Текст книги "Загадки Столетней войны"

Автор книги: Андрей Галушка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 24 страниц)

Суд и приговор

После того, как Жанна оказалась в бургундском плену, герцог Бургундский и его двор были весьма обрадованы тому, что в их власти оказалась настолько важная фигура из стана противника. Жанну увезли в ближайший замок Боревуар, который стал её тюрьмой. Плен и заключение не стали для неё неожиданностью. Ещё за месяц до плена, в апреле 1430 года, голоса (по словам Жанны, Святые Екатерина и Маргарита) сказали её, что ей предстоит попасть в руки врагов и испытать длительное заключение. Жанна умоляла голоса позволить ей пасть в бою, но они подтвердили, что такова Господня воля, и что Бог ей поможет, но иного пути у неё нет.

Но Дева была таким узником, за которым был нужен глаз да глаз. Она несколько раз пыталась убежать. В одной такой попытке к бегству, в октябре 1430 года, Жанна спрыгнула с башни замка в ров. Позже она призналась, что голоса умоляли её не делать этого, что на её побег нет Божьей воли, но именно в этом случае Жанна ослушалась их. Она осталась жива после падения, получив лишь сильное сотрясение, ушибы и несколько царапин, но ни одна кость у неё не была сломана. Тем не менее Жанна потеряла сознание, и была снова схвачена своими тюремщиками.

В заключении Жанна отказалась носить женское платье, сославшись на то, что таково требование её ангелов. Однако у неё были и практические соображения, состоявшие в том, что мужская одежда помогала ей противостоять приставаниям к ней со стороны охраны.

Вскоре после её третьего побега, в ноябре 1430 года, бургундцы передали Жанну в руки англичанам, в обмен на уплату десяти тысяч турских ливров. Французский король даже не пытался как-то помочь той, кому он был обязан своей коронацией. Его советник, архиепископ Реймса, недавно короновавший Карла VІІ в присутствии Девы, заявил, что пленение Жанны является наказанием Господним за её упрямство и самоуверенность. Сам король нашёл себе новый «символ Божественной воли», молодого пастушка с холмов Жеводана в центральной части королевства, и заявлял, что тот «говорит не хуже, чем когда бы то ни было говорила Жанна».

Герцог Бедфорд, наместник своего племянника, английского короля Генриха VІ, во французской части его владений, был крайне решительно настроен, чтобы полностью подорвать моральный авторитет Жанны. Естественно, он не мог согласиться с главным посылом её заявлений, что Бог стоит на стороне французов и Карла VІІ. Ему необходимо было показать, причём так, чтобы ни у кого не оставалось сомнений, что «голоса», руководящие действиями Жанны, исходят вовсе не от Бога, а являются дьявольским наваждением, и что сама она есть служительницей и инструментом Сатаны, еретичкой и развратницей. С огромным трудом Бедфорду удалось восстановить английский контроль над Нормандией и Парижем, но вызванный Жанной подъём патриотического духа у французов сильно усложнил ему контроль над захваченной территорией. Для обеспечения будущего английского контроля над Францией было необходимо уничтожить «заклятие».

Поэтому, когда он узнал, что «ведьма» попала в плен к бургундцам (которые, хоть и в союзе с Англией, но вели свою собственную политику), то не замедлил щедро заплатить им, чтобы заполучить виновницу недавних английских неудач в свои руки для передачи церковному правосудию. Для Бедфорда было крайне важно, чтобы Жанну нашли виновной в ереси. Почти все англичане, и многие французы из подконтрольных Бедфорду провинций, были убеждены, что она ведьма. Но в средние века отношение к ведьмам было достаточно терпимое, охотиться на них и сжигать их на кострах начали позже, с наступлением Нового времени, Ренессанса и прочего гуманизма. Нужно было доказать, что Жанна еретичка, тогда по ассоциации можно было бы утверждать, что обязанный ей короной Карл VІІ тоже является еретиком. Причём для Бедфорда было важно, чтобы осудили её именно представители французской церкви.

Главным судьёй на процессе против Жанны (из сорока трёх судей, участвовавших в трибунале) был епископ Бовэ (города на севере Франции) Пьер Кошон. К моменту начала процесса ему было шестьдесят лет. Он родился в Реймсе, учился в Парижском университете, принял постриг в начале XV века и сделал весьма неплохую карьеру по церковной линии. Он участвовал в уже упомянутом церковном соборе в Констанце (по решению которого был сожжён Ян Гус), причём в составе бургундской делегации. За десять лет до процесса Жанны он стал одним из советников при королевском дворе в Париже (при английском короле Генрихе V). Одним словом, епископ Бовэ был весьма авторитетной фигурой французской церкви, пусть и той его части, которая выступала на стороне «короля Генриха ІІ» (английского Генриха VІ) и герцога Бедфорда.

Прокурором был Жан Бопер, который во время заседаний трибунала безжалостно допрашивал обвиняемую и настаивал на том, что её «голоса» имеют вполне естественное объяснение. Для того, чтобы процесс соответствовал нормам церковного права, необходимо было присутствие представителя Папской Инквизиции. Англичанам удалось заставить находившегося на подконтрольной им территории инквизитора Жана Ле Мэстра председательствовать на процессе, но это была формальность, так как Ле Мэстр отсутствовал на большинстве заседаний трибунала. Поначалу он вообще не желал иметь с трибуналом ничего общего и уступил лишь под сильным давлением со стороны представителей герцога Бедфорда, в том числе после угроз смертью.

Процесс против Жанны открылся в январе 1431 года и шёл до 24 мая 1431 года в столице герцогства Нормандия Руане. Шесть заседаний трибунала состоялись между 21 февраля и 3 марта 1431 года. На эти заседания Жанну конвоировали из её тюрьмы. Внезапная болезнь Жанны вызвала перерыв в её допросах, и они возобновились, когда ей стало лучше. Ещё девять допросов прошло с 10 марта по 17 марта 1431 года. Эти допросы проходили в тюремной камере, в которой была заключена Жанна.

Об условиях содержания Жанны в тюрьме красноречиво говорит следующий отрывок из протоколов допросов Жанны:

Исполнив это таким образом, мы, упомянутый епископ, запретили той же Жанне без нашего разрешения выходить из места заключения, ей предназначенного в руанской крепости, под страхом уличения в ереси. Она же ответила, что не принимает этого запрещения, сказав далее, что, если она уйдет, никто не сможет ее укорять в несоблюдении или нарушении данного слова, так как последнее она никогда никому не давала. Затем стала жаловаться на то, что ее содержат в железных цепях и кандалах. Тогда мы ей сказали, что прежде она много раз пыталась уйти из тюрьмы и поэтому для более надежной и верной ее охраны было приказана надеть на нее железные цепи.

На это она ответила: «Это правда, что я прежде хотела и хотела бы и сейчас уйти из тюрьмы, как это позволено каждому заключенному или арестанту».

Против Жанны выдвинули изначально семьдесят пунктов обвинения, от ведовства до конокрадства. Позже их количество сократилось до двенадцати. Обвинение её в проституции развалилось, когда осмотр подтвердил, что она девственна.

С точки зрения людей двадцать первого века может показаться, что судебный процесс против Жанны был жестоким фарсом. До начала суда она несколько месяцев томилась в заключении, в тяжёлых условиях. Ей не было позволено иметь адвоката, она была вынуждена самостоятельно строить собственную защиту – молодая девушка, не получившая никакого образования, и скорее всего не умеющая ни читать, ни писать. Её судьи с самого начала процесса были настроены против неё, и мало кто сомневался, что Жанну осудят по крайней мере по одному из выдвинутых обвинений. Прокуроры и судьи во время допросов всячески пытались заманить её в ловушку, акцентировали маловажные эпизоды её биографии, стараясь придать им зловещее значение. Одним из таких эпизодов было то, что Жанна сообщила, что в детстве танцевала вместе с другими детьми вокруг дерева в Домреми, носящего название «дерева Фей». Но в этом случае у обвинителей не вышло приписать ей ни участие ни в колдовских, ни в языческих обрядах, ни связать её «голоса» с упомянутыми «феями»:

Она cлышaлa от одной женщины, по имени Жанна, жены мэра Обери из той же деревни, которая была крестной матерью самой же допрашиваемой Жанны, что она видела там упомянутых фей; но сама допрашиваемая не знает, правда это или нет. Далее она сказала, что никогда не видела упомянутых фей в деревне, в чем она вроде уверена, но не знает, видела она их в другом месте или нет. Далее она сказала, что видела, как девушки вешали гирлянды на ветвях дерева, и сама иногда там вешала их вместе с другими девушками; иногда они уносили их с coбoй, иногда оставляли. Далее она сказала, что после того, как узнала о необходимости прийти во Францию, мало играла и гуляла и старалась совсем не думать о развлечениях. И она не знает, плясала ли возле дерева после достижения зрелого возраста; но иногда она, несомненно, там могла плясать с детьми, причем больше пела, чем плясала. Далее она сказала, что есть там одна роща, которую зовут Дубовой, которая видна с порога отцовского дома и находится от него на расстоянии менее чем пол-лье. Она не знает и никогда не слышала, чтобы там собирались упомянутые феи, но она слышала от своего брата, что в их родных местах ходит слух о том, что у дерева Фей Жанна приняла решение действовать. Но она сказала, что это не так и о том же прежде говорила брату.

Разумеется, то, что Жанна была вынуждена изо дня в день в одиночку противостоять большой группе учёных богословов и юристов, было ни чем иным как моральными пытками. Но не стоит забывать о том, что всё это было вполне обычным на процессах по обвинению в ереси. И если процесс Жанны и отличался чем-то от других подобных процессов, то не какой-то особой жестокостью или злонамеренностью, а скорее тем, что судьи с большим терпением старались убедить подсудимую – по их мнению, исключительно упрямую и упорную девушку – смириться и признать правоту суждения церковного правосудия и мнения богословов. Епископ Кошон, обычно представляемый главным злодеем судилища над святой героиней, проявил стойкость перед давлением со стороны англичан, желавших, чтобы суд как можно быстрее отправил «ведьму» на костёр, и скрупулёзно придерживался процедуры церковного права.

Жанна во время процесса держалась очень достойно. Она не колебалась в показаниях и не меняла своего рассказа. Несмотря на то, что она сама заявила, что «не отличит А от Б», протоколы суда свидетельствуют о её остом уме. Например, когда один из судей, говоривший с сильным региональным акцентом, спросил её, на каком языке говорят её голоса, Жанна ответила, что они говорят намного лучше, чем задавший вопрос.

Дева проявила хорошее понимание политической ситуации. Она не дала возможности своим обвинителям никоим образом навести тень на Карла VІІ. Она наотрез отказалась передать содержание своих разговором с королём. В тех случаях, когда вопросы, задаваемые ей обвинителями и судьями, оказывались слишком, по её мнению, сложными, она ссылалась на волю Божью.

На вопрос, какой знак она дала своему королю в подтверждение того, что она пришла от бога, она ответила: «Я всегда вам отвечала, что вы не вырвете у меня этого признания. Идите узнавать у него самого».

На вопрос, клялась ли она не рассказывать о том, о чем у нее будут спрашивать и что касается процесса, она ответила: «Я уже прежде вам говорила, что не расскажу вам об имеющем отношение к нашему королю. И того, что касается нашего короля, я и теперь не открою вам».

На вопрос, знает ли она сама тот знак, который дала своему королю, она ответила: «Вы не узнаете этого от меня». А затем, так как ей сказали, что это затрагивает процесс, она ответила: «То, что я обещала держать в полном секрете, я вам не открою». И далее сказала: «Я это обещала при таких обстоятельствах, что не могла бы вам сказать этого без клятвопреступления».

Поскольку в то время ещё продолжался церковный раскол, судьи пытались втянуть Жанну в ловушку по этому весьма скользкому вопросу, но она с честью из него вышла:

На вопрос, получила ли она письмо от графа Арманьяка, который хотел узнать, кому из трех пап он должен повиноваться, она ответила, что этот граф написал ей какое-то письмо относительно этого; на него она дала ответ, причем среди другого там было сказано, что, когда она будет в Париже или в другом месте на отдыхе, лично даст ответ.

А что касается до нее самой, то она верит в господина Папу, который находится в Риме.

На вопрос, почему она писала, что даст в другой раз ответ о причине ее веры в того Папу, который находится в Риме, она ответила, что данный ею тогда ответ касался других дел, а не вопроса о существовании трех пап.

На вопрос, говорила ли она, что относительно трех пап получит совета, она ответила, что никогда не писала и не приказывала писать о трех папах. И она поклялась своей клятвой в том, что никогда сама не писала об этом и другим не приказывала писать.

Во время четвертого заседания трибунала Жанна призналась, что впервые услышала ангельские голоса в возрасте тринадцати лет, а также что к ней в видении явился архангел Михаил с ангельским воинством. Судьи, особенно епископ Кошон, ждали именно чего-либо подобного в показаниях обвиняемой. Церковь вполне допускала, что люди могут видеть ангелов и демонов, но чтобы видения считались ангелами, они должны были обладать определёнными характеристиками. Но это были такие богословские тонкости, о которых Жанна, не имевшая никакого, тем более богословского, образования, просто не могла быть в курсе. Когда Кошон начал её расспрашивать о подробностях её видений, Жанна стала раскрывать всё больше и больше деталей, стараясь убедить своих судей в том, что она действительно видела и слышала посланников Господа.

Пытаясь убедить обвинителей в собственной правдивости, Жанна сделала ошибку. Она рассказала, что во время её встречи с дофином, когда она пришла к нему просить поставить её во главе армии, чтобы вести её на помощь осаждённому Орлеану, ей было ещё одно видение. Она сказала, что видела ангельское воинство, причём один из ангелов держал золотую корону, по словам Жанны, указывая, что это знак Божий, что французское королевство должно принадлежать его законному наследнику. Епископ и другие участвовавшие в процессе богословы заключили, что поскольку ангелы не могут нести никаких физических объектов, видение Жанны с необходимостью должно иметь дьявольское происхождение.

Позже, на другом заседании, проводившемся в её тюремной камере 12 марта 1431 года, судьи пытались выяснить, почему Жанна носила мужскую одежду, и старались выставить этот факт как признак извращения. Они спросили, не было ли это по настоянию капитана Робера де Водрикура или, может быть, по совету её голосов? Жанна ответила, что «всё то хорошее, что я делала, я делала по повелению моих голосов». Она продолжила: «Если бы я сейчас оказалась в мужской одежде во главе моих воинов, мне кажется, что это было бы так же хорошо для Франции, как и до того, как я попала в плен».

На вопрос, хочет ли она иметь женскую одежду, она ответила: «Дайте мне ее, я ее возьму и уйду, иначе я ее не возьму. Я довольна теперешней одеждой, после того как богу стало угодно, чтобы я ее носила».

В итоге Жанну признали виновной именно по этим двум из первоначальных семидесяти пунктов обвинения. «Против приличия её пола и вопреки запрету Божественного закона… она совершила деяния противные Богу и людям, одеваясь в мужскую одежду, короткую, узкую, неприличную, как внизу, так и сверху… она одевалась в роскошные одежды, в золотое шитьё и меха, и не только носила короткие рубахи, но и одевалась в табарды (жилеты) и в уборы, открытые по обе стороны… Она всегда выступала с мужским головным убором, и с волосами, коротко подстриженными со всех сторон, в мужской манере».

Двадцать четвёртого мая 1431 года подсудимую вывели на построенный эшафот. Председатель суда объявил, что Жанна виновна в ереси и поставили перед выбором: исповедаться в своих грехах или же быть переданной светским властям и сожжённой на костре. Жанну перспектива огненной казни ужаснула, она явственно колебалась, пока читали приговор. В итоге она согласилась при стечении народа, что её видения были не от Бога. На записи её признания, которое она не имела никакой возможности прочесть, она поставила свой знак, документируя согласие. Епископ Кошон приговорил её к пожизненному заключению и поставил условие, что она обязана носить женскую одежду. Англичане были весьма раздосадованы, так как им требовалась казнь их упорного врага. И как оказалось, их желаниям было суждено сбыться.

Через два дня Жанна потребовала, чтобы её допустили к церковной службе. Она снова оделась в мужскую одежду, утверждая, что голоса сказали, что её отречение было изменой. Впрочем, можно встретить утверждение, что мужская одежда была подброшена ей в камеру английскими тюремщиками, которые своими приставаниями вынудили Жанну снова её надеть. Ещё через два дня представители герцога Бедфорда обратили внимание председателя закрывшегося трибунала, что осуждённая снова надела запрещённую для неё мужскую одежду и коротко обрезала волосы. По поводу своего видения ангела с короной Жанна заявила епископу Кошону, что на самом деле это не ангел нёс корону, а она сказала королю, что она добьётся его коронации. Теперь единственным финалом для Жанны была только казнь.

Тридцатого мая 1431 года Жанне позволили исповедоваться и причаститься Святых Даров, после чего её привели на Старорыночную площадь Руана, где уже были сложены дрова для её костра. Жанну привязали к столбу и дали в руки небольшое распятие. По её просьбе монах-доминиканец встал перед костром, держа высоко в руках большой крест, какой носят на церковных процессиях, чтобы она могла его видеть даже когда дым и пламя высоко взметнутся вокруг неё. Говорят, что Жанна повторила своё последнее предсказание, сделанное ею ещё в ходе судебного процесса: что не пройдёт и семи лет, как англичане потерпят большее поражение, чем под Орлеаном, и что их изгонят из Франции:

Далее она сказала, что не пройдет и семи лет, как англичане оставят больший заклад, чем это было под Орлеаном, и что они потеряют все во Франции. Она сказала также, что упомянутые англичане понесут большие потери, чем когда-либо имели во Франции, и это произойдет в результате большой победы, которую Бог пошлет французам.

На вопрос, откуда она это знает, она ответила: «Я хорошо это знаю через сделанное мне откровение, и это случится до истечения семи лет; и я готова сильно негодовать, что это может настолько задержаться». Она также сказала, что об изложенном она знает через откровение так же хорошо, как знает, что мы находимся перед ней.

Когда пламя охватило костёр, люди, собравшиеся на площади посмотреть на зрелище, услыхали, как Жанна несколько раз воскликнула «Иисусе!». Сохранившийся дневник анонимного жителя Парижа сохранил следующее описание казни:

Её привязали к столбу на помосте, сделанном из глины, и разожгли под ней огонь. Она умерла быстро, и её одежда сгорела; затем они (палачи) раздвинули огонь и показали её обнажённое тело всему народу, так что все могли видеть тайные части, имеющиеся у всех женщин, и никакого сомнения не оставалось в их мыслях… Многие там и в других местах говорили, что она умерла мученицей за своего истинного Господа. Иные говорили, что это не так, и что те, кто её столь долго поддерживали, действовали неправедно. Вот что говорили люди, но что бы хорошего или плохого ни совершила бы она, в этот день она была сожжена.

Когда Жанна умерла, ей не исполнилось девятнадцати лет. С момента, когда она встретилась с дофином Карлом в Шиноне, прошло чуть более двух лет, из которых последний год она провела во вражеском плену.

Американский писатель Марк Твен, которого главным образом знают по его книгам о Томе Сойере и Гекльберри Финне, в своём далеко не исчерпывающимся этими двумя повестями литературном наследии имел также и роман о Жанне, завершающийся сценой смерти его героини:

Ошибался тот, кто думал, что в этот торжественный час, когда все преступники каются и открывают свои сокровенные мысли, Жанна д’Арк опровергнет свои слова и признает злом свои великие деяния, и укажет на Сатану как на своего вдохновителя. Ее непорочному уму были чужды подобные мысли. Не о себе, не о своих горестях она думала, но о других людях и о тех бедствиях, которые падут на их голову. И, окинув скорбным взглядом красивую панораму города с его башнями и колокольнями, она сказала:

– О Руан, Руан, неужели я здесь должна умереть, и ты будешь моей могилой? Ах, Руан, Руан, сильно боюсь я, что тебе придется пострадать за мою смерть!

Облако дыма на мгновение окутало ее лицо, и мимолетный ужас охватил ее, и она вскричала: «Воды! Дайте мне святой воды!» Но страх ее тотчас рассеялся и больше не терзал ее.

Она услышала треск горящих поленьев, и забота о спасении ближнего, стоявшего на опасном месте, вытеснила остальные мысли. То был брат Изамбар. Она передала ему крест и просила поднять его кверху и держать перед ее глазами, чтобы она могла черпать надежду и утешение, пока не войдет в Царство вечного мира. Она заставила его отстраниться от огня. После того она успокоилась и сказала:

– Теперь держите распятие перед моими глазами до самого конца.

Но Кошон, этот человек, не знавший стыда, постарался отравить ее предсмертные минуты. Он подошел к ней – черная, преступная душа! – и крикнул:

– В последний раз предлагаю тебе, Жанна, – покайся и заслужи прощение Господа!

– Из-за тебя я умираю, – ответила она, и это были последние ее слова, обращенные к жителю земли.

Черный дым, из которого вырывались красные огненные языки, окутал ее густым облаком и скрыл из глаз. И из середины этого мрака доносилась ее звучная, красноречивая молитва; а когда ветер на мгновение слегка рассеивал тучу дыма, то можно было смутно разглядеть обращенное к небу лицо и шевелящиеся уста. Наконец прорвалась кверху благодетельная волна огненной стихии, и никто больше не видел этого лица, этого стройного тела. И голос смолк.

Да, она ушла от нас – Жанна д’Арк! Как немного слов нужно, чтобы поведать нам, что наш роскошный мир опустел, обнищал!