Текст книги "Загадки Столетней войны"

Автор книги: Андрей Галушка

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 24 страниц)

Довольно часто во время осад осаждённые могли договориться с осаждающими об определённой дате, к которой они согласятся сдаться, если им на помощь не придёт союзная им армия. Но от комендантов городов и крепостей ожидалось, что такой шаг допустим лишь только после того, как они окажут серьёзное сопротивление осаждающим. Прежде чем начать обсуждать условия сдачи крепости, рыцари бы съели своих коней – весьма серьёзную часть своего состояния. Подобно уже обсуждавшейся осаде Кале, «бесполезные рты» довольно часто изгонялись из осаждённой крепости, чтобы растянуть на возможно более долгий срок запасы продовольствия. Например, при осаде Руана в 1418–1419 годах. Это часто означало, что старики, женщины и дети были обречены на голодную смерть на «ничейной земле» между осажденными и осаждающими. Если же осаждающие брали крепость штурмом, то это обычно означало, что ни гарнизон, ни мирные жители не могли рассчитывать на пощаду, и что победители могли предаваться грабежам и насилию безо всяких тормозов.

3. Рыцари без страха и упрёка или военные преступники?

«Феодальная лестница» и «рыцарский кодекс»

Говоря о европейском средневековье, нельзя не говорить о рыцарях, которые для большинства являются воплощением и квинтэссенцией Средних веков и их духа. Романтический образ «рыцаря без страха и упрёка», защитника слабых, спасителя «дев в опасности», благородного и честного, в общем, рыцарственного известен каждому из книг ли, начиная с того же Вальтера Скотта, из фильмов ли. Но насколько он соответствует действительности?

Рыцарский кодекс, код поведения которого обязаны были придерживаться все представители благородного сословия, изначально вырос из особого статуса и функций конного воителя. Ещё за несколько столетий до начала Столетней войны, где-то в промежутке с 800 по 1100 годы, эволюция военного дела в Западной Европе привела к тому, что именно этот воин вознёсся на вершину могущества как в военном, так и в социальном контексте. Подготовка нового такого воина занимала длительное время, его вооружение стоило дорого, а необходимость придерживаться определённого поведения на поле боя и похвала, следовавшая за достойными действиями, постепенно проникли с поля боя в повседневную жизнь. Сложился весьма определённый моральный, религиозный и общественный код, который со временем стали всё жёстче определять – причём это влияние было взаимным – правила ведения войны и рыцарских турниров, рыцарские ордена и законы геральдики.

Рыцарство и рыцарский кодекс оказались неожиданными результатами крайней политической фрагментации Западной Европы, когда внезапно рухнула Франкская империя (ближе к началу упомянутого в предыдущем абзаце временного интервала). Власть оказалась в руках множества местных «братков», которые силой защищали своё право на власть и суд в подчиняющихся им территориях. Символом такого права и воплощением их независимости стали боевой конь и замок. Несмотря на отсутствие политического единства, эти местные вожди, как это ни парадоксально звучит, смогли выработать общее воззрение на то, как следует воевать и жить.

Католическая церковь очень активно стремилась влиять на обычаи ведения военных действий такой военной и социальной элитой. Когда вышеупомянутое сословие только начало формироваться, церковь и её служители очень сильно страдали в ходе тогдашней войны всех против всех. Поэтому католическая церковь стала выступать с попытками «христианизировать» новое сословие. Рыцарей призывали к «Божьему миру», что означало их обязанность защищать слабых, то есть людей церкви и простой люд. Следующим шагом стало движение «Божьего перемирия», когда христианам было запрещено сражаться друг с другом в определённые дни недели. Завершить христианизацию рыцарства церкви помогли крестовые походы, в горниле которых выковалась особая, христианская грань рыцарского кодекса поведения.

Три столпа рыцарственного поведения, однако, были вполне светскими по происхождению. Это были верность, щедрость и умение. Верность выступала в трёх формах: политическая – своему королю; феодальная – верность вассала своему сюзерену; семейная, самая сильная – верность своей семье и своему клану, который составлял ядро феодального общества. Именно в пользу семьи и клана действовал второй столп рыцарского кодекса – щедрость. Успешный рыцарь должен был щедро вознаграждать из своей добычи членов своей семьи и своих слуг и последователей. Добыча же была результатом третьего столпа – умения. Рыцарь должен был воевать по правилам, отважно и справедливо. Особо ценились обеты совершить какой-либо выдающийся подвиг. Скажем, в начале Столетней войны среди молодых рыцарей распространилась мода носить чёрные повязки, закрывавшие один глаз, которые они намеревались снять лишь после совершения героического подвига.

Мы знаем о рыцарском кодексе во многом из средневековой литературы, особенно из героической поэзии, легенд о короле Артуре и его рыцарях Круглого Стола. Но также и из книг о реальных событиях, таких как истории крестовых походов или описания деяний английского рыцаря рубежа XII и XIII веков Уильяма Маршала. При этом историки до сих пор спорят, насколько литература и искусство отражали реальность, или все же изображали идеал, к которому предполагалось стремиться, то есть пытались влиять на реальность.

В отличие от довольно широко распространённого мнения о недисциплинированности рыцарей, рыцарский кодекс превозносил не только отвагу, но также хитрость, осторожность и рассудительность. Знаменитые полководцы, считавшиеся эталонами рыцарства, были мастерами засад, внезапных атак, ночных маршей и введения врага в заблуждение.

Рыцарский кодекс не был уникален во внимании к смелости, верности и воинскому мастерству. Однако его достаточно уникальной чертой было то, что поверженный противник не терял ни своей жизни, ни статуса свободного человека: его не убивали и не обращали в рабство, как происходило в предыдущие эпохи. Проигравший рыцарь мог рассчитывать на то, что его освободят, получив условленный выкуп.

Появление рыцарского кодекса сплавило класс, господствовавший в обществе посредством насилия, в гомогенную группу, члены которой чувствовали общность со своими коллегами по разные стороны государственных (надо сказать, быстро меняющихся) границ. Рыцарство не сделало Европу более мирной, но сделало её более упорядоченной, в которой войны велись по общепринятым правилам, влияние которых ощущается даже в наши дни.

Но правила ведения войны даже по рыцарскому кодексу соблюдались только когда война велась между представителями благородного сословия. На не-рыцарей это могло не распространяться. Если нарушались нормы рыцарского кодекса по отношению к рыцарям, это могло вызвать сильное недовольство, вплоть до вооружённого сопротивления (вспомним о том, как встретили английские аристократы приказ Генриха V убить пленных французов при Азенкуре). Но рыцарский кодекс обычно не запрещал насилия по отношению к нерыцарям. Впрочем, иногда даже представители высшего сословия противника могли считаться находящимися за пределами действия кодекса. Например, английский король Эдуард І (дед Эдуарда ІІІ) во время войны с Шотландией приказал держать взятых в плен графиню Бьюкан и сестру будущего короля Роберта Брюса Марию в клетках, подвешенных на стенах замков.

Маршал Бусико (один из французских военачальников при Азенкуре) был известен как автор стихов и баллад, и считался образцом галантности среди высшего западноевропейского общества. При этом он выступал за максимально жестокие методы ведения войны, в частности, считая, что тактика выжженной земли лишит врага – англичан – возможности кормить своё войско. Английские полководцы обычно не уступали. Об английских шевоше, целью которых было нанесение максимального урона и ущерба простому населению возможно большей территории противника, речь уже шла.

Функциями благородного сословия издавна считалось управлять подвластными землями, осуществлять правосудие, и защищать подданных. Многие из дворян искренне верили в эту миссию своего класса, выраженную поговоркой noblesse oblige, «положение обязывает». С другой стороны, было достаточно и тех, кто воспринимал собственные привилегии как должное, не особо перетруждаясь сопутствующими обязанностями. Иногда случались абсолютно из ряда вон выходящие казусы, как, например, с маршалом де Ре, рассказ о котором пойдёт в шестой главе этой книги. Но это было редкостью, как относительной редкостью были и те, кто просто забывал о своих обязанностях среди потока удовольствий. Впрочем, этому есть довольно прозаичное объяснение: большинство дворян было не слишком богато, их благосостояние напрямую зависело от состояния подвластного им хозяйства и зависимых крестьян, и им часто приходилось работать от зари до зари, управляя этим хозяйством, пусть обычно и не физически.

Статус благородного сословия существенно разнился от страны к стране. В Англии законы наследования были довольно жёсткими, титул и наследственные земли переходили практически исключительно только к старшему сыну. Поэтому число титулованной аристократии держалось в достаточно строгих рамках и не превосходило полусотни семей. Количества их представителей просто физически не хватало для заполнения многочисленных должностей в государственном аппарате, и королевскому правительству приходилось гораздо шире, чем на континенте, привлекать нетитулованных людей. Это создавало возможность довольно существенного социального лифта. Например, семейство де ла Полов появляется на страницах истории во времена правления короля Эдуарда ІІІ как купеческое семейство из Йоркшира, с севера Англии. Проходит полвека, и они уже занимают прочные места среди аристократической элиты королевства, породнившись с королевской династией и приняв живое участие в кровавом водовороте Войны Алой и Белой Роз на самом высшем уровне.

По другую сторону Ла-Манша ситуация была иной. Все мужские потомки дворянина считались дворянами, соответственно, благородное сословие охватывало к периоду Столетней войны тридцать пять тысяч семейств, полтора процента населения, то есть в семьсот раз больше, чем в Англии. Это создавало огромный запас титулованных кандидатов на должности в государственном аппарате, соответственно, социальные лифты работали слабее, хотя всё же работали, как показывает пример Бертрана дю Геклена или братьев Бюро, о которых речь пойдёт ближе к концу повествования. Поскольку «голубая кровь» сама по себе предполагала наличие выдающихся способностей, особенно на поле боя, и поскольку это далеко не всегда соответствовало реальности, нередко французские высокотитулованные военачальники приводили свои армии к катастрофам, из которых страну помогла вывести крестьянская девушка-подросток Жанна д’Арк.

Ранее упоминалось, что долгом рыцарей считалась, среди прочего, защита слабых. С точки зрения средневекового общества, это означало два других сословия: священников и простой народ. Надо сказать, что стандартная для средневекового сознания формула о таком трёхчленном делении общества скрывала очень существенные различия внутри каждого из этих сословий. Граф или герцог мог иметь гораздо больше общего с епископом или с богатым купцом-горожанином, или с банкиром, чем с каким-либо бедным рыцарем, не сильно по своему образу жизни отличавшимся от крестьянина. Не учитывало такое деление и всё более заметного (хотя и всё ещё немногочисленного) слоя профессионального чиновничества и управленцев, вышедшего чаще всего из «простого народа», но по своей роли приближавшегося к благородному сословию.

В средневековом сознании каждое сословие имело определённые Богом функции: священники были обязаны заботиться о душе своей паствы, дворянство отвечало за организацию общества в мирное и военное время, а простонародье должно было трудиться, чтобы два других сословия могли более эффективно исполнять свой долг. При этом в каждом из сословий существовала чёткая иерархия, из которой не был исключён ни один член общества. Даже король, стоящий на самой вершине сословной пирамиды, был рабом Божьим. На противоположном её конце крепостной крестьянин был полным хозяином в собственной семье, руководя женой и детьми. Всю ткань общества пронизывали вертикали власти: рыцари, бароны, графы и герцоги стояли на достаточно хорошо осознаваемых ступенях иерархии, сотканной из вассальных отношений и взаимных обязанностей и прав. Епископы подчинялись Папе Римскому, и сами в свою очередь надзирали за тем, что происходит в многочисленных приходах их диоцез. В городах, стоявших несколько в стороне от этой системы, была собственная иерархия из союзов ремесленников различных профессий (цехов и гильдий), обеспечивавших городское самоуправление через механизм выборных городских советов, где обычно наиболее весомым было слово богатейших городских семейств. Даже в деревне были свои старейшины, осуществлявшие контроль за жизнью элементов общественного организма.

Церковь была наиболее важным социальным институтом средневекового общества. Её роль далеко выходила за рамки чисто духовные. Она выполняла роль социальных служб того времени, распоряжаясь больницами, приютами для бедноты и сирот, убежищами для душевнобольных. В её состав входила целая система монашеских орденов, которые могли специализироваться в определённых ролях. Если францисканцы преимущественно проповедовали среди общественных низов, а доминиканцы занимались теоретическим (а нередко и практическим) богословием, то цистерианцы стояли на переднем крае средневекового технологического прогресса, развивая новые способы возделывания земли и присмотра за сельскохозяйственными животными.

Всё это требовало денег, и церковь была богата. В Англии доход церкви в несколько раз превышал годовой доход королевской казны. Один только «Динарий Святого Петра», фактически церковный налог, выплачиваемый Англией напрямую папскому престолу, составлял восемь с половиной тысяч фунтов (десять миллионов современных американских долларов). Это богатство само по себе приводило к тому, что высшая церковная иерархия была по уши замешана в мирские дела. С другой стороны, это также означало, что определить кого-либо из младших сыновей «по церковной линии» было вполне разумным шагом для многих семей, как благородных, так и простых.

Как раз в эпоху Столетней войны католическая церковь переживала крайне серьёзный кризис. Он начался с того, что после того, как в 1303 году на престол Святого Петра был избран француз Бенедикт ХІ, он предпочёл покинуть Рим с его бурно кипящей политической жизнью и соперничеством местных аристократических семейств, и перебрался в Авиньон, окружённый со всех сторон владениями французского короля. Как и ожидалось, во многих международных спорах (а церковь с её единой структурой, пронизывающей все страны Западной Европы, часто служила арбитром в многочисленных дипломатических конфликтах) Папа Римский принимал сторону монарха Франции (о роли Папы Римского в уничтожении Ордена тамплиеров шла речь в первой главе этой книги).

В 1377 году папа Григорий ХІ всё же вернулся в Рим, но вскоре умер. В итоге различные группы кардиналов избрали двух соперничающих между собой пап. Один из них остался в Риме, другой правил из Авиньона. Это был скандал, подорвавший авторитет католической церкви, и покончить с этой ситуацией удалось только спустя несколько десятилетий, в первой четверти XV века. Но пока он длился, страны Европы могли выбрать, какому именно папе подчиняться. Так получилось, по странному стечению обстоятельств, что Франция признавала папу в Авиньоне, а Англия – в Риме, потому что очень удобно считать своего военного противника ещё и еретиком-раскольником.

Наибольшим численно, но при этом наименее уважаемым сословием был «простой народ», составлявший приблизительно девяносто пять процентов населения средневековой западноевропейской страны. Это вовсе не была единообразная серая масса, в нём были свои прослойки, вовлечённые в сложные взаимодействия друг с другом и с другими сословиями. Это были свободные и крепостные, крестьяне и горожане. Большинство из них горбатилось на полях, пытаясь хоть как-то прокормить свою семью и выплатить положенные налоги для своего господина, для церкви и для короля. Бедность – а для современного человека просто беспросветная нищета – была нормой, голод и страдания – обычным делом. Но были и возможности вырваться из круговорота тяжёлого труда, пусть и не каждому удавалось ими воспользоваться.

Можно было уйти в монахи или послать одного из сыновей в местный монастырь. Иногда удавалось сделать хорошую карьеру в церкви с самых низов. Во время многочисленных войн солдатская служба предоставляла шанс – если удалось избежать смерти или увечья – разбогатеть на грабеже врага. Зажиточный крестьянин мог заняться торговлей и стать купцом. Некоторые купцы были сказочно богаты, считая себе ровней даже аристократию. И уже их сыновья могли пойти учиться в университеты, изучить медицину или право и стать частью класса городских профессионалов или государственных управленцев. Конечно, вырваться из тяжести сельской жизни удавалось единицам, но всё же надежда имелась.

Стоит отметить, что представителей различных сословий вполне можно было определить на глаз. Дело даже не в одежде, хотя одежда богатых аристократов была абсолютно за пределами возможностей огромной массы населения. Дело было чисто во внешнем виде. Средний тогдашний житель был несколько ниже нас. Мужчины в среднем имели рост 171–172 см, женщины 158–159 см. Средний размер обуви был у мужчин 40, у женщин 37. При этом дворяне были приблизительно одного роста с нами, тогда как крестьяне или горожане – существенно ниже, как из-за недостаточно калорийного питания, так и из-за генетического отбора. Это только усиливало преимущества рыцаря в схватке (чаще всего гипотетической) с представителем низов. Если бы читатель вдруг оказался на улицах средневекового города или деревни, то ему бы бросилось в глаза также присутствие большого количества увечных: как ветеранов воен, потерявших руку, ногу или глаз, так и жителей с подобными же увечьями, но полученными в драках или из-за несчастных случаев во время работы. Частыми были также врождённые дефекты или последствия перенесенных болезней, которые, подобно оспе, могли изуродовать человека на всю жизнь.

Наибольшее потрясение для средневекового общества принесла эпидемия чумы, как раз совпавшая с начальным периодом Столетней войны, но об этом рассказ пойдёт ближе к концу повествования. А в следующем разделе мы вернёмся к рыцарям и рыцарскому кодексу и внимательно рассмотрим, так ли уж его предписаниям соответствовали двое из наиболее знаменитых тогдашних «рыцарей без страха и упрёка».

Черный Принц и Генрих V

Для многих своих современников сын короля Эдуарда ІІІ, принц Уэльский, был воплощением рыцарских добродетелей. Он был героем сражений при Креси, Пуатье и при Наваретте в Кастилии, о которой речь ещё пойдёт в главе, посвящённой Столетней войне за пределами Франции. В истории он остался под прозвищем «Чёрный Принц». Причём до сих пор непонятно, как это прозвище возникло. Собственно, даже попытки объяснения происхождения этого довольно странного прозвища очень хорошо ложатся на лейтмотив всей этой главы. Одни исследователи считают, что «Чёрным Принцем» Эдуарда прозвали из-за цвета его доспехов, которые он носил в сражениях. Другие же считают, что «Чёрным» его прозвали за его характер.

В рассказе о славнейших английских победах в Столетнюю войну неоднократно цитировались хроники, написанные Жаном Фруассаром. Современник Чёрного Принца, он оставил и такой шизофренический портрет этого исторического героя. С одной стороны, хроника Фруассара описывает, как «охваченный страстью и жаждой мести» принц приказывает истребить от мала до велика жителей взятого города, с другой – на страницах о его смерти оплакивает принца как «Цвет Рыцарства всего мира».

Старший сын Эдуарда ІІІ родился в 1330 году и вырастал для жизни воина. В мире средневековья ролью короля в первую очередь было вести свои армии к победе над врагами, и король Эдуард стал готовить своего первенца к суровой жизни в походах и в боях с раннего детства. Уже в семь лет – когда читатели этой книги получили свои первые школьные портфели – юный принц получил свой первый, выкованный по мерке, полный рыцарский доспех. Это произошло именно в тот год, когда между Англией и Францией вспыхнула война, окончание которой пришлось на правление уже только лишь праправнука Эдуарда ІІІ.

Военная карьера молодого принца (к тринадцати годам получившего титулы графа Честера, герцога Корнуолльского и принца Уэльского) началась в полную силу, когда ему было шестнадцать лет. Король Эдуард доверил своему старшему сыну командовать авангардом своей армии (конечно, полагаясь на советы многих опытных соратников короля). В рассказе об этом сражении упоминалось, что в ходе битвы, когда враг сильно потеснил отряд принца Уэльского, и к королю Эдуарду послали одного из рыцарей с просьбой о помощи, король ответил, что, мол, пусть сын сам справляется. Но король (или же его заместитель, сэр Джеффри Харкур) всё же послал двадцать своих рыцарей на помощь сыну. Когда они прибыли на поле боя, то увидели, согласно одному из свидетельств, что принц со своими товарищами отдыхают, опершись на свои мечи, только что отбив атаку французских рыцарей. Впрочем, есть и иное мнение – что именно этой подмоге принц Эдуард мог быть обязан своей жизнью или, по крайней мере, честью.

С самой первой битвы принца Эдуарда идут рассказы о его благородных и рыцарственных поступках. После победы при Креси он, желая почтить память героически павшего в бою чешского короля Иоанна Люксембургского, взял себе личную эмблему Иоанна – три белых страусиных пера, и девиз Ich dien — «Я служу». Надо сказать, однако, что существует и другое свидетельство. Одна из тогдашних хроник сообщает, что когда король Эдуард спросил своего сына, что бы тот мог сказать о битве, принц ничего не сказал и устыдился.

Как бы то ни было, молодой Эдуард был активно вовлечён в создание рыцарского ордена Подвязки, как считается, в 1348 году. Сейчас это третья по почётности награда в Соединённом Королевстве, уступающая только более поздним наградам за личную выдающуюся отвагу, Кресту Виктории и Кресту Георга. Количество членов этого рыцарского ордена ограничено двадцатью четырьмя. Эдуард ІІІ хотел таким образом объединить в одной формальной структуре своих военачальников на полях сражений во Франции, бывших одновременно и его товарищами по рыцарским турнирам.

Самые ранние документальные свидетельства о существовании ордена Подвязки – это, как ни удивительно, записи счетов по поводу гардероба принца Эдуарда: оттуда известно, что в декабре 1348 года его вестиарий (хранитель одежд и убранств) купил двадцать четыре подвязки, которые долженствовало вручить первым рыцарям, но дата вручения не указана.

Исследователи считают, что политические соображения преобладали при основании нового рыцарского ордена, и это проявляется в его геральдике и в девизе. Знак ордена выдержан в золотых и синих тонах французского королевского герба, а девиз (на французском языке Honi soi qui mal y pence – «Позор тому, кто об этом плохо подумает») относился к претензиям Эдуарда на французскую корону. Наверняка известная многим романтическая история происхождения этого девиза и самой эмблемы ордена (о якобы потерянной одной из придворных дам подвязке от чулка, подобранной королём) это позднейший вымысел, и не имеет ничего общего с действительностью. Можно сказать, что орден Подвязки стал памятником английской победы над французами при Креси и закрепил товарищество высшей английской аристократии, принимавшей в ней участие. Что же до того, почему именно для знака ордена была избрана подвязка, то обычно считается, что источником идеи были знаки, носимые рыцарями на турнирах. Преимуществом подвязки было то, что её можно носить поверх рыцарского доспеха.

Следующим сражением, в котором принцу подвернулся случай проявить отвагу, была морская битва с кастильским флотом у Винчелси в июле 1350 года. Но вершиной славы принца Эдуарда стало сражение при Пуатье в 1356 году (кстати, том самом, когда Польское королевство и Великое княжество Литовское заключили перемирие, по которому разделили между собой Галицко-Волынскую Русь), когда английская армия смогла взять в плен самого короля Франции, Иоанна ІІ. Современники превозносили до небес рыцарство, скромность, отвагу и хорошие манеры принца, как во время, так и после сражения. Жан Фруассар с восхищением писал о том, как принц на банкете по поводу победы лично прислуживал пленному королю, восхваляя личную отвагу поверженного соперника и говоря, что он «превзошёл своими деяниями лучших рыцарей его королевства». Этот образ скромного триумфатора нашёл многочисленное отражение в произведениях искусства XVIII и XIX столетий. Способствовала такой популярности и внешность принца, дошедшая до нас в описаниях хроник и в прижизненных портретах. Он был высок, крепкого сложения, с характерным вытянутым лицом Плантагенетов, очень похожим на отца, короля Эдуарда ІІІ.

Впрочем, самому Эдуарду его столица устроила совсем нескромный триумф. Его торжественный въезд затмил многие подобные процессии на памяти современников. Лондонцы могли свободно пить французское вино, которым был наполнен городской водопровод. Пленный король Иоанн тоже принял участие в процессии, одетый в траурный чёрный наряд. Ему было о чём горевать – за его выкуп англичане запросили сумму, о которой историки до сих пор спорят, была ли она равна годичному или двухгодичному доходу всего его королевства.

В 1359 году принц сопровождал короля Эдуарда в его кампании на севере Франции, когда английские отряды появились у Реймса и в окрестностях Парижа. Эдуарду ІІІ не удалось добиться своей коронации как короля Франции, но этот поход ускорил заключение мира в Бретиньи в 1360 году, по которому король Эдуард в обмен на отказ от претензий на трон Франции получил во владение значительно расширенную Аквитанию, причём уже не как вассал французского короля, а как суверенный владетель.

Эдуард ІІІ 19 июля 1362 года даровал своему старшему сыну титул принца Аквитанского, чьи владения составили треть Французского королевства. Прежде чем отплыть в свою столицу Бордо, принц Эдуард обвенчался с «Прекрасной Девой из Кента» Джоанной, вдовой графа Кентского – «прекраснейшей женщиной всего Английского королевства», по словам Жана Фруассара. Супружеская пара возглавила один из роскошнейших дворов тогдашней Европы, ставший центром притяжения для многих художников и музыкантов. В Бордо родились сыновья Эдуарда и Джоанны, рано умерший Эдуард и Ричард, ставший позже королём Ричардом ІІ.

Но ещё до Пуатье на рыцарственном и благородном образе принца Эдуарда стали, как на портрете Дориана Грея в известном романе Оскара Уайлда, появляться неприятные пятна. О его шевоше, опустошившей юг Франции, речь уже шла. После удачной с точки зрения военной славы, но катастрофической с точки зрения государственной казны интервенции в гражданскую войну в соседней Кастилии принцу Аквитанскому пришлось ввести в своих владениях новый налог «фуаж» – налог на домашний очаг («подымное», если использовать термины из нашей собственной истории). Вассалы принца, аквитанские аристократы, обратились с жалобой к королю Франции, сыну покойного уже Иоанна ІІ Карлу V, и тот повелел Эдуарду прибыть в Париж для рассмотрения жалобы. Уже терзаемый болезнью, которая вскоре сведёт его в могилу, принц ответил, что прибудет в Париж лишь во главе армии, и Карл, который только и искал повода нарушить мир с Англией, объявил войну.

Принц из-за слабого здоровья (есть сомнения, какая именно болезнь мучила Эдуарда: возможно, малярия, подхваченная во время похода в Кастилию) уже почти не мог лично возглавить армию, поручив защиту Аквитании своим помощникам – сэру Джону Чандосу, сэру Джеймсу Одли и Жану де Грейи, капталю Де Бюш. Но когда в 1370 году город Лимож открыл ворота французской армии, Эдуард был взбешён и решил лично возглавить поход, чтобы отбить этот город. Он уже не был в состоянии вскочить в седло своего боевого коня, и был доставлен из Бордо к Лиможу на носилках. Город был осаждён и взят штурмом. Жан Фруассар писал:

Это было печальнейшее из зрелищ, ибо горожане всех званий, возраста и пола, мужчины, женщины и дети, пали ниц перед принцем и восклицали: «Пощади нас, милостивый государь!» Но он был столь воспламенён страстью и стремлением мести, что не слышал их мольб, но все были преданы мечу, где бы их ни нашли.

Фруассар писал о том, что в резне погибло три тысячи горожан. Современные исследователи жарко спорят о том, соответствует ли его описание событий тому, как они произошли в действительности, и сейчас большинство склоняется к тому, что рассказ Фруассара содержит очень сильные преувеличения. В частности, упомянутые три тысячи скорее могут относиться к численности гарнизона города, не могущего рассчитывать на пощаду после того, как город был взят штурмом. Но сами французы использовали рассказы о разгроме Лиможа в своей пропагандистской войне против Англии с самого события. Уже в 1373 году Людовик Анжуйский заказал знаменитый гобелен, на котором Чёрный Принц и король Эдуард изображены как два всадника Апокалипсиса, несущие смерть и разрушения земле Франции.

В 1371 году принц Эдуард вернулся в Англию, передав бразды правления Аквитании – сильно уменьшенной территориально в ходе неудачной войны с Карлом V – своему уже престарелому и больному отцу. Здоровье принца настолько ухудшилось, что о его времени пребывания в Англии мы не знаем почти ничего, за исключением периода непосредственно перед его кончиной.

Принц провёл последние дни в Вестминстерском дворце, на месте которого сейчас стоит здание британского парламента. Возле него, кроме врачей и слуг, толпились родственники и друзья. Принц приказал, чтобы двери его комнаты оставались открыты, чтобы любой, кто хочет попрощаться, мог бы это сделать. Король Эдуард ІІІ, которому тоже осталось жить уже недолго, пришёл проститься с пятым из его детей, которых ему выпала судьба пережить. Очевидец написал, что «никто не мог удержать слёз при виде величайшего отчаяния и скорби короля».

Долгая болезнь дала принцу достаточно времени для мыслей о собственных грехах и грядущей смерти. Он составил длинное и подробное завещание, в котором облагодетельствовал многих членов своей семьи, друзей, слуг, а также освободил от многих повинностей жителей своих владений в Чешире. Он завещал значительные суммы на заупокойные молитвы о его душе, и приказал похоронить себя не в Вестминстерском Аббатстве в Лондон, а в Кентербери, рядом с местом мученической смерти Святого Томаса Бекета – важнейшим местом паломничества в Англии. Похоже, что принц хотел таким образом способствовать искуплению грехов, совершённых им на протяжении жизни, исполненной войн и походов.