Текст книги "Загадки Столетней войны"

Автор книги: Андрей Галушка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 24 страниц)

В Англии полностью вымерло и исчезло 1000 поселений. В целом население Англии сократилось с шести миллионов в 1310 году до примерно двух с половиной миллионов в начале следующего века. Уровень населения начала XIV века был снова достигнут только в 1760 году. Население Италии в течение XIV века уменьшилось с одиннадцати до восьми миллионов (хотя иногда также встречаются утверждения о потере половины населения). Население же всей Европы сократилось, согласно подсчетам исследователей, примерно на треть: с 73–74 миллионов перед эпидемией в 45–52 миллионов в 1400 году.

Бороться с эпидемией тогдашняя медицина не могла никак. Прежде всего, эпидемия никак не связывалась ни в сознании населения, ни в представлении тогдашней медицины ни с блохами, ни с крысами. Иногда вину за вспышки чумы возлагали на бродячих собак, которых иногда считали демонами, принявшими собачье обличье. Очевидцы даже видели «огненные мечи» на спинах у несчастных животных. Обвиняли в распространении заразы и кошек, а также колдунов и евреев. Но чаще видели в эпидемии гнев Божий. Впрочем, медицинский факультет Парижского университета авторитетно заявил, что чума произошла из-за того, что атмосфера подверглась тлетворному влиянию от достойного жалости схождения на небесах планет Юпитера, Сатурна и Марса.

Пытаясь найти противодействие смертельной болезни, врачи и знахари испробовали массу снадобий и рецептов, ни один из которых не мог помочь больному в принципе, а многие только ускоряли его уход из юдоли скорби. Для защиты от «злых миазмов» люди носили на себе мешочки с благовониями и ароматными травами, а некоторые отчаявшиеся, спасаясь от «дурного воздуха», даже уходили жить в подвалы и подземелья. Больным пускали кровь либо с помощью пиявок, либо острыми скальпелями. Впрочем, кровопусканием ещё долго пытались лечить практически любые заболевания (полезный эффект достигался в тех случаях, если было показано снижение кровяного давления – но это, естественно, не относилось к заболеванию чумой). Ванны из человеческой мочи или притирания из экскрементов кажутся нам крайне странными медицинскими средствами, и мы не ошибаемся в том, что они были бесполезны. Один из английских врачей предлагал привязывать к больному живую курицу, выщипанным гузном к бубонам. Идея была в том, чтобы болезнь перешла от пациента к птице. Богатые пациенты использовали столь же бесполезные, но гораздо более дорогие лекарства – толчёные изумруды.

Помогал как-то удержать эпидемию только жёсткий – даже жестокий – карантин. Милан пострадал меньше других городов Италии, так как в нём городские власти приказывали замуровывать все выходы из домов, в которых была обнаружена чума, предпочитая гибель от голода некоторого количества горожан гибели от болезни большинства населения Милана. Смог спастись от чумы и Папа Римский Климент VI. Он закрылся в своих апартаментах в папском дворце и приказал постоянно поддерживать в его комнате несколько больших костров, которые наверняка уничтожили любую случайно забредшую туда чумную бациллу.

Чума имела нередко прямые политико-дипломатические последствия. Король Англии Эдуард ІІІ рассчитывал заключить военный союз против Франции с Кастилией, и был готов отдать свою сестру Джоанну замуж за короля Кастилии. Смерть Джоанны от чумы расстроила эти планы, и Кастилия вскоре стала на сторону Франции в войне. Эдуарду пришлось вести свой флот против кастильского в водах Ла-Манша в 1350 году (уже упоминавшаяся битва у Винчелси завершилась победой для Англии).

Другие последствия «черной смерти» были также драматичными. В старой историографии нередко можно встретить утверждение, что эта эпидемия – конец феодализма в Западной Европе. Сейчас историки считают, что эпидемия скорее усилила уже имеющиеся тенденции, наметившиеся в ходе кризиса феодализма.

Период после эпидемии «черной смерти» можно разделить на две части: примерно три десятилетия после нее были эпохой великого сотрясения всего европейского общества, которая сменилась эпохой стабилизации и обретения нового равновесия. Резкое сокращение продуктов питания, вызванное массовой гибелью крестьян, а также уменьшение числа ремесленников в городах и разрушение системы торговли – все это привело к большому всплеску цен на продукты первой необходимости. Многие из ранее распаханных земель были брошены на произвол судьбы, потому что некому было на них работать. По некоторым подсчетам, в Германии почти четверть сельскохозяйственных угодий была выведена из обращения до конца XIV века. Резко сократились доходы господствующего слоя землевладельцев, потому что для работы на их землях теперь просто не хватало рабочих рук. Крестьяне переходили к более щедрым землевладельцам. В итоге, по оценкам историков, в Англии в следующие за эпидемией чумы десятилетия покупательная способность сельскохозяйственных работников поднялась на сорок процентов.

Первой реакцией феодалов и в Западной Европе было использовать силу государства и закона, чтобы усилить крепостную зависимость крестьян, которая начала расшатываться еще перед чумой (вспомним отмену крепостного права королём Франции Людовиком Х). В Англии и Каталонии, например, принимаются законы, запрещающие крестьянам требовать большей платы за собственную работу, и подтверждают крепостной состояние и обязанности крестьянства – королевские правительства таким образом покупали поддержку со стороны аристократии. Закон «О статусе работников», принятый королевским английским правительством в 1351 году, обличал «зловредность слуг, что после моровой язвы предаются праздности и не желают служить иначе как обеспечив себе чрезмерное жалованье».

Но в той же Каталонии через сто лет королевская власть уже сама запрещает крепостничество, на этот раз ища поддержки у крестьян против магнатов. В других странах Западной Европы крепостничество также постепенно исчезает к концу XV века, часто как следствие больших крестьянских восстаний, таких как «Жакерия» во Франции или крестьянская война 1381 года в Англии. Еще раньше исчезает барщина, то есть обязательство работать на господской земле определенное количество дней, и заменяется денежной выплатой за аренду земли и наемным трудом на господских угодьях. Феодалы, которым нужно было найти рабочую силу для того, чтобы получать доход с собственных земель, всячески поощряли крестьян из других местностей селиться на их земли на льготных условиях. Этот процесс начался еще до начала «черной смерти», но эпидемия его чрезвычайно ускорила.

Наличие больших участков земли, хозяева которых умерли без наследников, позволило многим выжившим значительно и быстро улучшить свое материальное и общественное положение, захватив эти земли. Похожий процесс происходил в городах: во Флоренции, например, количество ремесленников, которых ежегодно принимали в члены ремесленных цехов, выросло в несколько раз по сравнению с периодом перед чумой. Кроме того, среди них упал процент родственников старых членов цехов, что означало, что в цеха пошли новые люди. Вообще период после эпидемии характеризовался большой социальной мобильностью. Мобильность также имела и гендерный аспект: есть данные, что плата женщинам-сельскохозяйственным работницам, которая до эпидемии чумы была вполовину меньше, чем у их коллег-мужчин, после эпидемии стала лишь на 10 процентов меньше. Такое повышение благосостояния низов верхи принимают за вызов собственному положению в обществе. В Англии парламент, начиная с 1363 года, издаёт серию законов, ограничивающих «ужасающие и чрезмерные одеяния многих людей, противные их положению и статусу». В то же время то, что беднота получила с новым, более высоким доходом возможность покупать одежду из тёплых шерстяных тканей (очень кстати в условиях надвигающегося «малого ледникового периода», из которого планета вышла совсем недавно с точки зрения исторической эпохи), весьма способствовало дальнейшему развитию ткацкой промышленности.

С другой стороны, городские правительства, увидев насколько негативным является экономический эффект от уменьшения городского населения, обращают свое внимание на вопросы регулирования рождаемости. Принимаются городские законы, впервые регулирующие профессию повитух, и внедряются законодательные запреты абортов. Также после «черной смерти» начинается рост внимания к ведьмам, прямая ассоциация их с дьяволом и начало преследования ведьм.

Это последнее было лишь одним аспектом огромного духовного потрясения в Европе. Изменилось мироощущение европейцев. В искусстве тема смерти стала вездесущей. Восприятие никого не щадившей эпидемии как выражения гнева Господня вызвало массовый всплеск выражений религиозного покаяния. Распространилось движение флагеллантов, публично бичевавших себя за свои грехи и призывавших людей к истинному покаянию. Поскольку грешники могли навлечь новую вспышку Божьей мести, население начало превентивно избавляться от видимых «сообщников дьявола»: ведьм, еретиков, а также евреев. Евреев часто обвиняли в том, что они вызывают чуму либо с помощью волшебства, либо ядом. Во Франции и Англии евреи уже были изгнаны указами прежних монархов, но чреда еврейских погромов прокатилась на землях Священной Римской Империи. После них евреи массово покинули ее территорию, и большая часть их нашла убежище в Польском Королевстве (в том числе – когда «чёрная смерть» ещё путешествовала по Западной Европе – в только что отошедшей к нему Галиции).

Кажется парадоксальным, особенно принимая во внимание резкий рост религиозного энтузиазма среди мирян, что после «черной смерти» авторитет католического духовенства резко падает. Распространяются рассказы о его низкой нравственности, жадности и невежестве. Скорее всего это было связано с сильным отрицательным отбором во время эпидемии. Те священники и монахи, что добросовестно выполняли свои духовные обязанности, шли причащать смертельно больных, регулярно посещали своих прихожан, имели мало шансов не подхватить заразу и выжить. Выживали именно те, кто игнорировал свои обязанности. Это нанесло большой удар по имиджу церкви и дало толчок процессу, который завершился Реформацией в XVI веке.

Резкое уменьшение рабочей силы вызвало новый интерес к технологическому прогрессу и к использованию устройств, позволявших использовать меньше людей для выполнения определенной работы. С другой стороны, с гибелью многих опытных мастеров качество работы могло ухудшиться. Есть мнение, что с этим частично связаны изменения в архитектурном стиле в Европе в этот период. Большая смертность среди образованного духовенства привела к упадку употребления латыни в устном и письменном общении. Если раньше латынь фактически продолжала быть живым языком (школьники и студенты изучали латынь с детства и постоянно общались на ней), то сейчас те, кто должен был заменить умерших на их должностях в церкви или государственной администрации, скорее изучали латынь как иностранный язык. Им было гораздо легче общаться на разнообразных народных наречиях. Хотя литература на них появилась еще в предыдущие века, в это время она получает дополнительный толчок для развития, становясь еще одним кирпичом в здании Ренессанса.

Еще одним следствием эпидемии чумы стало открытие новых университетов (в том числе ранее упомянутого Карлова университета в Праге, а также Ягеллонского университета в Кракове), относившихся с особым вниманием, в отличие от более старых учебных заведений, к изучению медицины. Новые университеты были нужны, чтобы компенсировать большие потери среди образованных людей.

Для Ренессанса были необходимы щедрые меценаты. Как ни странно, «черная смерть» и здесь сыграла важную роль. Большая смертность среди высших слоев населения привела к резкому сокращению числа наследников крупных богатств и к концентрации богатства в относительно немногих руках.

Но довольно пока что картин с высоты птичьего полёта, вернёмся на грешную землю. Из предшествующего описания бессилия тогдашней медицины перед эпидемией чумы может сложиться впечатление о её полном бессилии против болезней вообще. Это не совсем так. Да, теоретическая медицина продолжала основываться на теориях античных врачей Галена и Гиппократа (того самого, чьим именем до сих пор называется клятва, приносимая вступающими на профессиональный путь медика даже в наши дни) о том, что здоровье человека зависит от баланса четырёх основных его внутренних жидкостей, соответствующих четырём мировым стихиям. Кровь соответствовала воздуху («горячая и влажная»), желчь («горячая и сухая») – огню, холодная и сухая чёрная желчь – земле, а холодная и влажная лимфа – воде. Полная ерунда, разумеется, но она соответствовала тогдашней картине мира, вписывалась в тогдашнюю «общую теорию всего», и сохранилась до сих пор в названиях человеческих темпераментов – соответственно сангвиника, холерика, меланхолика и флегматика.

Несмотря на бытующие мифы, тогдашние медики проводили вскрытия трупов, изучая строение человеческого организма, хотя, ясное дело, как именно и почему он работает, оставалось для них загадкой. Диагноз ставился, исходя из тщательного наблюдения за внешностью пациента и за симптомами его организма. Существовали многочисленные медицинские трактаты, рассказывающие, часто с пошаговыми иллюстрациями, как ставить диагноз: например, как исследовать мочу пациента, на цвет, запах и даже на вкус (да, можно было таким образом диагностировать сахарный диабет). Лечение состояло из диеты, принятия медикаментов и при необходимости хирургического вмешательства. Некоторые хирургические приёмы были довольно сложными, например, трепанация черепа при тяжёлых хронических головных болях («чтобы уменьшить давление на мозг»). Впрочем, в этом случае рана довольно часто становилась инфицированной, что приводило к смерти пациента.

На войне медикам, дипломированным либо нет, приходилось вправлять вывихи, иммобилизовать переломы конечностей, ампутировать тяжело травмированные конечности, что очень часто приводило к смерти от потери крови, болевого шока или последующего заражения. Для перевязки лёгких ран и ожогов часто использовалась паутина, иногда вымоченная в уксусе. Как ни удивительно, это было довольно неплохое средство: паутина является природным антисептиком, и при высыхании образует плотный защитный слой вокруг раны. Ожоги и мелкие раны смазывались экстрактом из улиток, также обладающим противовоспалительными свойствами. Для промывания ран использовали свежую мочу – также стерильную жидкость. На раны часто накладывали компрессы из заплесневелого хлеба, что неудивительно, если вспомнить, что пенициллин получили в 1928 году именно из плесени. Впрочем, мог использоваться, если рана обильно кровоточила, и компресс из конского навоза.

Частым спутником войны были желудочно-кишечные заболевания. Для их лечения, во всяком случае, для богатых пациентов, применялась «драконья кровь», сок дерева Dracaena draco, растущего в Марокко и на Канарских островах. Этот кроваво-красный сок нужно было принимать внутрь. Более дешёвым средством был толчёный имбирь, размешанный в вине, или же мята, которую до сих пор рекомендуют при расстройствах желудка. Ну и как обычно, поскольку желудочное расстройство считалось признаком дисбаланса жидкостей, больным пускали кровь. Результативность лечения была разной.

Опять же, вопреки распространённому мнению, средневековые медики вовсе не запрещали людям посещать бани за исключением периода эпидемий, когда «в раскрытые под действием пара поры тела могут проникать зловредные миазмы». Наоборот, холодные и горячие ванны часто предписывались как лечебные процедуры. Надо сказать, что наиболее богатые семейства не жалели денег на установку хорошо оборудованных ванных комнат в своих домах. Король Эдуард ІІІ приказал устроить в своём дворце в Вестминстере ванную с подававшейся в неё по трубам проточной холодной и горячей водой. Народ победнее пользовался общественными банями. В Париже было таких тридцать две.

Помимо регулярных омовений тела, медики рекомендовали также регулярное – не реже одного раза в три недели – мытьё («открывающие поры на голове и выпускающее плохие испарения из неё») и ежедневное расчёсывание волос. Люди также имели представление о гигиене рта, используя зубочистки или чистя зубы куском ткани с мятной пудрой (альтернативой было выдирание больного зуба без анестезии).

Что до представления о людях средневековья как о жутко вонючих и грязных, то оно могло соответствовать истине в случае беднейших слоёв общества, которые часто имели единственный комплект одежды, которую они носили и днём, и ночью во время сна, защищаясь от холода. Но большинство всё же имело по крайней мере второй комплект одежды для смены, пока первый отстирывался, чаще всего женщинами семейства. Стирка белья была настолько популярной, что нередко города просто запрещали её на берегах рек, на которых стоял город, чтобы не создавать толчеи у берега.

Лишь наиболее верующие члены средневекового общества действительно шли до крайностей в отрицании гигиены. Но это умерщвление плоти грязью и паразитами было их выражением благочестия, и замечалось, и отмечалось современниками именно потому, что совершенно выпадало из тогдашних (не говоря уж о нынешних) обычных представлений о нормах человеческого общежития.

7. Когда закончилась война?

Знали ли современники, что они живут во время «Столетней войны»?

Если мы хотим понять прошлое, нам необходимо понять, как люди прошлого смотрели на окружающий их мир. Это совсем не просто, хотя бы по той причине, что, в отличие от них, мы знаем, что произошло потом. Часто мы более осведомлены о том, что происходило в то же время, одновременно с описываемыми событиями, и можем видеть взаимосвязь между событиями, ускользавшую от их участников. Но чтобы полностью (или хотя бы в первом приближении) понять людей прошлого, нужно не забывать, что именно им было известно и что известно не было.

А людям, жившим во времена Столетней войны, вовсе не было известно, что они живут во время некой особой, отдельной от прочих войн между королями Англии и Франции войны. Они, начиная войну, не имели ни малейшего понятия, что она затянется на сто шестнадцать лет, а в периоды мира или перемирий не знали, что война снова возобновится.

Термин «Столетняя война» появился в XIX веке, когда средние века рассматривали как образец романтики и эпохи рыцарства. Впервые термин стали использовать французские историки: сначала в статье, опубликованной в научном журнале в 1861 году, а затем всё чаще и чаще, пока в 1875 году он не появился в исторической работе на английском языке, а в 1879 году добрался до Британской энциклопедии. К началу ХХ века термин распространился настолько широко, что казалось, он существовал всегда и невозможно было представить себе рассказ о средних веках без его упоминания.

Однако к концу века сам термин стал подвергаться переосмыслению, и историки всё больше задавали вопрос, насколько адекватно он отражает историческую реальность. Сторонники этого термина утверждали, что войны между английской и французской монархиями в период между 1337 и 1453 годами объединяет общая характеристика: претензии английских королей на французский престол, основанные на том, что король Эдуард ІІІ является внуком французского короля Филиппа IV и ближайшим родственником мужского пола последних королей угасшей династии Капетингов. Именно эти претензии английские короли пытались сделать реальностью с помощью вооружённой силы, вплоть до того момента, когда утратили все территории на континенте помимо Кале.

Но ситуация становится более сложной при более подробном рассмотрении. Вышеизложенный подход, говорят его критики, слишком зацикливается на династических вопросах, не уделяя требуемого внимания процессам национального развития, превратившим владения обоих монархов в два национальных государства к середине XV века. С другой стороны, эти сто шестнадцать лет с 1337 по 1453 год были неотделимой частью череды войн между королями Англии и Франции, которая началась ещё с момента Нормандского завоевания, когда герцоги Нормандии стали английскими монархами. Хотя Нормандия была ими потеряна – отобрана в ходе войны французскими королями в начале XIII столетия, – но у них оставались владения, унаследованные от матери короля Иоанна, при котором было утеряно родовое владение Вильгельма Завоевателя, от Элеоноры Аквитанской. Именно за условия владения Аквитанией и размер территории, подвластной королю, сидящему в Лондоне, велись войны между всё теми же монархами уже после того, как Нормандией стал управлять король Франции. То есть к 1337 году конфликт между королями по разные стороны Ла-Манша уже имел многолетнюю кровавую историю.

Да, тогда английские короли не замахивались на сам французский королевский престол. Но здесь сразу же можно выдвинуть контраргумент, что и Эдуард ІІІ, когда начал войну в 1337 году, не сразу заявил, что именно он является законным королём Франции. С другой стороны, в 1360 году он же сам отказался от этой позиции в обмен на полный суверенитет над Аквитанией и соседними провинциями Франции, так что можно было бы сказать, что сама эта претензия самим королём рассматривалась скорее как ещё один инструмент, ещё одно оружие для ведения войны против наследственного врага.

Внимательные историки также отмечают, что на втором этапе войны, особенно после 1420 года, претензии английских монархов на французский престол основывались уже не на генеалогическом древе Эдуарда ІІІ, а на мирном договоре в Труа, передававшем трон после смерти французского короля Карла V королю Англии. С другой стороны, и после традиционного года окончания Столетней войны английские короли вовсе не собирались отказываться от своего титула королей Франции. Как мы позже увидим, короли Англии и после 1453 года неоднократно отправлялись в военные походы на континент, рассчитывая (иногда вполне серьёзно, как это делал Генрих VІІІ в XVI столетии) отвоевать причитавшуюся им корону. В последующие века соперничество Англии и Франции распространилось и за пределы Европы (где оно, в общем, и не угасало), в Америку и Азию. Только в момент короткой передышки в войнах с Наполеоном, в 1802 году, король на тот момент уже Соединённого Королевства Великобритании и Ирландии формально отказался от титула короля Франции, и золотые лилии исчезли с его герба, сменённые тоже золотой ирландской арфой на таком же синем фоне.

И всё же, и всё же… Что-то люди подозревали и до историков XIX века. Ещё когда Столетняя война не закончилась, французы начинали осмысливать её, возводя «источник наших несчастий» к закату династии Капетингов. А в середине XVII века один из тогдашних учёных мужей написал «Историю Франции», в которой описывал войну между двумя королевствами, которая началась в 1337 году и велась с перерывами сто шестьдесят лет – то есть до конца XV столетия. Так что при всех оговорках, аргументах и контраргументах всё же есть вероятность, что современный, и вроде бы отчасти дискредитированный, термин мог найти понимание среди людей той эпохи.

А теперь вернёмся туда, в XV столетие, и бросим беглый взгляд на то, как же именно закончилась война. После чего потратим некоторое время на описание событий, показывающих, что всё же она не окончилась окончательно.

После гибели Девы Жанны для англичан во Франции начался постепенный и всё убыстряющийся развал. Французский король Карл VІІ наконец-то сумел собрать вокруг себя помощников, озабоченных прежде всего не собственным обогащением или усилением, а победой над внешним врагом – таких как соратники Жанны коннетабль Артюр де Ришмон или граф Дюнуа. К 1433 году начались активные попытки заключить мир с Бургундией. Их успеху способствовали явные трения между бургундцами и их союзниками-англичанами. В конце концов, для герцога Бургундского не было особой разницы, Генрих ІІ или Карл VІІ сидит на королевском троне в Париже. Вдобавок, Бургундию тоже затронул процесс роста французского национального сознания, и её жители всё сильнее осознавали себя более французами, нежели бургундцами. Смерть Жанны многих приводила к мысли, что англичане используют их для того, чтобы делать за них грязную работу.

Силы Карла VІІ возрастали, и англичане с трудом сдерживали натиск его армий, всё успешнее проникающих даже в Нормандию. В 1435 году в герцогстве вспыхнуло крестьянское восстание, подавленное с огромной жестокостью, но французам удалось захватить порты Дьепп и Арфлёр, с которого начался победоносный поход Генриха V за двадцать лет до того. Герцог Бедфорд, английский регент во Франции, на чьей воле держалась оборона Нормандии и всей английской Франции, умер, и через неделю, 21 сентября 1435 года, герцог Бургундский встретился с Карлом VІІ в Аррасе и подтвердил, что отныне именно его он признаёт законным королём Франции. В апреле 1436 года королю Карлу сдался Париж практически без боя. Без Бедфорда у Англии не было лидера, способного вдохновить свои войска на новые победы.

Англия смогла собрать в 1436 году десятитысячную армию и вернуть большинство потерянных территорий в Нормандии, но Дьепп отбить не удалось. Они ещё одерживали победы, как, например, в декабре 1439 года, когда Джон Толбот решительной атакой разбил французскую армию под Авраншем. Но английские владения во Франции были настолько разорены, что не могли поддерживать ведение войны. На протяжении двух следующих лет французы отвоевали центральное течение Сены, в 1440 году добились успехов в Нормандии и Мэне, а в 1442 году ударили по Гаскони. Тем не менее позиции англичан оставались довольно сильными. Они успели возвести и укрепить сотни замков, каждый из которых французам надо было бы взять по очереди. Не было у французов и талантливых полководцев. Коннетабль де Ришмон был вполне адекватным генералом, но вовсе не вторым дю Гекленом. Кроме того, по мере того, как окончательная победа французов становилась всё более очевидной, в их стане снова вспыхнули разногласия. Французский король и его приближённые получили наглядное подтверждение того, чего можно добиться с помощью сильного централизованного управленческого аппарата, и постановили распространить его власть на все территории, признававшие сувереном французского короля, и в мирное время. Это не понравилось многим французским магнатам, поднявшим мятеж против короля. Коннетабль де Ришмон быстро разбил их армию в 1440 году, но от войны с Англией это отвлекало. В 1441 году во время одного из сражений сам французский король с трудом избежал попадания в плен к англичанам.

В 1443 году англичане совершили своё последнее вторжение во Францию, рассчитывая перенести войну в Бретань и на Луару: четыре с половиной тысячи солдат под командованием Джона Бьюфорта, герцога Сомерсета, английского королевского наместника во Франции, имели с собой даже артиллерию, но всё завершилось полным фиаско. В мае следующего года в городе Тур было заключено перемирие. Карл VІІ использовал его, чтобы провести серьёзную военную реформу. Пятого января 1445 года он издал эдикт об «ордонансовых ротах». Так было положено начало постоянной армии во Франции, более того, это была первая ласточка постоянных армий Нового времени. Эдикт предписывал создание конных рот, состоящих из сотни рыцарских копий, каждое из которых в составе имело шесть бойцов: латника, оруженосца, двух конных лучников, пажа и слугу. Предписывалось, как они будут оплачиваться, кому подчиняться, и кто несёт за них ответственность.

Сначала король создал пятнадцать таких рот, девять тысяч преданных лично ему бойцов. В следующие годы были созданы дополнительные роты. Через три года после эдикта об ордонансовых ротах было создано пехотное ополчение, «свободные лучники». Каждые пятьдесят семейств были обязаны выставлять одного такого бойца. Они до мобилизации, в отличие от ордонансовой кавалерии, продолжали жить в собственных хозяйствах, получили освобождение от земельного налога, и должны были приходить на королевскую службу с собственным оружием. А если были слишком бедны для этого, оружие покупал для них их церковный приход. «Свободные лучники» занимались военным делом каждую неделю, а впоследствии эта система была расширена, включив в себя также арбалетчиков и копейщиков.

Король также особо позаботился о развитии тогдашнего хай-тека – артиллерии. Королевская армия должна была иметь самые последние технологические новшества и наисовременнейшее оборудование. По поручению Карла VІІ развитием артиллерии занялись два брата, Жан и Гаспар Бюро, и в королевскую армию пошёл поток как больших стенобитных бомбард, так и меньших пушек.

Английский король Генрих VІ уже достиг совершеннолетия, но, в отличие от своего отца и дяди, оказался слабым и нерешительным правителем. Он искренне стремился к миру, плохо понимая, что для его противника единственным условием мира может быть полное прекращение его власти над французскими землями. В 1445 году он, желая сдвинуть мирные переговоры с мёртвой точки, согласился с тем, чтобы отдать Карлу VІІ провинцию Мэн. Король уступил уговорам своей жены, французской принцессы Маргариты Анжуйской (племянницы Карла VІІ). Добиться желанной цели не удалось, и этот шаг ослабил его дипломатические позиции и деморализовал его армию. Некоторые английские военачальники просто не могли поверить, что их монарх мог пойти на такое (слова Шекспира, приведенные ранее в главе о Генрихе VІ, вполне адекватно отражают их полное ошеломление): Мэн был ключевым предпольем, жизненно необходимым для обороны Нормандии. Английский парламент всё чаще отказывался голосовать за военные налоги – зачем, если уже ясно, что война проиграна и сам монарх сдаёт свои владения врагу без боя. А французский король к 1449 году был готов возобновить войну.

Повод к ней дали сами англичане, когда их шеститысячный отряд захватил город Фужер в герцогстве Бретань. Королевское правительство в Лондоне сочло, что для обороны Нормандии необходим контроль над этой позицией, и к тому же таким образом оно планировало усилить своё влияние в Бретани. В ответ французский король 31 июля 1449 года объявил войну, но даже не дожидаясь объявления войны несколько городов в Нормандии открыло свои ворота перед французской армией.

Двадцатитысячная армия французов и бретонцев вторглась в Нормандию. Английская цепь командования посыпалась, не было единого управления обороной. Двадцать гарнизонов сдались без боя. В октябре 1449 года французская армия подошла к столице герцогства Руану. Англичане поначалу упорно оборонялись, но жители города выказывали столь профранцузские настроения, что герцог Сомерсет 29 октября 1449 года сдал город королю Карлу VІІ на условиях свободного выхода английского гарнизона. 20 ноября 1449 года французский король триумфально вступил в Руан, потерянный при его отце больше тридцати лет назад.