вот и бегут ручьи, потоки, речки, ручейки.

Через мелкие ручьи переходили, прыгая по камушкам. В таких ручейках встречались заводи – крохотные, как сами ручейки, населенные водомерками и черными солидными жуками. В одной заводи Саша обнаружил даже двух мелких ужей. Змейки причудливо переплетались, извивались – наверное, играли в какую-то свою игру, мудреную для существ, которые ходят на ногах. Долго смотреть на них не было времени.

Попадались гремящие потоки, через которые так, по камушкам, не перейдешь. Бешеная вода в них дробилась о камни, поднималась мельчайшей взвесью над порогами, и в этих облаках взвеси стояла маленькая, местного значения, радуга.

Совсем не тихо было в лесу, и вовсе не бесшумно передвигались все лесные твари. Даже заяц, и тот хрустел валежником, шуршал травой так, словно по тайге двигался слон или бегемот. Вот с грохотом взлетели рябчики, Саша пригнулся, как под обстрелом. Данилов скрыл неясную улыбку. Ну, это рябчики, зайцы, а как же будет шуметь тот же лось?!

Но когда в стороне от дороги отделилось от стволов, поплыло над землей кто-то светло-коричневое, закинувшее за спину рога, ни одного звука не услышали сыскари, – словно огромное животное не бежало по земле, а плыло, не прикасаясь к валежнику и траве.

– Хорошо, что марал… – задумчиво обронил Данилов.

– Чем хорошо?

– А тем, что марал на человека не нападает, даже раненый только бежит, уходит. Мы его застали внезапно, он убежал. На его месте лось мог и напасть.

Саша размышлял, и выводы его были печальны:

– Так значит, у марала со слухом не очень хорошо? У всех маралов, или именно у этого?

– Со слухом у него получше, чем у человека… но не намного. А тут ведь все время вода шумит, мы идем – стараемся не шуметь, вот он и не слышит.

Теперь размышления Саши Васильева сделались еще более грустными: если люди, сами того не желая, подошли чуть не вплотную к маралу, он даже не заметил, то уж к ним подойти – делать нечего. Особенно если кто-то очень этого захочет.

Но эти разочарования были еще до избушки. На подходах к ней разочарований и томлений духа стало еще больше, причем не только у Саши и Васи, но и у начальника, Данилова. Что надо делать, подойдя к избушке? Нужно выяснить, в ней ли преступник… И вообще, есть ли в ней хоть кто-нибудь. А если в ней кто-то есть, и этот «кто-то» – убийца, его следует арестовать.

Такова теория, и в больших городах она действует очень хорошо. Если есть информация, что в подозрительной квартире появился нехороший человек, надо сделать так, чтобы из этой квартиры никто не мог бы убежать, а потом в эту квартиру надо ворваться как можно более решительно и энергично. Обычно это получается, причем лучше всего – именно в больших городах, где никто никого не знает в лицо, где всегда ходит много разных людей и никто не обратит внимания… не помешает… не предупредит, и так далее.

В деревнях схема действует хуже, потому что все знают всех, а передвижения даже двух-трех людей уже обращают на себя внимание. А как прикажете осуществить ее в лесу?!

Для начала, неплохо бы еще найти эту самую избушку, а уж потом ее окружать, перекрывать к ней подходы и брать штурмом. Ведь хотя на карте ясно указывается – к избушке ведет тропа – ни у какой такой избушки тропа вовсе не кончается, а ведет себе в лес и постепенно теряется в нем. После долгих поисков удается найти избушку – метрах в трехстах от тропы, стоящую так, словно в нее вообще никто сроду не входил из рода людского. И ведет к ней такое мало заметное, такое чахлое ответвление от тропинки, что его вполне можно и не заметить.

Потом надо перекрыть подходы, окружить… Но подходы тут – это весь лес, со всех сторон. Как помешать двинуть в лес тому, что сидит в избушке, пока сыскари не вошли прямо в нее – непонятно. Тем более непонятно, как помешать убийце в те полчаса, когда трое горожан ломились по всему лесу, шумели и ругались, падали и выбирались из ям и зарослей? Ведь все эти полчаса он, обитатель избушки, знал, где находятся они, а как раз сыскари про него ничего и не знали. Встал бы и ушел, если ему не нужно встречаться с сыскарями, без малейших хлопот.

И наконец, уже вот она, окружена, эта избушка, вроде бы, можно приступать к тому, зачем и шли сюда героические сыщики. Но и тогда возникает вопрос – неужели привыкший к таежной тишине, сроднившийся с ней человек не услышит, как двигаются вокруг домика три неуклюжих человека?

Но что толку задавать такие вопросы?! Пришли, надо действовать! Вперед! Вот Вася получил приказ выйти к окошку и старательно его исполнил, вот Саша и Сергей Данилов замерли возле дверей… В этот последний момент Данилов даже получил некоторое удовольствие, отмечая настороженную позу Саши, как правильно он держит пистолет и как ожидает начала. Не трусит, а именно ждет – когда же начнется?! Данилов хорошо помнил, как совсем недавно именно тоненький, тихий Саша с его васильковыми глазами брал нехорошего человека из шайки торговцев живым товаром.

Звон стекла, звуки голоса – значит, Вася уже в деле! Рывок, и дверь поддается мгновенно, – не заперта. Сеней нет, сразу начинается комната: печка, стол, двое нар, полки на стене. Никого. Из чувства долга Данилов заглянул под нары, под вторые… но и там не найти супостата.

В избушке, конечно же, пусто… Но сразу видно – в ней бывали, и совсем недавно. В домике метено, даже вымыто; пахнет нагретым деревом, камнями и железом, как пахнет в сельской бане и в оставленном людьми, остывающем помещении. Печь еле теплая. Помытая посуда на столе, одни из нар застелены одеялом.

– Давно ушел… Печь остывала несколько часов.

– Или печь он топил ночью, обедал, помыл посуду, а ушел он отсюда только что, – Данилов не принял удобной подсказки от ученика.

– Но ведь был!

– Тонкое замечание, Саня. Именно – был, и был, например, законопослушный охотник, или влюбленная пара.

– Да… действительно, для парней и девиц – какое решение вопроса! Надо уединиться – сразу же можно уйти в такую вот избу… Какая изоляция от старших!

Саша посматривал на избушку, прямо скажем, с откровеннейшей завистью.

– Ладно, давайте посмотрим, что дальше делать. Сейчас шесть часов вечера…

Данилов расстелил на столе карту, ткнул пальцем в место, где обозначались на ней и эта избушка, в которой они сидели, наконец, и вторая по дальности от поселка.

– До этой, нужной нам избушки – километров двадцать, а до самой дальней – тридцать пять. Мы за сегодня прошли тридцать… До темноты ни до одной не дойдем, а ночевать в лесу не хочется.

– Ночуем здесь? – Вася хотел услышать конкретный приказ от начальства, и он его услышал.

– Да, Василий, ночуем здесь. Позаботься о дровах, топор вон, стоит в сенях.

– Может, мы лучше на костерке? Очень уж душно от печки.

– Ну, давайте на костерке.

Спускался вечер, тихий августовский вечер. На горизонте собирались опять тучи; там задумчиво громыхало, словно по небу катали пустую железную бочку. Парни рубили дрова, потом поспорили, как лучше готовить рожки с тушенкой. Их спор после единственного перекуса несколько часов назад (банка рыбных консервов и хлеб) даже пожалуй раздражал: да готовьте вы, а не болтайте…

А вокруг тишина летнего вечере, и в тишине рождается простейший вопрос: ну сколько можно жить отчетами, карьерой, ловить кого-то? Вот лето почти что прошло, незамеченное, как и не было. Есть же счастливые люди, могут позволить себе это не случайно, во время задания, а постоянно, по праву – лес, костер, бирюзовое небо с дымными зелено-серыми разводами. А есть люди, для которых жить в такой избушке, охотиться на зверей, внимательно вглядываться в окружающий мир – и есть профессия, работа. Повезло? Наверное, но при встречах эти люди почему-то завидуют Данилову, вот ведь дела…

Дым от костра, запах варева делали удивительно уютной эту полянку перед домиком. Данилов вынес скамейку, чтобы поесть не в доме, а прямо тут, на свежем воздухе.

– Ты сколько рожек сварил?!

– По инструкции, шеф…

– Инструкция – на восемь человек… Думаешь, съедим?

– А еще завтракать надо, вот и съедим.

Запах варева и хлеба, костра и душистого дерева. Наконец-то можно спокойно сидеть, можно поесть, а вокруг разворачивается дивная панорама этого летнего вечера, отрешенный покой, предельно далекий от реалий сыска, недоверчивости, крови и стрельбы. Хорошо!

В этот-то самый момент и раздался в лесу первый треск: что-то громадное ломилось сквозь чащу, прямиком направляясь к избушке. Возникло естественное смятение: ведь это же Бог его знает, что за существо могло ломиться! Медведь и тот, по слухам, крадется бесшумно, как мышь, марал почти что не наделал шума, а этот топочет, как мастодонт! Перед Даниловым невольно встала иллюстрация к какой-то книжке: лохматый рыжий мамонт нависает над панически бегущими человечками.

Саня потащил из кобуры ТТ, понял, что делает глупость, и так и замер в странной позе. Практичный Вася кинулся за карабином, споткнулся и упал с грохотом, почти затмившим шум из лесу. Заколыхались ветки черемухи, заходил ходуном сам ее стволик и на поляну выломился человек. Ободранный и грязный, весь в царапинах и ссадинах, поводивший одичалым взглядом, он всем своим видом вызывал у сыскарей профессиональные реакции. Нет, дело не в порванной одежде и не в аромате костра, разошедшемся сразу на несколько метров.

Наверное, каждый из сыскарей затруднился бы последовательно объяснить, почему он так думает, но ни у кого из них не возникло ни малейшего сомнения – за плечами у этого существа есть не один и не два года, проведенных в местах, не столь отдаленных, побеги, малины и прочие детали не очень-то приличной биографии. Оба сыскаря насторожились совершенно автоматически; так настораживается военный, увидев человека в форме вражеской армии. Выбежавший из леса был не просто человеком, был врагом.

А выбежавший вдруг длинно, влажно всхлипнул, истово отбил поясной поклон, и произнес невероятное:

– Люди добрые! Не гоните, покормите, чем только можете! Второй день слоняюсь по тайге, крошки не евши, росинки не пивши!

И уставился в упор, начал есть преданными глазами. Тут только вылетел Вася с карабином, и выбежавший побледнел.

– Тебя хоть как зовут? Откуда ты?

– Сучье Вымя я… Охранник у Якова Николаевича.

– У Зверомузыки?!

– Ты… Вы Зверомузыку знаете?!

– А как же! Мы и его тоже знаем! Садись, ешь…

Насчет двух суток без еды мужик, скорее всего, не соврал.

– Ну вот, а говорили: лишнее сварил, – тихонько толкнул шефа в бок Вася. А Саша покачал головой и засмеялся.

Вот насчет всего остального поверить было сложнее.

– Так ты от Зверомузыки сбежал?

– Нет… Там разгромили все, а я остался.

И человека натурально передернуло.

– Кто разгромил? Саша Козья Ножка? Вава Крабик?

– He-а… Медведи громили.

Парень оглянулся в тоске, облизал ложку, поднял обе руки с миской:

– Можно еще?

– Можно. Только давай, парень, всю правду… Тебя как зовут по-настоящему?

Тот, похоже, обиделся даже:

– Сучье Вымя я! Не соврал!

– А до того, как стал Сучьим Выменем? Было же у тебя человеческое имя, парень? Кольша там, Слава или Саша?

– He-а… Я Кеша. Кеша Малофьёв…

– И откуда? Да рассказывай ты, что я клещами каждое слово тяну!

Кеша так и сидел в молитвенной позе, держа миску перед собой.

– Сейчас положу, только рассказывай.

Все же пришлось подождать, пока Кеша пихал рожки в рот. Хорошим воспитанием Кешу не отяготили, менты и те старались не смотреть.

Из рассказанного Кешей получалось, что он родился и вырос в Красноярске, в пролетарской слободке Покровка, и почти с рождения мечтал стать слесарем. Но плохие друзья и роковые женщины подвели бедного Кешеньку, и его почти что ни за что поймали и посадили в тюрьму. В тюрьме с ним обращались очень плохо, потому что он был по своей природе очень честным, а после тюрьмы ему против собственной воли пришлось идти в охранники. Так он попал к Зверомузыке, а вот два дня назад… И Кеша старательно пересказал все, что уже известно просвещенному читателю.

Не отличаясь патриархальной доверчивостью, Данилов задавал вопросы, но что характерно – сбить Кешу не удавалось ни разу. Ни в том, что касается мелочей, на которых обычно и горят вруны: например, о внешности Инессы или количестве комнат на втором этаже базы. И кончая вещами очень важными: например, кто же все-таки на базу напал?

– Люди, одетые медведями?

– Нет-нет, настоящие медведи… Здоровенные такие… и все вместе ка-ак навалятся!

– Может, у них на головах – медвежьи головы?

– Нет, звери такие… Но разговаривают!

Оставалось, собственно, два варианта: или Кеша попросту сумасшедший (а не похоже, не похоже…), или видел он что-то такое, что возбудило его, смутило сверх всякой меры, вызвало у него всяческие странные переживания. Допустить, что медведи в походном строю штурмовали базу Яши Зверомузыки, а потом последовательно ели самого Яшу и громили его вертолет… Нет, сделать такое допущение сыскарям не позволяло воспитание.

– А вы… вы сами-то кто? Вы охотники?

– Угрозыск, Кеша! Документы хочешь посмотреть?

Икая от ужаса, с округлившимися глазами, Кеша готов был кинуться обратно, в чащу леса.

– Ну чего перепугался?! Ты же видишь – не кусаемся мы. И вообще – заняты мы поисками одного очень нехорошего человека. Такого нехорошего, что тебе о нем и думать будет слишком страшно, Кеша. Представляешь себе, убивает людей одного за одним, по всему лесу! Твой Зверомузыка – это так, полное тьфу перед ним… Так что вот – сегодня переночуешь в цивилизованных условиях, в избушке, и завтра спустишься в деревню. Чувствуешь?! Завтра ты уже в деревне! Кончились твои таежные приключения.

Кеша судорожно думал, потом замотал головой:

– Если узнают, что я с угрозыском вместе вернулся… Страшно подумать!

– Во-первых, никто не узнает, если ты сам не растрепешь. А ты ведь не растрепешь, а, Кеша?

Кеша отчаянно замотал головой.

– И во-вторых… Кеша, ты не раздумал идти в слесаря? У нас в гараже нужен слесарь. Вот тебе и документы получить, и трудовую книжку. Как насчет такой перспективы?

Кеша долго думал, сомневался, сыскари начали терять терпение. И наконец не выдержал, расплылся в довольной улыбке:

– Это здорово…

– Я тоже думаю, что это очень даже здорово. Так что давай – сейчас писать и спать, завтра – вниз вместе с…

Данилов немного помедлил, сделал вид, что выбирает, и наконец, показал рукой:

– С Василием.

Вася кивнул, явно довольный. Самое интересное, что Саша, скорее всего, тоже доволен перспективой остаться в горах и поработать с Даниловым.

Уложив Кешу в компании с Васей, Данилов отошел с Сашей за избушку, удалился на несколько метров. Ч-черт, совершенно никуда сделались нервы! Ну откуда это ощущение, что кто-то стоит совсем неподалеку, внимательно слушает их с Сашей?! Что за бред…

– Саша… Ты в состоянии поверить, что медведи скопом напали на базу Якова Николаевича?

– А вы, шеф?

– Саша, я первый спросил.

– Ну… Разумеется, нет.

– Я тоже нет. Так что Васе предстоит еще проверить нашего нового друга Кешу на вменяемость и выяснить, в зависимости от результатов, – что же он видел, и из-за кого же он слонялся двое суток по тайге. А насчет нашего таежного убийцы – Кеша ведь не походит, верно?

– Нисколько не походит, Сергей Александрович! Совершенно уверен, он никакого отношения…

– Я тоже уверен. Но вот в чем я начал сомневаться – что нас хватит проверить все, что надо. Тут же что? Мы рассчитали, что вот они, три избушки, наиболее вероятные как базы. Ну, а другие менее вероятны, но ведь тоже вполне возможны, верно? А могут быть такие избушки, о которых мы и не подозреваем…

– Вы имеете в виду, специально построенные, чтобы спрятаться? Лихо…

– А ты поручишься, что таких в горах нет?

– Конечно же, не поручусь. Но их же искать…

– Ты прав, Саша, их искать – не наши познания таежной жизни нужны. Знаешь что? Не найдем завтра никого – надо будет бо-ольшую операцию поднимать. Потянем?!

– Само собой, потянем! И разрешат, и выделят все – шестое же убийство…

– Седьмое, Саша. Ну, посидим у костра?

Прогорал костер, удивительными переливами синего и багрового отсвечивали угли в костре.

Тайга стояла стеной, темнота залила все пространство между деревьями и получилась как бы стена мрака. Над стеной мерцали звезды, лила потоки серебряного света огромная круглая Луна. Там, в небе, было светло и прозрачно, а тут, внизу, только круг света от костра позволял хоть что-то рассмотреть. Костер угасал, и стена мрака как будто подвигалась ближе, почти что нависала над людьми.

Положительный Вася давно спал на одних из нар: Данилов же ясно сказал, что завтра подымет чуть свет, и что топать им завтра в лучшем случае двадцать, и скорее всего – сорок километров. Это Саша остался посидеть немного с начальством, покурить.

– Саша, а зачем ты вообще пошел в милицию?

Александр помолчал, усмехнулся…

– Вам как ответить – честно или как полагается?

– Если отвечать – то лучше честно.

– Кушать хотелось, вот и все. Когда попадаю… ну, вот в такое место (Саша обвел рукой вокруг) сразу остро так чувствую – что-то главное проходит мимо.

– А что главное?

Саша пожимает плечами.

– Может, сбежим с тобой в охотники? Живут же люди, и неплохо…

– Не сбежим. Вы верите в судьбу, Сергей Александрович?

– Тебе честно ответить? Тогда нет.

– А я что-то начинаю верить. Что бы я не делал – все толкает в одних направлениях, и категорически уводит от других. Похоже, что милиция – это судьба, и никуда нам от нее не отвертеться.

Данилов откинулся на спину. Может быть, Саша и прав… Как называется эта звезда? Он не помнил. Когда-то выучил, но вот забыл. А это созвездие? То ли Скорпион, то ли как-то еще, дай Бог памяти… В том и беда таких, как он и Саша – они чего-то хотят, но хотят смутно, толком сами не знают, чего. А окружающие точно знают, что они должны делать, и сообщают им свои, очень определенные, мнения. Вот ему и близок Саша и совсем не близок Вася. Поэтому хорошо, что завтра он пойдет дальше с Сашей, а Вася пусть покрасуется с задержанным. Они – он с Сашей и такие же, как они, ходят неприкаянно по жизни, мечутся между тем, что точно знают все люди вокруг, и тем, что они смутно чувствуют, но сами не всегда способны выразить. Вот те же созвездия, ведь учил же он карты звездного неба, читал же…

И с этими мыслями Данилов уснул, а проснулся очень поздно, от холода. Давно погас костер, плавали полосы тумана, было совсем, совсем холодно. И опять это странное, до боли острое ощущение чьего-то присутствия! Словно кто-то стоит в этом холодном и сыром лесу, в полосах тумана, и смотрит в упор на Данилова. Тьфу ты! Данилов пошел спать в избушку.

Назавтра, десятого августа, Вася повел вниз по тропинке Кешу Малафьева, а в планах Саши и Сергея Данилова был рывок ко второй подозрительной избушке. То же движение по тропинке, тот же поиск, только теперь нашли быстрее. И в заключении опять тот же «штурм».

Избушка была не просто пуста… Это было мало сказать про нее. Избушка запустела несколько месяцев назад, и все лето простояла, не зная людского внимания. Затхлый запах стоял в помещении, углы затянула паутина, и Саша почти испугался, увидев колоссального крестовика возле своей физиономии. Паук спускался на паутинке, и сыскарю показалось, что выражение на его морде было исключительно свирепое и тупое, примерно как у задержанного с месяц назад подпольного банкира.

– Опять пустышка…

– Саша, осталась всего одна избушка. Если там ничего нет – идем назад.

Стоял восьмой час вечера, когда открылась последняя в списке избушка. Удивительное дело, как выгодно отличалась она от первых двух! И видно ее было издалека, приблизительно за полкилометра: повернула тропинка – и вон она, торчит над редкими низкими кустиками, крыша этой последней избушки. Правда, если мы видим за пятьсот метров, то ведь и нас могут увидеть…

– А ну в лес!

– Будем искать обходные пути, шеф?

– Вот именно – будем искать…

Вторая особенность избушки – стояла она близ берега бурной речушки. Маленькой речушки, стоически прокладывавшей русло среди каменных осыпей и скальных выходов, тащившей с собой множество обломков. Не прекращался стук и скрежет камней, которые тащила река, колотила об дно и друг об друга. Видимо, эта избушка предназначалась для жизни во всякое время года.

Но и у этой ее особенности имелись своеобразные последствия: если идти по тропинке, то реку легко пересечь вброд – как раз под окнами избушки речонка разливается множеством рукавов, течет спокойно, почти как потом будет бежать по равнине. Тут идти нетрудно по каменистому дну, усеянному окатанной галькой, но идущий через этот брод прекрасно виден от избушки…

Переправляться можно и в другом месте, но тогда сделать это непросто – лезть придется в мутную ледяную воду, в которой несутся куски камня килограмма по два и по три, которая и без этих камней, уже силой течения, способна сбить даже сильного человека с ног, унести его в безумно мчащихся струях.

Сделав километра два по лесу, еле-еле нашли место, где река пробивалась сквозь завал. Она раскачала, подточила колоссальные камни в два-три роста человека, но все же по этим камням вполне можно было пройти, а вода бесновалась и ревела в узких щелях между глыбами.

Данилов обратил внимание, что вдоль берегов реки лес как-то повыше, постройнее. Пока они шли вверх и вверх, сам лес незаметно изменился: стал не такой высокий и заметно, как скрючены, как придавлены кедры снегами, засыпающими их каждую зиму до высоты в два и в три метра. Ему даже показалось, что на другом берегу реки лес еще ниже и угнетеннее. Наверное, они были уже очень высоко в Саянах.

До избушки оставалось метров сто. Избушка стояла на пригорке, среди каменистой поляны, не спрятанная в глуши леса – вот ее третья особенность. Оставалось разделиться так, чтобы один прихватил окно, встал бы около оконной рамы, а другой рванулся бы во входную дверь. Данилов уже открыл рот…

…Низкое, мрачное ворчание, глухое, невыразимое никакими буквами «А-ааа-ааа…», звучащее словно из бочки. Над кустами шиповника мягко, грациозно-неуклюже, поднималась огромная туша. Не так уж он был и велик, этот потревоженный сыскарями, спавший в кустарнике зверь – меньше двухсот килограммов. Не так уж он был и агрессивен, скорее раздражен и недоволен. И если бы почувствовал медведь, что тут стоят охотники, жестокие люди, которые могут и добыть, не остался бы он тут ни минуты, рванул бы сразу во всю прыть туда, где можно спокойно поспать.

Но от сыскарей, в том числе даже от Данилова, не исходило спокойное чувство уверенности. То есть людей было двое, медведь сыт, Данилов сразу же рванул ремень карабина, и теперь стоял в красивой стойке. Будь дело только в том, чтобы спокойно доспать, зверь, скорее всего, ушел бы подобру-поздорову: ведь места выспаться ему – все горы. Но движения у людей были суетливые, растерянные, лица испуганные, и медведь чувствовал, что перед ним не столько грозный противник, сколько весьма легкая добыча.

Зверь сделал несколько шагов на задних лапах; между Даниловым и медведем не оставалось и двадцати метров. Зверь смотрел то одним, то другим глазом, аккуратно поворачивая голову. Изо рта, между клыков, стала спускаться слюна, повисла длинной серебристой ниточкой.

– Ааа-ааа-ааа… – снова завел зверь эту же песню.

А потом медведь затеял становиться на четвереньки, и тут-то все как раз произошло. Не могу сказать точно, что собирался делать медведь: очень может быть что убежать. Не исключаю, что собирался и напасть: от них ведь никогда не знаешь точно, чего надо ожидать. Во всяком случае, Данилов помнил, что стоящий на дыбах медведь не так опасен, как идущий «кабаном», стоя на четырех ногах, и не стал рисковать. Карабин рявкнул раз и второй, было видно, как медведя колотит в правильное место, под левой половиной груди, как он с раздирающим душу визгом и воем заваливается навзничь.