Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 16 страниц)

Пока ждал, он достал из внутреннего кармана газету и раскрыл её на странице с котировками. «Лейка» уже лежала на коленях в раскрытом футляре. Объектив был настроен на 22 фута, выдержка 1/50, диафрагма 4. Свет из окон падал мягко, без резких теней.

В 12:18 в зал вошёл объект.

Мужчина полностью соответствовал описанию: плотный, чуть тяжёлый в плечах, седеющие волосы зачёсаны назад, открывая заметную лысину на макушке. Чёрное пальто с бархатным воротником, тёмно-серая шляпа. Джейкоб узнал его сразу – даже без фотографии это лицо появлялось в газетах штата регулярно последние восемь лет. Уильям Т. Хартли, член законодательного собрания Нью-Джерси, председатель комитета по финансам и ассигнованиям.

Джейкоб медленно опустил взгляд в газету.

Хартли прошёл к столику № 6, сел лицом к окну. Официант принёс воду и меню. Депутат изучал карточку долго, потом что-то заказал, не поднимая глаз.

В 13:04 появилась женщина.

Она вошла быстро, почти торопливо. Тёмно-зелёное платье с меховым воротником, чёрная шляпка с короткой вуалью, скрывающей верхнюю часть лица. В руках была чёрная кожаная сумочка и свёрток в плотной коричневой бумаге, аккуратно перевязанный бечёвкой.

Она прошла к столику № 6, не оглядываясь. Хартли поднялся, отодвинул ей стул. Женщина села, положила свёрток на край стола рядом с собой.

Джейкоб сделал первый кадр почти мгновенно – женщина только опустилась на стул. Второй – когда она развязала бечёвку и откинула бумагу, показав серую картонную папку с завязками. Третий – момент передачи: Хартли взял папку и аккуратно убрал её во внутренний карман пиджака. Четвёртый – женщина достала из сумочки белый конверт и передала его под столом. Пятый – контрольный, когда они оба наклонились над столом, почти касаясь головами.

Всё заняло одиннадцать минут.

Потом они заказали еду. Женщина заказала салат с курицей и ломтиком ананаса, Хартли – бифштекс средней прожарки с печёным картофелем и зелёной фасолью. Они ели медленно, разговаривали тихо. Джейкоб ждал.

В 14:37 они расплатились. Хартли помог женщине надеть пальто. Они спустились по лестнице вместе, но на улице разошлись почти сразу: она повернула налево, к автобусной остановке, он – направо, в сторону Милл-стрит.

Джейкоб выждал минуту. Потом встал, оставил на столе шестьдесят пять центов, аккуратно сложил газету, надел пальто и шляпу. На улице температура уже опустилась почти до нуля. Дыхание превращалось в белые облачка.

Хартли шёл неспешно, заложив руки за спину. Джейкоб держался на противоположной стороне улицы, в сорока пяти ярдах позади. Улица была почти пустой – рабочий день был в разгаре.

На пересечении Милл и Вашингтон Хартли остановился у чёрного «Packard» 1936 года выпуска. Водитель – молодой мужчина в серой униформе и фуражке – открыл заднюю дверь. Депутат сел, машина плавно тронулась и повернула направо на Вашингтон-стрит.

Джейкоб успел сделать последний кадр – силуэт отъезжающего автомобиля.

Он развернулся и пошёл в сторону вокзала неторопливым шагом. По дороге зашёл в аптеку на углу, купил пачку «Lucky Strike» и коробку аспирина.

Обратный поезд уходил в 16:03. Джейкоб занял место в третьем вагоне у окна. Напротив сидел пожилой мужчина в клетчатом пальто и всю дорогу спал, уронив голову на грудь.

Поезд шёл медленно, с долгими стоянками в Мэдисоне, Саммите и Ньюарке. За окном темнело быстро. В Хобокене Джейкоб вышел в 19:18. Мороз кусал щёки и уши. Он спустился в подземку, сел на поезд до Бруклина. В вагоне было тепло.

Домой он добрался в 22:09.

В ванной при красном свете он проявил плёнку. Негативы получились чистыми, с хорошим контрастом. Особенно удачным вышел третий кадр: папка уже почти скрылась в кармане Хартли, а женщина смотрела на депутата с едва заметной, сдержанной улыбкой.

Он высушил плёнку, обрезал края, сложил негативы в плотный конверт. Сверху написал карандашом: «Грин, 26.01».

Потом долго сидел на кухне с чашкой остывшего кофе. За окном шёл снег. Крупные хлопья медленно падали и оседали на подоконнике.

Джейкоб допил кофе, вымыл кружку, погасил свет и послушал классическую музыку по радио. Лёг спать в 1:17.

На следующее утро он проснётся в 7:20, сварит кофе, съест бутерброд с сыром, наденет тот же тёмно-синий костюм и отправится на Западную 28-ю. Там будет ждать мистер Грин – маленький, аккуратный, с лёгким запахом лосьона «Mennen» после бритья. Он молча примет конверт, молча отсчитает двести долларов новенькими купюрами и положит их в ладонь Джейкоба.

А потом всё начнётся сначала.

Глава 13

28 января 1938 года. Джелалабад.

Утро началось с резкого холода. Бертольд фон Кляйн вышел из ворот дома Мирзы в половине шестого, ещё затемно. На нём был длинный серый чапан с ватной подкладкой, поверх – тёмно-коричневая накидка с капюшоном, который сейчас был откинут назад. За спиной – небольшой чувал с двумя сменами белья, лепёшками, сушёным мясом и флягой. В правом внутреннем кармане лежали свёрнутые деньги и записная книжка.

Два мула ждали у соседнего двора. Один – для него, второй – под вьюк и проводника. Проводник, молчаливый парень по имени Хабибулла, лет двадцати семи, уже затягивал подпруги. Увидев Бертольда, он только коротко кивнул, ничего не сказав.

Они выехали из города, когда небо на востоке только начинало сереть. Дорога на Джелалабад в это время года была ещё сносной: снег почти сошёл, грязь застыла коркой, лишь в низинах оставались глубокие колеи, заполненные ледяной водой. Первая пара часов прошла в полной тишине. Только поскрипывали сёдла да изредка фыркали мулы, когда попадали копытом в замёрзшую лужу.

Бертольд сидел прямо, не напрягаясь, позволяя телу покачиваться в такт шагам животного. Он давно научился не бороться с ритмом мула – это только утомляет. Вместо этого он смотрел по сторонам: где виднелись голые тутовые деревья вдоль арыков, глиняные дувалы, разрушенные в нескольких местах, чёрные пятна кострищ у дороги – следы ночёвок караванов. Иногда попадались одинокие всадники, чаще всего закутанные до глаз, спешащие по своим делам.

К полудню они миновали кишлак Сурх-Руд. Здесь дорога стала шире, по обочинам появились первые чайханы. Хабибулла предложил передохнуть. Бертольд согласился. Они привязали мулов к столбу, зашли внутрь. Заказали только чай и немного жареной картошки с перцем. Сидели молча. Бертольд ел медленно, разглядывая остальных посетителей. Никто не смотрел на них дольше положенного.

После привала дорога пошла вниз, постепенно спускаясь к долине реки Кабул. Стало заметно теплее. Ветер сменился на южный, мягкий, почти весенний.

К трём часам дня показались первые сады Джелалабада – гранатовые и апельсиновые рощи, обнесённые высокими глинобитными стенами. Город лежал ниже Кабула почти на тысячу метров, поэтому даже в январе здесь чувствовалось дыхание приближающейся весны.

Бертольд и Хабибулла въехали в Джелалабад через старые ворота на западной стороне. Улицы были уже, чем в Кабуле, зато чище. Они миновали несколько мечетей, базарную площадь, потом свернули в узкий переулок за медресе. Там стоял небольшой дом с синей дверью. Хабибулла постучал трижды, потом ещё дважды. Дверь открыла пожилая женщина в чадре и молча отступила в сторону.

Внутренний двор был небольшим, но ухоженным. Посреди – колодец с каменным воротом, вокруг – несколько глиняных горшков с вечнозелёными растениями. Хозяин ждал на веранде, сидя на низкой скамье. Звали его Дауд-хан. Лет пятидесяти двух, худощавый, с аккуратно подстриженной седеющей бородой и очень светлыми, почти жёлтыми глазами. На нём был простой белый тюрбан и тёмно-синий чапан.

– Абдулла джан, – произнёс он, поднимаясь. – Долго ехал.

– Дорога спокойная, – ответил Бертольд, пожимая протянутую руку. – Аллах миловал.

Они прошли в комнату справа от веранды. Там уже был накрыт дастархан: лепёшки, мёд, сушёный виноград, горячий чай в медном чайнике.

Дауд-хан подождал, пока гость устроится на курпаче, налил чай в обе пиалы, потом заговорил:

– Был на границе две недели назад. Далеко на юго-востоке, за Тирпулем.

Бертольд кивнул, показывая, что слушает.

– Нашли людей. Двоих. Один – помощник сборщика таможенных пошлин в Ланди-Котале. Второй – писарь в окружном управлении в Парачинаре. Оба давно на содержании, но теперь дали конкретное слово. В марте, когда начнётся движение, будут смотреть в другую сторону. Особенно на перевале около Шинварского ущелья. Там самый удобный спуск для большого количества вьюков.

– Сколько готовы пропустить? – спросил Бертольд прямо.

– До семидесяти пяти вьюков за один раз – без вопросов. Больше – уже нужно договариваться дополнительно и платить отдельно. Но семьдесят пять – это точно. И ещё один важный момент: в конце февраля британцы меняют гарнизон в Ланди-Котале. Старый майор уходит в отпуск в Симлу, новый ещё не освоится. Окно будет примерно с десятого по двадцать пятое марта.

Бертольд отпил чай. Он был крепкий, с лёгкой горчинкой.

– Люди надёжные?

– Проверенные дважды. Первый раз – в октябре, когда провели пробную партию винтовок, тридцать штук. Всё прошло без единой записи в журнале. Второй раз – в декабре, уже патроны, сто двадцать ящиков. Тот же результат.

– Сколько хотят за март?

Дауд-хан назвал сумму. Не маленькую, но и не грабительскую. Бертольд мысленно перевёл в марки, потом обратно в афгани. Цифра укладывалась в расчёты.

– Хорошо, – произнёс он наконец. – До марта ещё есть время. Будем смотреть. Если всё останется спокойно, то пойдём этим путём. И возьмём много. Если же появятся признаки, что кто-то начал копать… тогда вернёмся к старому маршруту через север.

Дауд-хан кивнул.

– Я так и передал им. Сказал, что решение будет в середине февраля.

Они ещё немного поговорили о мелочах: о ценах на мулов, о том, сколько сейчас стоят британские винтовки на базаре в Пешаваре, о слухах, что в Кандагаре снова неспокойно из-за племён.

В половине пятого Бертольд поднялся.

– Останешься до утра? – спросил Дауд-хан.

– Нет. Нужно вернуться домой. В Кабуле есть дела.

Хозяин не стал уговаривать. Только проводил до ворот и сказал:

– Езжай осторожно. В последние дни по дороге видели незнакомых людей. Говорят, ищут кого-то.

Бертольд кивнул и вышел.

Хабибулла вывел мулов, уже отдохнувших. Небо уже потемнело, на востоке висела огромная бледная луна. Мороз снова усилился.

Первая треть пути прошла быстро – спуск помогал. Потом начался подъём. Мул Бертольда несколько раз поскользнулся на замёрзших камнях, но не упал. Хабибулла вёл уверенно, иногда подсвечивал дорогу маленьким масляным фонарём.

Ночевали в полуразрушенной чайхане у поворота на Сурх-Руд. Кроме них там было только трое погонщиков с небольшим караваном сушёных фруктов. Бертольд завернулся в одеяло и проспал три часа – ровно столько, сколько требовалось организму. Проснулся сам, без будильника, когда луна стояла почти в зените.

Выехали ещё до рассвета. К полудню достигли перевала. Там, на самой высокой точке, Хабибулла остановился, достал из вьюка кусок лепёшки и разломил пополам. Один кусок отдал Бертольду. Съели молча, глядя вниз, на Кабульскую долину, которая лежала в дымке.

К вечеру они уже спускались в Кабул. Город встретил их запахом дыма и звуками вечернего намаза. Бертольд отпустил Хабибуллу у старых конюшен, расплатился и пошёл пешком к дому Мирзы. Ноги гудели, спина затекла, но настроение было хорошим. Пока всё шло по плану.

А в Джелалабаде, через полтора часа после того, как Бертольд покинул дом Дауд-хана, в синюю дверь постучали снова.

Дауд-хан открыл сам.

На пороге стоял молодой афганец, лет двадцати восьми, в длинном дорожном плаще. Звали его Шер-Али.

– Ну что? – спросил он без приветствия.

Дауд-хан посторонился, пропуская внутрь.

Они прошли в ту же комнату. Дастархан уже убрали, на полу лежал только один ковёр.

Шер-Али сел на корточки прямо на пол.

– Клюнул, – сказал Дауд-хан тихо. – Как мне кажется, клюнул.

Дауд-хан налил себе чаю, сделал глоток.

– Он согласился на март? – спросил Шер-Али.

– Не прямо. Сказал: «До марта есть ещё время. Там решим». Но глаза у него были другие. Спокойные. Он хочет много везти. Я это почувствовал.

– А если это просто осторожность?

Дауд-хан покачал головой.

– Нет. Он не тот человек, который говорит «там решим», если не собирается решать в свою пользу. Он уже прикидывает, сколько мулов, сколько людей, сколько денег. И на какой именно перевал поставить своих наблюдателей.

Шер-Али повертел в руках пиалу.

– Значит, будет движение. Большое.

– Да. И если мы хотим получить свою долю… – Дауд-хан сделал паузу, – то нужно сейчас же начинать готовить тех двоих на границе. Пусть держат слово. И пусть готовятся к тому, что груза будет не семьдесят пять, а все сто десять – сто двадцать вьюков.

Шер-Али кивнул.

Дауд-хан продолжил:

– Я напишу письмо сегодня ночью. Отправим с утренним караваном.

Шер-Али встал.

– Я поеду в Пешавар послезавтра. Посмотрю, что говорят англичане. Если начнут шевелиться – сразу дам знать.

– Будь осторожен, – сказал Дауд-хан. – Абдулла не глуп. Если почувствует, что за ним смотрят… может поменять планы.

Шер-Али коротко усмехнулся.

– Пусть меняет. Главное, чтобы начал двигаться. А когда начнёт – мы уже будем рядом.

Он повернулся и вышел.

Дауд-хан остался один. Долго сидел в темноте, глядя на огонёк масляной лампы. Потом встал, принёс бумагу, чернила и начал писать. Перо скрипело по шершавой бумаге.

За окном начинался ветер. Он гнал по двору сухие листья и мелкий мусор. Где-то вдалеке лаяла собака. Джелалабад готовился ко сну.

* * *

31 января 1938 года. Пешавар.

Рам Лал вошёл в кабинет. В руках у него был небольшой конверт из плотной чуть желтоватой бумаги – без марки и без адреса. Только имя, написанное знакомым почерком – крупными, почти детскими буквами.

Абдур Рахим взял письмо, не поднимаясь из-за стола. Разорвал край одним движением. Внутри лежал единственный листок, сложенный пополам.

«Дядюшка, виноград созрел. Надо забрать прямо сейчас, пока не переспел и не стал кислым. Ждём тебя сегодня до заката. Твой племянник».

Он прочитал текст дважды. Потом медленно разорвал бумагу на узкие полоски, а полоски – на ещё более мелкие клочки. Клочки собрал в ладонь, подошёл к медной жаровне в углу кабинета, где тлели угли, и высыпал их туда. Через несколько секунд от письма не осталось ничего, кроме лёгкого серого пепла.

– Рам Лал, – сказал Абдур Рахим, не оборачиваясь, – я уйду часа на три. Может, на четыре. Если будут спрашивать – скажи, что поехал смотреть партию орехов в Джамруд.

Слуга молча кивнул и вышел.

Абдур Рахим переоделся. Он надел тёмно-синий шерстяной костюм английского покроя, но без лишних деталей: ни часов на цепочке, ни запонок, ни платка в нагрудном кармане. Простые чёрные туфли, слегка потёртые, но из хорошей кожи. Пальто цвета мокрого асфальта. Ничего, что привлекало бы внимание, но и ничего, что заставило бы слуг в богатом квартале опускать глаза.

Он вышел, прошёл два квартала пешком, потом взял тонгу. Кучер, пожилой афганец с седой бородой, даже не спросил, куда ехать – просто кивнул, когда Абдур Рахим назвал название улицы: Кучери-роуд, дальше, за поворотом на Адам Джехан.

Путь занял почти сорок минут. Сначала они ехали по Кисса-Хвани, потом свернули на Форт-роуд, миновали здание суда, потом полицейский участок, потом длинный ряд магазинов, торгующих английскими тканями и граммофонными пластинками. Дальше начиналась другая часть города – та, где дома стояли за высокими стенами, где ворота были из кованого железа, а над ними часто висели таблички с именами владельцев на английском и урду.

Тонга остановилась у третьего поворота после большого дома с колоннами. Абдур Рахим расплатился, добавил четыре анны сверху и пошёл пешком. Улица здесь была шире, чем в центре, и чище. Вместо глины и утоптанного навоза был утрамбованный щебень, местами даже залитый тонким слоем бетона. По бокам тянулись стены высотой в два человеческих роста, сверху – осколки стекла, вделанные в цемент.

Он дошёл до нужного дома с широкими воротами из тёмного дерева, обитыми медными полосами. Справа от ворот стояла маленькая будка для стражника. Вышли двое – оба в одинаковых серых куртах, с широкими поясами, на поясах ножны. Один молча указал на руки ладонями вверх.

Абдур Рахим спокойно расстегнул пальто, потом пиджак. Его обыскали тщательно, без спешки и без грубости: ладони скользили по бокам, под мышками, вдоль швов брюк, проверили внутренние карманы, даже ощупали подкладку. Всё делалось молча. Закончив, первый стражник кивнул второму. Тот постучал в маленькую калитку рядом с главными воротами.

Калитка открылась. Абдур Рахим вошёл.

Двор был вымощен светлым камнем. Посередине стоял фонтан в виде восьмиугольной чаши, вода текла тонкой струёй из бронзового кувшина, который держала каменная девочка. По периметру стояли кадки с апельсиновыми деревьями – их листья блестели от недавнего полива. Всё это выглядело так, будто кто-то перенёс сюда кусочек Лахора или Дели и тщательно за ним ухаживал.

Хозяин ждал не в главном зале, а в небольшой комнате в глубине дома – там, куда почти никогда не заходили посторонние. Комната была квадратной, стены обиты тёмно-вишнёвым деревом, на полу лежал толстый ковёр из Кашмира, на котором почти не было узора – только глубокий бордовый цвет. Посередине стоял низкий столик из чёрного дерева. На столе не было ничего, кроме медного подноса с двумя стаканами воды.

Человек, поднявшийся навстречу, был выше среднего роста, широк в плечах, но уже начал полнеть. Лет пятьдесят пять, может чуть больше. Густые седеющие волосы аккуратно зачёсаны назад, борода короткая, подстрижена квадратом. На нём был простой белый курта-пижама, но ткань – настолько тонкая и дорогая, что даже при тусклом свете лампы она отливала молочным блеском.

– Салам алейкум, Абдур Рахим-сахиб, – сказал пенджабец. Голос у него был низкий.

– Ва алейкум ассалам, Чоудхри-сахиб.

Они обменялись лёгким рукопожатием.

Чоудхри Сардар Хан указал на подушки у стола. Оба сели на пол – не на колени, а по-восточному, поджав одну ногу. Несколько секунд молчали. Это молчание было частью ритуала.

Потом Чоудхри хлопнул в ладоши два раза. Вошёл слуга – молодой парень в белом, с опущенными глазами. Поставил на стол большой полотняный мешок, похожий на те, в которых обычно носят зерно, только этот был чище и завязан тонкой бечёвкой. Сверху на мешке лежали три куска старой мешковины, грязной, с пятнами.

– Здесь всё, – сказал Чоудхри Сардар Хан, когда слуга вышел. – Как договаривались. Двадцать одна тысяча. Всё новенькое, мелкими купюрами, без последовательных номеров. Можешь не считать сейчас – времени нет. Но если захочешь проверить позже, никто не обидится.

Абдур Рахим кивнул.

– Какой путь выбираешь? – спросил пенджабец.

– Через старый базар, потом по Чарсадда-роуд до поворота на Джамруд, потом маленькими улочками до моего квартала. Там, где все думают, что я ездил смотреть орехи.

Чоудхри Сардар Хан чуть улыбнулся уголками губ.

– Хороший путь. Много глаз, но все глаза смотрят в разные стороны. Никто не станет долго разглядывать человека, который едет с мешком зерна или муки.

Абдур Рахим коснулся мешка пальцами.

– А если вдруг кто-то остановит?

– Тогда скажешь, что везёшь пшеницу для своего племянника в Шабкадаре. Мешок тяжёлый, но не настолько, чтобы вызывать вопросы у простого патруля. А серьёзные люди сюда не заходят – им лень. Они сидят на главных дорогах и ждут тех, кто торопится.

Абдур Рахим молчал, обдумывая.

– Сколько человек знает, что сегодня деньги здесь? – спросил он наконец.

– Трое, – ответил Чоудхри без колебания. – Я. Мой старший сын. И тот, кто привёз их из Лахора. Больше никто. Даже мой казначей не знает, куда именно ушли деньги.

– А тот, кто привёз?

– Он уже уехал. Вчера вечером сел на поезд до Равалпинди. У него есть билет и свидетели. Если что-то пойдёт не так, то он будет самым первым подозреваемым. И он это знает.

Абдур Рахим кивнул.

– Когда ждать следующую часть? – спросил он.

– Не раньше марта. Сначала нужно посмотреть, как пройдёт Карачи. Если всё спокойно, то в середине марта придёт вторая. Если начнут трясти – сделаем паузу на два месяца. Ты сам решишь, стоит ли рисковать дальше.

– А если в Карачи задержат?

Чоудхри Сардар Хан посмотрел ему прямо в глаза.

– Тогда мы потеряем только эту часть. И тех, кто вёз. Но цепочка дальше не пойдёт. Ты останешься чистым. Я тебе это обещаю.

Абдур Рахим не ответил. Он просто взял мешок за завязки, поднял. Вес был ощутимый, но терпимый.

Чоудхри встал, подошёл к стене, отодвинул деревянную панель. За ней оказалась узкая дверца, ведущая в переулок за домом.

– Выходи через неё.

Абдур Рахим кивнул.

Перед тем как выйти, Чоудхри положил ему руку на плечо.

– Будь внимателен. Не потому что я тебе не доверяю. А потому что сейчас время такое – каждый второй думает, что может заработать на чужой ошибке.

– Я знаю, – ответил Абдур Рахим.

Он вышел через потайную дверцу.

Тонга ждала. Мешок положили на сиденье рядом.

Первые десять минут они ехали молча. Потом кучер, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Тяжёлая пшеница нынче пошла, хаджи-сахиб.

Абдур Рахим чуть усмехнулся.

– Да уж, тяжёлая. Но зато чистая.

Старик хмыкнул и больше не говорил.

На старом базаре Абдур Рахим расплатился, закинул мешок на плечо и пошёл дальше пешком. Он шёл неторопливо. Дважды его останавливали знакомые – один раз торговец специями, второй раз владелец ювелирной лавки. Обоим он ответил одинаково: везёт пшеницу племяннику в Шабкадар, тот просил хорошую, без примесей.

Никто не стал задерживаться. Никто не стал предлагать помощь. Мешок с зерном – слишком обычная картина, чтобы вызывать любопытство.

Он прошёл через весь базар, потом свернул в узкий проулок, где торговали старым железом и верёвками. Там сделал небольшой крюк – прошёл через двор старой мечети, где всегда много народу, и вышел уже на другой стороне квартала. Ещё один поворот, ещё один двор, на этот раз частный – его владелец был дальним родственником и никогда не задавал вопросов.

Через полтора часа после выхода из дома Чоудхри Сардар Хана Абдур Рахим уже стоял у чёрного хода собственного дома. Мешок он поставил на землю, достал ключ, открыл дверь.

Внутри его ждал Рам Лал. Слуга даже не посмотрел на мешок – просто посторонился, пропуская хозяина.

Абдур Рахим отнёс мешок в маленькую кладовую за кабинетом, где хранились старые счёта и пустые ящики. Там он развязал бечёвку, убрал грязную мешковину. Под ней лежали аккуратные пачки – по сто рупий в каждой, перевязанные тонкой бечёвкой. Он не стал пересчитывать. Просто переложил пачки в железный сундук, стоявший под половицей в углу. Сундук был старый, обитый жестью, с двумя замками. Закрыв сундук, он положил грязную мешковину обратно на пол, поставил сверху пустой ящик из-под чая. Теперь даже если кто-то зайдёт в кладовую, то увидит обычный хлам.

Он вышел в кабинет, сел за стол, достал блокнот.

Открыл на той странице, где уже стояла предыдущая запись.

Под ней аккуратно, тем же чуть наклонённым почерком добавил:

«31.01. Ч. С. Х. – 21 тыс. Получено. Хранение.»

Закрыл блокнот. Убрал в ящик. Потом долго сидел неподвижно, глядя на пустую чернильницу. Пока что всё шло так, как должно было идти.