Текст книги "Загадки Столетней войны"

Автор книги: Андрей Галушка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 24 страниц)

8 июня 1376 года он умер в возрасте сорока шести лет, и так и не наследовав своему отцу на английском престоле. Его смерть оплакивали все королевские дворы Европы, летописцы всячески заботились о том, чтобы максимально улучшить его репутацию, а в 1385 году была написана героическая поэма о его жизни, принадлежавшая перу оставшегося безымянным герольда соратника принца сэра Джона Чандоса.

Рядом с могилой принца Эдуарда в Кентербери, согласно его завещанию, выставлены его шлем, щит, накидка на доспех и рыцарские перчатки. Такая демонстрация гордости за военную славу контрастирует с эпитафией на надгробии, увенчанном весьма впечатляющим скульптурным портретом принца в полный рост в полном боевом облачении:

 
Я мало думал о часе смерти,
Пока дышал.
На земле я был богат
Землёй, палатами, казной, скакунами, деньгами и златом.
Но ныне я, несчастный пленник,
Лежу глубоко в земле.
Моя большая красота вся исчезла,
И плоть ушла с костей.
 

В последующие столетия новые герои и новые сражения затёрли память о принце Эдуарде (хотя почему-то в XVI веке он приобрёл своё странное прозвище), но мода на него вернулась в XVIII и XIX веках, с подачи влюблённого в средневековье короля Георга ІІІ. Эпоха Наполеоновских войн нуждалась в исторических героях, и победитель французов, взявший в плен их короля, был именно таким героем, которому должны были подражать молодые британские офицеры на полях сражений в Испании и Фландрии. Позже, в викторианскую эпоху, историки и писатели стали больше интересоваться обеими сторонами его характера, подчёркивая, особенно в исторических книгах для детской аудитории, что его жестокость – это что-то, что люди современной эпохи оставили давно в прошлом. Понадобилось наступить ХХ веку, чтобы серьёзно усомниться в этом утверждении.

Другим столь же знаменитым рыцарем Столетней войны был внук младшего брата Чёрного Принца, король Генрих V. Для многих англичан он остаётся, пожалуй, самым известным из средневековых королей, во многом благодаря гению Уильяма Шекспира, сделавшего принца, а затем короля Генриха героем трёх своих пьес («Генрих ІV, Часть Первая», «Генрих ІV, Часть Вторая» и «Генрих V») и выведя в них образ очаровательного, благородного и победоносного монарха, равно свободного в общении с простым людом и с высшей аристократией двух королевств. В уста своего героя Шекспир вложил один из сильнейших своих монологов, произносимый на театральной сцене королём, призывающим своих воинов в последний и решительный бой при штурме Арфлёра:

 
Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом
Иль трупами своих всю брешь завалим!
В дни мира украшают человека
Смирение и тихий, скромный нрав;
Когда ж нагрянет ураган войны,
Должны вы подражать повадке тигра.
Кровь разожгите, напрягите мышцы,
Свой нрав прикройте бешенства личиной!
Глазам придайте разъяренный блеск —
Пускай, как пушки, смотрят из глазниц;
Пускай над ними нависают брови,
Как выщербленный бурями утес
Над основанием своим, что гложет
Свирепый и нещадный океан.
Сцепите зубы и раздуйте ноздри;
Дыханье придержите, словно лук.
Дух напрягите. – Рыцари, вперед!
В вас кровь отцов, испытанных в бою,
Отцов, которые, как Александр,
С утра до ночи здесь упорно бились
И прятали мечи в ножны тогда лишь,
Когда уж нечего рубить им было.
Не опозорьте матерей своих,
Но докажите, что и впрямь родили
Вас те, кого зовете вы отцами.
Пример подайте вы простолюдинам;
Учите их сражаться. – Поселяне!
Вас Англия взрастила – так теперь
Явите мощь свою, нам показав,
Что вы ее сыны. Я в том уверен;
Ведь нет средь вас столь низких, в чьих бы взорах
Теперь огонь не вспыхнул благородный.
Стоите, вижу, вы, как своры гончих,
На травлю рвущиеся. Поднят зверь.
С отвагой в сердце риньтесь в бой, крича:
«Господь за Гарри и святой Георг!»
 

Он же показан в размышлениях о тяготах королевского долга, о собственной ответственности перед подданными, о том, как одиноко монарху на самой вершине пирамиды:

 
Все, все – на короля! За жизнь, за душу,
За жен, и за детей, и за долги,
И за грехи – за все король в ответе!
Я должен все снести. О тяжкий долг!
Близнец величия, предмет злословья
Глупца любого, что способен видеть
Лишь горести свои! О, скольких благ,
Доступных каждому, лишен король!
А много ль радостей ему доступно —
Таких, каких бы каждый не имел,
Коль царственную пышность исключить?
Но что же ты такое, идол – пышность?
Что ты за божество, когда страдаешь
Сильнее, чем поклонники твои?
Какая польза от тебя и прибыль?
О пышность, покажи, чего ты стоишь!
Чем вызываешь в людях обожанье?
Ведь ты не более как званье, форма,
Внушающие трепет и почтенье.
Тебя страшатся, а несчастней ты
Боящихся тебя.
 

Но реальный король Генрих V очень сильно отличался от этого гениального образа. По иронии судьбы, когда он родился (то ли в 1386, то ли в 1387 году – точная дата так и не установлена), никто не мог предвидеть, что через двадцать шесть лет его чело увенчает корона Англии. На троне был двоюродный брат его отца – Ричард ІІ. Он же, когда Генрих был совсем ещё мальчишкой, взял его фактически в заложники, чтобы обеспечить лояльность отца Генриха, графа Дарби. Тот, впрочем, когда Ричард ІІ был с военной экспедицией в Ирландии (где юный Генрих получил своё первое боевое крещение), в 1399 году поднял мятеж против своего короля и сверг его, взойдя на престол под именем Генриха ІV. В дальнейшем этот государственный переворот, нарушивший естественную линию наследования в династии Плантагенетов, посеял семена раздора, взошедшие и заколосившиеся через полвека Войной Алой и Белой Роз. К счастью для будущего Генриха V король Ричард, узнав о мятеже, не сделал юноше ничего дурного, привязавшись к нему за годы, проведённые вместе.

Вскоре новый король сделал своего сына принцем Уэльским. Молодой принц с раннего возраста показал отличные воинские способности и храбро сражался в битве при Шрусбери в 1403 году при подавлении восстания против правления Генриха ІV. В этом бою он получил опасную рану – стрела попала ему в голову, застряв в черепе, но, по счастью, не задев ни мозг, ни глаз. Чтобы вытащить зазубренную стрелу, королевскому лекарю пришлось изобрести и изготовить особые щипцы, которые пришлось вводить в рану на пятнадцать сантиметров, чтобы извлечь наконечник. Лицо Генриха осталось на всю жизнь изуродовано огромным шрамом. Все его портреты, сделанные при жизни, изображают его обращённым к зрителю своей левой, не изуродованной стороной. То, что он выжил от раны, которая легко могла оказаться смертельной, попади стрела чуть выше, что удалось вытащить наконечник и рана не была поражена сепсисом, от которого в то время не было спасения, внушило Генриху мысль о том, что ему предопределено Господом совершить великие дела. Это очень повлияло на его характер.

Надо сказать, что несмотря на молодость, Генрих уже тогда проявил выдающиеся качества военного вождя, и его командование во многом оказалось ответственным за победу королевских войск в сражении. Принц также рано проявил себя опытным политиком, исполняя обязанности королевского шерифа Корнуолла с 1400 по 1404 год.

Позже принц Генрих продолжил оттачивать своё боевое мастерство в Уэльсе, где разгорелось восстание последнего из представителей местных княжеских династий Оуайна Глиндура. Уже тогда проявилось его благочестие: после победы над Оуайном при Гросмонте в 1405 году он настоял, чтобы его воины приносили благодарность за победу не ему, их полководцу, а Господу. После успешного подавления восстания, приблизительно с 1409 года принц Генрих стал всё больше перенимать на себя бразды правления королевством, по мере того, как здоровье его отца всё более и более ухудшалось. Наблюдая за разгорающейся смутой по другую сторону Ла-Манша, Генрих пришёл к выводу, что для интересов Англии будет выгоднее поддерживать в этом конфликте герцога Бургундского. Но его отец внезапно отстранил его от государственных дел в 1411 году, и полностью изменил внешнеполитический курс королевства, заключив договор с противниками бургундцев, партией Арманьяков, и даже послал им на помощь экспедицию во главе со своим другим сыном Томасом, герцогом Кларенсом.

В марте 1413 года Генрих ІV умер после длительной и мучительной болезни. Принц Генрих взошёл на английский королевский престол как Генрих V и уже 9 апреля 1413 года объявил своему парламенту, что намерен возобновить войну с Францией за земли, утерянные в прошлые десятилетия. За этим намерением стояло как желание сплотить страну вокруг новой и не то чтобы совсем легитимной династии, но также и твёрдая вера в то, что именно он, Генрих, является законным королём Франции.

Когда молодой король шествовал к Вестминстерскому Аббатству на свою коронацию, с затянутого серыми тучами неба на Лондон посыпался снег. Эта не по сезону холодная погода была воспринята как знамение нового правления, но интерпретация этого знамения разнилась. Многие говорили, что это значит, что новый монарх будет правителем с ледяным сердцем. Но были и те, что толковали знамение как пророчество о том, что грех будет выморожен из страны, и с приходом весны расцветут добродетели. Доброжелатели молодого короля говорили о том, что он «молод летами, но стар опытом». Шекспировский нарратив о том, как молодой принц Хэл прощается с беспутно проведённой молодостью, находит некоторые подтверждения в современных королю документах. Одна из хроник говорит, что «в молодости он верно следовал праздным обычаям, весьма привержен музыкальным инструментам и возжённый факелом самой Венеры», но в день смерти своего отца пришёл к некоему отшельнику в Вестминстере, исповедовался в грехах прошлой жизни, и поклялся вести жизнь новую. Частью её было послушание по достижению французской короны.

Но нужно было соблюсти приличия. Генрих вступил в переговоры с обеими партиями французской смуты, но сознательно выдвинул требования, с которыми ни одна сторона, как он отчётливо понимал, не могла согласиться. Он требовал возвращения под его скипетр Нормандии и Аквитании, выплаты двух миллионов крон (четырёхсот тысяч фунтов) и в придачу ко всему руки младшей дочери французского короля Карла VІ принцессы Екатерины, а также более чем полутора миллионов крон так и невыплаченного выкупа за короля Иоанна ІІ.

Когда эти требования были ожидаемо отвергнуты, молодой король использовал отказ как справедливый повод для войны. В августе 1415 года он высадился в Нормандии. Потеря трети армии от дизентерии при осаде и взятии Арфлёра поставила крест на его плане похода на Париж, но под Азенкуром ему удалось наголову разгромить существенно превосходящую числом его войско французскую армию. По возвращении в Лондон его подданные приветствовали его как легендарного героя.

Генрих V вообще был среди них весьма популярен во время своего царствования. Его энергичное и динамичное правление вызывало народный энтузиазм. Он, по нынешним меркам, сознательно заигрывал с национализмом. При нём всячески поощрялось празднование дней памяти английских святых, активно продвигалось использование английского языка, который стал вытеснять нормандский диалект французского в государственных документах. Он субсидировал переводчиков на английский, и с 1417 года свои письма к своим английским подданным Генрих писал исключительно по-английски. Свои успехи в войне с Францией он объяснял тем, что Господь благоприятствует Англии, потому что во главе её стоит он, монарх, которому покровительствует сам Бог.

Его уверенность в покровительстве свыше вовсю проявилась в ходе его возвращения в Нормандию в 1417 году. 4 сентября этого года, после семнадцатидневной осады, его армия штурмом взяла город Кан, недалеко от побережья Ла-Манша. Когда сопротивление горожан, прежде отвергнувших предложение короля сдаться, было сломлено, Генрих, по свидетельству венецианской хроники, приказал казнить всех мужчин города старше двенадцати лет – тысяча восемьсот пленников пали от ударов палачей. Когда доминиканский монах спросил короля, как он может оправдать избиение жителей, тот высокомерно ответил: «Аз есмь бич Божий, посланный покарать рабов Божьих за их грехи».

Бойня в Кане не была первым актом жестокости, проявленным королём (бойня пленных при Азенкуре произошла за два года до этого), и не стала последним. При осаде столицы Нормандии Руана зимой 1418–1419 годов инвалиды, старики, женщины и дети, которых осаждённые выставили из города (по некоторым свидетельствам, двенадцать тысяч человек, по другим, более достоверным – несколько сотен, но ров вокруг городских стен, длиной по окружности пять километров, вполне мог их всех вместить; комендант города наверняка сильно пожалел о своём прежнем опрометчивом решении принять внутрь городских стен беженцев из окрестных сёл), не могли отойти от городских стен дальше рва. Генрих приказал им остаться там, без еды и укрытия от непогоды морозной зимой. По его мнению, за благополучие своих «бесполезных ртов» несли ответственность сами горожане и, если мирным жителям приходится страдать, значит они несут наказание за грехи их соотечественников. «Я их туда не выгонял», – отвечал король на мольбы о милосердии. Впрочем, благочестивый Генрих таки позволил выдать несчастным по однодневному рациону на Рождество 1418 года. Четырёхтысячный гарнизон Руана, усиленный вооружёнными грожанами, вынужден был за время осады съесть сперва всех лошадей, затем кошек и собак и к концу осады – даже крыс. 31 декабря 1418 года гарнизон выслал парламентёров на переговоры о капитуляции. И условия, предложенные королём, были довольно благоприятными. Город обязался сдаться, если до 19 января 1419 года не подойдёт на помощь французская армия. Она не подошла, город сдался, уплатив контрибуцию Генриху. Французский гарнизон сохранил свободу и ушёл из Руана, а горожане, принявшие присягу на верность Генриху, сберегли свои дома и имущество от разграбления.

Другим повезло меньше. Горожане, взятых армией Генриха V французских городов жестоко страдали при взятии Понтуаза в 1419 году, Мелана – ещё через год, Ружмона – в следующем году или Мо – в 1422 году. Всё это были примеры безжалостной жестокости английского короля по отношению к мирным жителям завоёвываемой им «принадлежащей ему по праву» Франции. Но жесток он был не только к мирным жителям. Когда при осаде Лувьера пушечное ядро со стен осаждённого города влетело в королевский шатёр, после взятия города расчёт орудия, выпустившего это ядро, был повешен по приказанию Генриха V.

Но Генрих был крут и по отношению к своим английским подданным. Он жёстко и решительно подавлял любые намёки на заговор, не сомневаясь ни минуты отправлял на казнь действительных и мнимых заговорщиков. Он руководствовался собственной несгибаемой верой в Божественное предназначение. Корабли, транспортировавшие его армию через Ла-Манш в 1415 году, несли девиз Une sanz pluis, то есть «один, и больше никто», взятый из французского перевода второй песни гомеровой «Илиады»: «Нет в многовластии блага; да будет единый властитель, Царь нам да будет единый».

Такая цель делала Генриха глухим даже к тяготам собственных солдат. Тела погибших при Азенкуре простых солдат не были преданы христианскому погребению, а сложены в сарай и сожжены. Когда его измождённые долгим маршем бойцы добрались после победы к Кале, то им не было позволено войти в город, но их заставили разбить лагерь под стенами города, и, чтобы получить пропитание, они должны были отдать захваченных в сражении пленных. Даже через три года после азенкурской кампании многие бойцы так и не получили причитающееся им жалование.

С другой стороны, король придерживался строгого благочестия. Его солдатам во время кампании было настрого запрещено грабить церкви и священников, грабить и насиловать женщин. Известно, что он приказал повесить одного из своих лучников, схваченного с украденным церковным священным сосудом. Генрих покровительствовал церкви – в том числе в её охоте на еретиков – и основывал новые монастыри. Его подданные благоговейно трепетали перед ним, считая, что его благочестие, целомудренность (он подчёркнуто избегал общества женщин во время кампаний) и военные триумфы свидетельствуют о милости свыше.

Венцом его успехов был подписанный 21 мая 1420 года в Труа мирный договор. Согласно ему, он и его наследники наследовали французскую корону после смерти короля Карла VІ. Вдобавок английский король получал в жёны дочь Карла VІ Екатерину, руки которой он просил за пять лет до того. Тогдашний летописец отмечал: «Было видно, что король Генрих без памяти влюблён» в темноволосую принцессу, которая вполне отвечала ему взаимностью. Свадьба состоялась 2 июня 1420 года.

Стоит быстро сравнить два мирных договора: Бретиньи 1360 года и Труа – шестьдесят лет спустя. Если по первому мирному соглашению территория Французского королевства была разделена между английским королём Эдуардом ІІІ и французским Иоанном ІІ, то согласно второму Франция оставалась неделимой, но в ней менялась правящая династия. Столетняя война уже на этом этапе способствовала кристаллизации единых национальных государств из прошлого феодального калейдоскопа аристократических владений.

После свадьбы Генрих и Екатерина проследовали торжественной процессией по всей территории Англии. В ходе этой поездки по стране король мог убедиться, что его подданные устали от войны и желают мира. Собственно, таковыми были и планы Генриха. Но лишённый наследства французский дофин не собирался прекращать войну.

В 1421 году в битве при Боже английская армия потерпела поражение, в котором погиб брат Генриха V герцог Кларенс. Король был вынужден вернуться во Францию, чтобы переломить ход войны. Пока он вёл свою новую кампанию, королева Екатерина родила его единственного ребёнка, будущего короля Генриха VІ. Но в августе 1422 года Генрих V заболел (весьма вероятно, дизентерией, от которой так часто погибали солдаты на войне в средние века, особенно во время длительных осад), и через три недели, 31 августа 1422 года, скончался, так ни разу и не увидев своего сына, который, в отличие от него, будет коронован на французский престол.

Тело короля забальзамировали, и гроб с ним находился в соборе в столице Нормандии Руане, прежде чем был перевезён через Ла-Манш. Последний свой приют король-воитель нашёл в Вестминстерском соборе, рядом с могилой свергнутого его отцом Ричарда ІІ. То, что сейчас почти никто не вспоминает о его жестокости, заносчивости, бесчувственности и религиозном фанатизме – свидетельство не столько характера самого короля Генриха V, сколько таланта Уильяма Шекспира, обессмертившего в своих пьесах не исторического короля, а его идеализированный образ.

«Англичане – нация, особенно приверженная насилию»

В XV столетии во Франции была популярна довольно грустная песенка о солдате – «вооружённом человеке»:

 
Вооружённого человека все боятся,
Везде слышен возглас:
«Каждый пусть вооружится
Доспехом из стали!»
Вооружённого человека все боятся
 

Эта песня оказалась столь популярной, что пересекла границы Франции, и на её мелодию композиторы в нескольких странах сочиняли церковные песнопения. С одной стороны, можно сказать, что она отражает ужас, испытываемый во время войны не только солдатами, но и в особенности мирным населением, подхваченным водоворотом событий. С другой, её популярность за пределами Франции хорошо показывает, что Столетняя война – в контексте которой неизвестный поэт и музыкант сочинил эту песню – затронула не только Францию. Впрочем, об этом речь ещё пойдёт.

«Вооружённый человек», которого боялись французские крестьяне, был чаще всего солдатом одной из многочисленных английских армий, пересекавших Францию из конца в конец на протяжении всех лет войны. Своими победами на поле боя, а также своей граничащей с жестокостью чёрствостью и равнодушием в отношении мирного населения англичане заработали себе репутацию особенно кровожадного народа. Даже у уже многократно цитируемого Уильяма Шекспира можно найти отчётливый отголосок такой репутации его соплеменников в глазах французов в разговоре французских военачальников перед сражением при Азенкуре, в его исторической драме «Генрих V»:

Герцог Орлеанский

Какой жалкий глупец этот английский король! Как он зарвался со своими тупоголовыми молодцами!

Коннетабль

Если бы у англичан была хоть капля здравого смысла, они бы удрали от нас.

Герцог Орлеанский

Да, им этого не хватает. Если бы их головы были защищены броней разума, они не носили бы на них таких тяжелых шлемов.

Рамбюр

Их остров – родина храбрых созданий; их бульдоги необычайно воинственны.

Герцог Орлеанский

Дурацкие псы! Они кидаются прямо в пасть русскому медведю, и он разгрызает их черепа, как гнилые яблоки. Так можно назвать храброй и блоху, которая завтракает на губе льва.

Коннетабль

Верно-верно! Эти люди сильно смахивают на бульдогов. Они лезут напролом, оставив разум вместе с женами дома. Дайте им хороший кусок говядины да добрый меч в руки, – и они будут жрать, как волки, и драться как дьяволы.

Нам известно, что произошло дальше, и достаточно скверная репутация англичан была только усилена известиями о том, как они по приказу своего короля перебили несколько сотен благородных пленников. Наиболее известной их жертвой в тот день, пожалуй, был герцог Брабантский, брат герцога Бургундии Иоанна Бесстрашного. Он подоспел к месту сражения тогда, когда оно было в самом разгаре, и не став дожидаться подхода его собственного обоза с его дорогим доспехом, приказал кому-то из слуг отдать ему свой достаточно простой доспех, чтобы побыстрее врубиться в ряды англичан. Увы, ему пришлось сдаться в плен, и когда прозвучал королевский приказ, кто-то из английских лучников просто перерезал ему глотку, прикинув, что жизнь французишки в таком захудалом доспехе вряд ли стоит большого выкупа.

Но поведение англичан и среди собственных соотечественников иногда кажется нам просто запредельным. Рассмотрим один такой случай. Осенью 1379 года отряд английских солдат во главе с сэром Джоном Арунделом, младшим братом графа Арундела, готовится отплыть в Бретань. К сожалению, ветер над Ла-Маншем не попутный, и отряду нужно где-то расквартироваться, чтобы дождаться погоды для пересечения пролива. Неподалёку находится женский монастырь, и сэр Джон просит настоятельницу впустить его солдат. Та, совершенно логично, опасается таких гостей, но поскольку устав монастыря предписывает оказывать гостеприимство путникам, скрепя сердце разрешает постой.

К сожалению, ветер не меняется, и постой солдат в монастыре затягивается. От скуки они начинают пить, и, как делали молодые люди на протяжении тысячелетий, заигрывать с находящимися поблизости женщинами, в этом случае с монашками. Тем это не нравится, и они запираются в своих кельях. Это, в свою очередь, не нравится перепившимся солдатам. Они выбивают двери в монастырских зданиях и насилуют монашек. После этого события катятся по наклонной плоскости.

Солдаты грабят монастырь, затем решают ограбить соседнюю церковь, где как раз совершается венчание. С оружием в руках они похищают невесту и насилуют её всей толпой. Наконец, заметив, что ветер всё же сменился на попутный, они садятся на свой корабль, взяв с собой несчастную невесту и столько монашек, сколько они могут затолкать на палубу. Через день, на пути к Бретани, налетает шторм и уносит корабль с его курса. В трюме появляется течь, и сэр Джон приказывает, чтобы облегчить корабль, избавиться от лишнего груза. Таковым оказываются шестьдесят женщин, над которыми смыкаются волны Атлантики. Корабль в итоге прибивает к берегам Ирландии.

Мы не знаем, насколько правдив этот рассказ, поскольку знаем о нём только лишь из одной английской хроники. Но важно то, что автор хроники ни на минуту не сомневался в его правдоподобности. Ватаги молодых людей часто вели себя подобным, пусть в большинстве случаев и не настолько отвратительным, образом. Напомним, на этот раз их жертвами стали их же соотечественницы. Можно только представить себе, что они могли творить с подданными вражеского короля.

Мы часто не отдаём себе отчёт, насколько жизнь в прошлом была пропитана насилием и жестокостью. Людям часто приходилось с оружием в руках защищать свою жизнь, свою семью и собственность от разбойников или таких вот отрядов неуправляемых вояк. Этому способствовали еженедельные упражнения в стрельбе из лука, как и во владении другим оружием. Но насилие пронизывало и обычную ежедневную жизнь людей. Бить животных не то что не считалось зазорным, а поощрялось. Постоянное битьё считалось единственным способом тренировки собак, например. Вьючные и тягловые животные страдали от плетей погонщиков и возниц. Страдания животных служили источником развлечения. Давно запрещённые в Европе петушиные бои, которые иногда показывают в сценах из жизни стран Дальнего Востока для придания экзотичности антуражу (и возможно чтобы зритель мог почувствовать своё превосходство над «отсталыми и непрогрессивными» туземцами), в средние века считались забавой для детей, а взрослые, равно мужчины и женщины, развлекались, наблюдая за серьёзной забавой травли медведей или быков специально тренированными для этого (естественно, жестокими побоями) псами.

Естественными считались физические наказания детей, для чего идеологическим и религиозным оправданием служил стих 24 тринадцатой главы Притч Соломоновых из Ветхого Завета: «Жалеющий розгу не любит своего сына, а кто любит, прилежно его наказывает». Детей в семьях били как отцы, так и матери, которым в свою очередь регулярно доставалось от мужей. Средневековый трактат «Как доброй жене воспитывать дочь» авторитетно советовал:

Если твои дети бунтуют и не кланяются тебе или ведут себя плохо, не ругай их и не проклинай, но выбери хорошую крепкую розгу и стегай их по очереди, пока они не запросят пощады и не поймут, в чём была их вина.

Мужчины считали, что долг хорошего отца состоит в том, чтобы поучать своих детей кулаком при всякой возможности, вбивая в них страх преступления рамок закона. Поскольку тогдашнее правосудие позволяло применять смертную казнь к детям начиная с семилетнего возраста, обычно из-за краж, то такая дрессировка считалась необходимым обеспечением будущей или настоящей безопасности жизни ребёнка. Глава семейства регулярно применял физическую силу к собственной жене, детям, слугам и животным. Если выросший в такой атмосфере подросток получал в семнадцать лет в руки меч и относительную свободу, неудивительно, что он мог пуститься во все тяжкие, если чувствовал, что сила теперь на его стороне.

Уровень межличностного насилия в средние века был гораздо выше, чем в наши дни. Сложно с точностью определить его, но исследователи пытались сделать некоторые оценки. Из документов следует, что смерть от человекоубийства была гораздо более распространённой, чем смерть в результате несчастного случая. В XIII столетии на каждые двадцать деревень в Англии в среднем ежегодно приходилось одно убийство. Согласно имеющимся записям из города Оксфорда («Города Спящих Шпилей», который сейчас часто воспринимается как идиллическая тихая заводь – не станем обсуждать, насколько справедлив этот образ), в XIV столетии в нём был зафиксирован уровень насильственной смертности, равный в пересчёте 110 убийств на сто тысяч населения. В 2017 году эта цифра составляла 1,2 убийства на сто тысяч жителей в Соединённом Королевстве. Но оксфордский уровень даже в средневековом английском обществе считался чем-то исключительным, скандальным и из рамок вон выходящим. «Нормальный» уровень умышленных убийств, по мнению учёных, превышал современный британский где-то раз в десять, то есть был приблизительно вдвое выше современного украинского (6,2 в 2017 году) и слегка превышал средний современный российский (9,2 в 2017 году, по данным Организации Объединённых Наций). Впрочем, есть и другие подсчёты, согласно которым к 1500 году уровень убийств в Англии составлял около двадцати на сто тысяч населения, то есть вдвое выше современного российского.

Есть разные объяснения высокому уровню межличностного насилия в средние века. Доступность алкогольных напитков, всеобщая вооружённость мужчин (многие носили если не меч, то кинжал или нож, да и многие рабочие инструменты легко становились оружием), отсутствие постоянной полицейской службы, а также очень часто «культура чести», когда для «настоящего мужчины» считалось невозможным уступить кому бы то ни было. Наконец, уровень и доступность тогдашней медицины очень часто приводил к тому, что раны, полученные в столкновениях, приводили к непредотвратимым в иных условиях смертям.

Женщины гораздо реже были участниками насильственных преступлений, и гораздо чаще становились его жертвами. Почти невозможно определить, каким был уровень сексуального насилия против них, так как тогдашнее определение изнасилования было для современных людей удушающе узким. Потерпевшая была обязана доказать, что физически сопротивлялась насильнику, иначе считалось, что она давала согласие на то, что с ней произошло. В Англии наказанием за насилие с 1285 года стала смертная казнь через повешение, но добиться осуждения насильника было почти невозможно: в Средней Англии из двухсот восьмидесяти судебных процессов по обвинению в изнасиловании между 1400 и 1430 годами ни один не завершился осуждением обвиняемого (не исключено, что такой результат был каким-то таинственным образом связан с фактом, что только мужчины имели право быть присяжными заседателями и решать судьбу обвиняемого). Но чтобы не казалось, что подобная мизогиния была свойственна лишь англичанам, можно взглянуть на парижский процесс 1326 года. Некто Колэн де Барбье обвинялся в убийстве собственной жены ударом бильярдного кия. Суд признал его виновным, но он обжаловал приговор, утверждая, что его жена заслужила своё наказание, так как постянно пилила его, причём прилюдно. Он якобы «только хотел припугнуть её, чтобы она замолчала, но случайно кий воткнулся в её бедро чуток повыше колена». А померла она оттого, что не стала хорошо ухаживать за раной, а вовсе не из-за его, Колина, плохого с нею обращения. То, что в итоге убийца был оправдан, красноречиво говорит о тогдашнем обществе и его отношении к женщинам.

Как обычно, во всех странах и во все века, уровень преступности выражался в требованиях к правительству «сделать что-то с этим». В отсутствие постоянной полицейской и следственной службы правительство видело выход в жестокости наказаний пойманным и осуждённым преступникам. За наиболее серьёзные преступления полагалась смертная казнь, обычно через повешение, но иногда и более жестокими способами: например, фальшивомонетчиков варили живьём. Иногда смертная казнь из чувства христианского милосердия заменялась увечением преступника. Обычными мерами наказания было отсечение рук, ног, ушей, носа, кастрация осуждённого. Тюрем было мало, и их жилплощадь была рассчитана лишь на более социально важных преступников, чью жизнь или целостность организма считалось неразумным подвергать опасности. Тела казнённых выставлялись на видных местах городов в назидание потенциальным преступникам. Насколько эффективной была такая превентивная политика, судить сложно.