Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 16 страниц)

– Хорошая погода для февраля, – произнёс он негромко, не глядя на Джейкоба.

– Для Нью-Йорка – почти весна, – ответил Джейкоб.

Мужчина сделал две затяжки, потом протянул руку. Джейкоб вложил в неё конверт. Конверт исчез во внутреннем кармане. Тот протянул Джейкобу деньги.

– Приятного вечера, мистер Миллер.

Он развернулся и пошёл в сторону Манхэттена, не оборачиваясь. Джейкоб смотрел ему вслед ровно до того момента, пока коричневое пальто не растворилось среди других силуэтов на середине моста. Потом развернулся и пошёл обратно в Бруклин.

Триста долларов лежали в левом внутреннем кармане.

В половине пятого Джейкоб вошёл в «McSorley’s Old Ale House» на Восточной 7-й улице. Дверь скрипнула по-старому, внутри пахло элем и табачным дымом – это был знакомый, устойчивый запах, который не менялся уже лет сорок.

За стойкой стоял старый бармен Пэдди – в том же переднике и с тем же выражением лица, будто последние двадцать лет для него прошли за одну долгую смену. Джейкоб кивнул, сел на высокий табурет в середине длинной стойки – ровно посередине между двумя компаниями, чтобы не примыкать ни к одной слишком близко.

– Как обычно? – спросил Пэдди, не дожидаясь ответа, и уже тянулся за светлым элем.

– Как обычно.

Кружка появилась через двадцать секунд. Светло-янтарная, с правильной небольшой шапкой пены. Джейкоб сделал первый глоток медленно, чувствуя, как холодная горечь проходит по горлу и оседает где-то в груди.

Через пять минут слева от него устроились трое. Двое в рабочей одежде, третий – в пиджаке, но без галстука. Судя по разговору, это были механики с верфи в Бруклинском порту.

– … вот я и говорю – если Ди Маджо опять начнёт так же, как в прошлом сезоне, то «Янки» опять всех порвут, – произнёс тот, что в пиджаке. – У него уже тридцать одна игра подряд с хитом. Тридцать одна! Это не везение, это система.

– Система, говоришь… – хмыкнул второй, постарше, с седеющими висками. – Система у него в том, что мяч сам к нему липнет. А вот если б он играл за «Доджерс», то хрен бы у него что получилось.

– Эй, полегче с нашими, – вмешался третий, самый молодой. – У нас в этом году хороший состав. Риз подрос, Лаватжетто бьёт как зверь.

Разговор плавно перешёл на сравнение питчеров. Джейкоб слушал вполуха, не вмешиваясь. Иногда кивал, когда кто-то из них поворачивался в его сторону, ища поддержки. Один раз его спросили прямо:

– А ты как думаешь, приятель? Ди Маджо вытянет пятьдесят игр с хитом в этом году?

Джейкоб пожал плечами.

– Если не сломает палец на тренировке и не простудится – то может. У парня хороший глаз. И терпение.

Ответ устроил всех. Разговор продолжился.

Второй эль Джейкоб заказал уже после шести. Компания слева потихоньку рассосалась – двое ушли, остался только тот, что в пиджаке. Его звали Фрэнк. Он подсел ближе.

– Ты сам откуда и за кого болеешь? – спросил он, кивая на кружку Джейкоба.

– Я из Бруклина, – коротко ответил тот. – Значит, болею за «Доджерс».

Фрэнк усмехнулся.

– Значит, ты мазохист.

– Привычка, – Джейкоб слегка улыбнулся. – Когда всю жизнь болеешь за одну команду, уже неважно, выигрывает она или нет. Это как семья.

Фрэнк задумчиво покатал кружку между ладонями.

– Знаешь, в этом что-то есть. Хотя я всё равно за «Янки». Без обид.

– Без обид.

Они ещё поговорили минут двадцать пять – о новом стадионе «Доджерс», который всё никак не построят, о том, сколько сейчас просят за хорошие места на «Янки-стэдиум», о слухах, что Ди Маджо может попросить прибавку после такого сезона. В половине восьмого Джейкоб расплатился, пожал Фрэнку руку и вышел на улицу.

Вечером было холоднее, чем днём, но всё ещё терпимо. Джейкоб пошёл вниз по Восточной 7-й, потом свернул на Флэтбуш-авеню. Шёл не спеша. Мимо проплывали освещённые витрины, трамваи с жёлтыми окнами, редкие автомобили. На углу с Church Avenue мальчишки торговали вечерними газетами, громко выкрикивая заголовки про европейские новости и про новый рекорд по прыжкам с трамплина в Норвегии.

Он прошёл ещё несколько кварталов, завернул в небольшой сквер на углу Флэтбуш и Линкольн-роуд. Там было тихо. Джейкоб посидел минут десять, глядя, как мимо проезжают машины. Потом поднялся и пошёл домой.

Добрался он примерно в десять минут десятого.

В квартире было прохладно. Джейкоб зажёг газовую колонку, поставил чайник, потом прошёл в гостиную. На полке стоял старый патефон с толстой иглой. Он выбрал пластинку – Брамс, Четвёртая симфония, исполнение Лондонского филармонического под управлением Тосканини. Поставил, опустил иглу.

Первые такты заполнили комнату – тяжёлые, неспешные. Джейкоб сел в кресло, вытянул ноги на пуфик. Чайник закипел, он принёс себе большую кружку чёрного чая без сахара и устроился поудобнее.

Вторая часть уже началась, когда он достал из кармана триста долларов и разложил купюры на журнальном столике. Посчитал ещё раз. Всё сходилось.

Затем он убрал деньги в металлическую коробку из-под сигар, которая стояла в нижнем ящике комода, запер его на ключ и вернулся в кресло.

Третья часть симфонии – энергичная, почти яростная – заставила его чуть выпрямиться. Он сидел, обхватив кружку обеими руками, и смотрел на тёмное окно, по которому изредка пролетали тени веток.

Когда пластинка доиграла до конца, игла зашуршала в последней бороздке. Джейкоб поднялся, снял её, аккуратно убрал пластинку в конверт. Потом выключил патефон, погасил свет в гостиной и прошёл в спальню.

Он разделся до нижнего белья, повесил костюм на плечики, рубашку сложил на стул. Включил маленький ночник над кроватью. Лёг, заложил руки за голову.

На тумбочке лежали пустая пачка «Camel» и вчерашняя газета.

Джейкоб смотрел в потолок. Он думал о том, что завтра, скорее всего, будет обычный день. Проявка плёнок в тёмной комнате на заказ, съёмка пары семейных портретов в студии, может быть, кто-то захочет сфотографировать новорождённого. Обычная жизнь. Без конвертов без надписей. По крайней мере, пока.

Глаза начали закрываться где-то между одиннадцатью сорока и без десяти двенадцать.

Последнее, что он успел подумать перед тем, как провалиться в сон, – что неплохо было бы завтра утром купить свежих булочек в пекарне на углу и сварить кофе покрепче.

Глава 19

15 февраля 1938 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.

Секретарь постучал дважды и сразу открыл дверь, не дожидаясь ответа. Джозеф Кеннеди вошёл уверенно, как человек, который уже не раз бывал здесь в неофициальное время. В руках у него была небольшая бутылка бурбона «Уайлд Тёрки» – та самая, которую он привозил из Бостона и которую Иден уже успел полюбить за немного грубоватый вкус.

– Я подумал, что твой запас шотландского, наверное, на исходе, – сказал Кеннеди вместо «здравствуйте» и поставил бутылку на угол стола, рядом с серебряной чернильницей.

Энтони Иден поднялся из кресла у камина. На нём была только жилетка поверх рубашки, рукава закатаны до локтей – редкий для Даунинг-стрит вид. Он улыбнулся по-настоящему, без той сдержанной улыбки, которую приберегал для официальных фотографий.

– Джо, ты меня знаешь лучше, чем моя собственная жена. Садись. Сегодня мы не послы и не премьеры. Сегодня мы просто два человека, которым есть о чём поговорить.

Кеннеди сбросил пальто на спинку стула, развязал галстук и оставил его висеть на шее, как шарф. Иден уже доставал два тяжёлых стакана из нижнего ящика стола – гранёные, с потёртым золотым ободком, которые он держал специально для таких вечеров.

– Лёд? – спросил Иден.

– Нет. Чистый. Как в Бостоне.

Иден налил обоим – не скупясь, но и не до краёв. Чокнулись тихо, без тоста. Первый глоток прошёл молча. За окном февральский Лондон окончательно растворился в темноте и мокром снеге, который теперь больше походил на дождь.

– Ну, – начал Кеннеди, откинувшись на спинку, – рассказывай. Как ты себя чувствуешь на самом деле?

Иден поставил стакан на подлокотник.

– Как человек, который знает, что за ним уже идут. Не бегут, а именно идут. Спокойно, уверенно, день за днём.

– Черчилль?

– Да. Деньги. Статьи. Ужины. Телеграммы друзьям в клубах. Всё это уже работает.

Кеннеди кивнул без удивления.

– Я знаю, кто стоит за этим. Рокфеллер. Барух. Ещё несколько имён поменьше, но тоже с большими карманами.

Иден посмотрел на него.

– Они делают всё, чтобы Уинстон стал следующим. Финансируют его и его окружение. Платят за речи, за публикации, за то, чтобы нужные люди в нужный момент говорили нужные вещи. Я не жалуюсь, Джо. Это правила игры. Но я хочу, чтобы ты знал: я вижу, откуда дует ветер. И они становятся всё настойчивее.

Кеннеди сделал ещё глоток и поставил стакан на стол.

– Я не стану притворяться, что этого нет. Часть этих переводов проходила через счета, которые когда-то обслуживали мои же люди. Я не в восторге. Но и не в шоке. Деньги всегда ищут того, кто обещает самую высокую отдачу. А Уинстон сейчас выглядит как самый надёжный билет на победу.

– А ты? – спросил Иден тихо.

Кеннеди посмотрел ему в глаза.

– Я с тобой. Пока ты здесь – я твой. Полностью. Когда тебя не станет премьером – я буду вынужден работать с тем, кто придёт. Но до тех пор, Энтони, я не предам.

Иден улыбнулся.

– Спасибо. Но мы оба понимаем математику. Твоих денег не хватит, чтобы ответить на их денежный поток. Даже если ты продашь все акции, дом в Хайаннис-Порте и яхту.

– Хватит, чтобы купить хороший бурбон и заплатить за пару ужинов в «Савое», – Кеннеди пожал плечами. – А на большее я и не претендую. Я не филантроп-миллиардер. Я просто посол, который хочет, чтобы его дети выросли без противогаза на лице и не сидели в окопах.

Они помолчали. Огонь в камине потрескивал, бросая тёплые отблески на стены.

– Большинство американцев всё ещё за изоляционизм? – спросил Иден.

– Абсолютное большинство. Семьдесят два процента по последнему опросу «Литерари дайджест». Люди не боятся Геринга. Они боятся повторить крах двадцать девятого.

– А Рузвельт?

Кеннеди усмехнулся – коротко, без веселья.

– Его подталкивают. Напоминают о великой роли Америки в истории. Подсовывают меморандумы, написанные красивыми фразами. Но Франклин всё ещё демократ, Энтони. А я знаю очень много демократов. Старых, настоящих. Тех, кто дрался с республиканцами в двадцать четвёртом, двадцать восьмом. Рокфеллеры же всю жизнь были республиканцами. Старый Джон Д. голосовал за Тафта, за Кулиджа, за Гувера. Их деньги всегда шли туда, где обещали меньше налогов и меньше государства. А Франклин – это больше государства. Они его ненавидят. Не политика – человека. Это семейная история.

Иден провёл пальцем по краю стакана.

– Но сейчас они действуют не через партийные кассы. Они действуют через людей. Журналисты, банкиры, лоббисты. И здесь, в Лондоне. Деньги не спрашивают партийного билета, когда платят за статью в «Таймс» или за ужин в Карлтон-клубе.

– Верно, – согласился Кеннеди. – Но они всё равно не могут купить всю партию. Не могут купить всю палату общин. Не могут купить настроение страны за один год. Они могут создать шум. Могут создать ощущение, что Черчилль – единственный, кто видит реальность. Но пока нет большого кризиса – это остаётся только шумом.

Иден посмотрел на огонь.

– А я не уверен, что у меня есть этот год.

Кеннеди замолчал. Потом спросил очень тихо:

– Ты правда думаешь, что не удержишься до конца тридцать восьмого?

– Я думаю, что шансы невелики. – Иден говорил спокойно, как человек, который уже устал повторять эту мысль даже самому себе. – Если до осени ничего не произойдёт – Австрия, Чехословакия, что угодно, – я, может, протяну до следующей весны. Но если произойдёт… а оно почти наверняка произойдёт… партия захочет человека, который выглядит твёрдо. Который уже давно твердит одно и то же. Который не боится произнести слово «война» вслух и при этом не выглядит сумасшедшим.

Кеннеди допил свой стакан и поставил его на стол с тихим стуком.

– Тогда держись. Я буду говорить Франклину одно и то же каждый раз, когда он меня вызовет: «Если вы сейчас начнёте давить на Лондон жёсткими гарантиями – вы получите Черчилля. А Черчилль – это война через год, максимум через полтора. Вы этого действительно хотите?»

Иден прищурился.

– И что он отвечает, когда ты так говоришь?

– Пока молчит. Смотрит в сторону, меняет тему. Это уже прогресс.

Иден рассмеялся.

– Ты всегда умел разговаривать с людьми так, что они потом сами себя уговаривали остаться на месте.

– Ирландская кровь, – Кеннеди пожал плечами. – Мы любим поговорить. Особенно когда от разговора зависит, будем ли мы завтра пить хороший бурбон или разведённый водой.

Они снова налили – уже поменьше. Огонь в камине начал угасать, и Иден подбросил ещё одно полено. Пламя ожило, осветив комнату мягким светом.

– Знаешь, что самое странное? – сказал Иден после долгой паузы. – Я ведь не цепляюсь за кресло. Я не хочу власти ради власти. Я хочу остаться, потому что думаю – ещё можно выиграть время. Купить хотя бы год. Может, два. Дать Европе шанс передышки. А потом… потом, возможно, и Уинстон будет нужен. Может быть, даже необходим. Но не сейчас. Сейчас он как человек, который в доме, где пахнет газом, зажигает спичку, чтобы лучше рассмотреть утечку.

Кеннеди кивнул.

– Я сделаю всё, что в моих силах. Не только ради тебя. Ради того, чтобы мои мальчишки не оказались в Европе с винтовками в руках. Джек сейчас в Гарварде. Читает лекции по истории. Каждый раз, когда приезжает домой на выходные, спрашивает меня: «Пап, а правда будет война?» Я пока отвечаю «не знаю». И хочу, чтобы этот ответ оставался честным ещё хотя бы год. Хотя бы один год.

Иден посмотрел на него с теплотой.

– Спасибо, Джо. Мне было важно с тобой поговорить.

– Не за что. Просто знай: если что-то случится – звони. В любое время суток. Даже если тебе просто захочется посидеть с кем-то и помолчать за стаканом. Я приеду.

Иден кивнул.

– Договорились.

Они чокнулись пустыми стаканами – это была их старая привычка, почти ритуал.

Кеннеди начал надевать пальто, но остановился у двери.

– Ещё один вопрос, Энтони. Если к июню Геринг всё-таки войдёт в Австрию – что ты сделаешь?

Иден долго смотрел на огонь, прежде чем ответить.

– Буду разговаривать. С Герингом, с кем угодно. Буду предлагать экономическое сотрудничество. Конференцию. Любую формулу, которая позволит отложить силу хотя бы на полгода. Потому что если мы ответим ультиматумом и демонстрацией флота – Уинстон получит то, чего хочет больше всего. Настоящий кризис. Такой, после которого партия скажет: «Теперь или никогда». И тогда я останусь в истории человеком, который начал войну. Или человеком, который ушёл, чтобы её начал другой.

Кеннеди кивнул.

– Я буду держать Франклина в курсе.

– Спасибо.

Кеннеди открыл дверь, но прежде чем выйти, обернулся.

– И ещё. Ты не мягкий, Энтони. Ты просто один из немногих, кто понимает, что война приносит людям.

Иден улыбнулся – устало, но искренне.

– Иди уже, ирландец. А то снег тебя совсем засыплет.

Кеннеди тихо рассмеялся.

– Пусть засыплет снег. Главное – чтобы не снаряды.

Дверь закрылась.

В кабинете стало очень тихо.

Иден налил себе ещё немного – уже совсем на донышке. Посмотрел на пустой стакан напротив, на котором ещё оставался отпечаток пальцев Кеннеди.

За окном снег превратился в мелкий дождь. Он стучал по стёклам, смывал белый налёт с перил, возвращал Лондону привычный серый цвет.

* * *

16 февраля 1938 года. Вашингтон, округ Колумбия. Ресторан «The Occidental», Pennsylvania Avenue.

В зале было тепло, несмотря на февраль за окнами. Свет от люстр падал на белые скатерти ровными квадратами, отражался в бокалах и серебре приборов. Здесь всегда пахло дорогим сигарным дымом из сигарной комнаты и слегка подгоревшим маслом от бифштексов на гриле.

Бернард Барух сидел за угловым столиком у стены, спиной к залу. Это место ему нравилось: никто не проходил за спиной, а зеркало напротив позволяло видеть всю комнату, не поворачивая головы. Напротив него уже сидел Генри Льюис Стимсон. На нём был тёмно-синий костюм, почти чёрный в этом освещении, и светло-красный галстук.

Барух поднял руку, подзывая официанта. Тот появился мгновенно – они знали друг друга много лет.

– Ещё одну бутылку «Шато Марго» 1926-го, – сказал Барух негромко. – И принесите, пожалуйста, сырную тарелку, но чуть позже.

Официант кивнул и исчез.

Стимсон отодвинул пустую кофейную чашку в сторону.

– Бернард, ты выглядишь так, будто уже подсчитал, сколько голосов мы потеряем к ноябрю.

Барух слегка улыбнулся.

– Я всегда подсчитываю. Это привычка. Но сегодня я подсчитываю не голоса. Я подсчитываю месяцы. Расскажи лучше, как всё продвигается.

Стимсон посмотрел на него внимательно, потом отвёл взгляд к окну, за которым шёл мелкий холодный дождь.

– Президент на нашей стороне, – сказал он просто. – Не нужно больше убеждать его в том, что ситуация в Европе серьёзнее, чем кажется большинству газетчиков. Он видит это сам. Каждый новый доклад из Берлина, из Вены, из Праги только укрепляет его в мысли, что пассивность сейчас – это роскошь, которую Америка больше не может себе позволить.

Барух сделал небольшой глоток красного из своего бокала.

– А изоляционисты?

– У них скоро не останется важных карт, – Стимсон говорил спокойно, без торжества в голосе. – Борьба в сенате идёт, но уже не так яростно. У них есть несколько громких имён – Най, Уилер, Шипстед. Есть пара газет, которые продолжают кричать про «Европу, которая сама себя сожрёт». Но козырей настоящих почти не осталось. А у нас их гораздо больше.

Барух кивнул медленно.

– Хорошо. Это хорошие новости. А что президент думает о самой войне? Он верит, что она неизбежна?

Стимсон чуть наклонился вперёд, понизив голос, хотя рядом никого не было ближе десяти футов.

– Он верит, что большой войны в Европе можно избежать. Но только при одном условии: если с нужными людьми работать правильно. Если их подталкивать к нужным решениям. Если не давать им скатиться в панику и не давать им скатиться в иллюзии.

Барух откинулся на спинку стула. Пальцы его правой руки медленно постукивали по ножке бокала.

– Именно так, – сказал он. – Одни люди рушат. Другие строят. Нам нужны вторые. Те, кто может держать ситуацию под контролем достаточно долго, чтобы подготовить почву.

Стимсон согласился едва заметным движением головы.

– Франклин это понимает. Он не хочет войны прямо завтра. Он хочет, чтобы Америка была готова к любому варианту через два-три года. И чтобы в Берлине не решили, что время тянуть уже не имеет смысла.

Официант принёс вино. Барух попробовал, кивнул, и бутылку оставили на столе. Они оба молчали, пока бокалы не наполнились снова.

– Ты знаешь, Генри, – продолжил Барух после паузы, – я никогда не был поклонником идеализма. Я видел слишком много сделок, которые начинались с красивых слов и заканчивались банкротством. Но сейчас я верю, что есть шанс сыграть эту партию не на разрушение, а на выигрыш времени. А время – это единственная валюта, которая сейчас дороже золота.

Стимсон отпил вина. Оно было тяжёлым, с долгим послевкусием.

– Президент тоже так считает. Только он выражает это иначе. Он говорит: «Мы не можем позволить себе ни опоздать, ни опередить события». И я с ним согласен.

Барух поставил бокал на стол.

– Если Франклину когда-нибудь понадобится помощь от людей, которые умеют считать деньги и понимают, как они работают, – Джон Рокфеллер-младший и я всегда готовы протянуть руку. И не важно, кто сидит в Белом доме – демократ или республиканец. Мы смотрим не на партийную принадлежность. Мы смотрим на то, действует ли человек на благо страны. А Рузвельт – из таких.

Стимсон улыбнулся – коротко, сдержанно, но искренне.

– Он это знает, Бернард. Он знает, что вы с Джоном не требуете личной преданности. Он ценит это. Но он всё равно осторожен. Не потому, что не доверяет. Потому, что помнит, как быстро меняется настроение в стране, когда речь заходит о деньгах и Европе одновременно.

Барух хмыкнул.

– Осторожность – это хорошо. Особенно когда ставки такие высокие. Но передай ему всё равно: дверь открыта. Если понадобится профинансировать какую-то программу, которая укрепит позиции тех, кто играет на время, – мы найдём способ. Без шума. Без прессы. Без лишних вопросов.

Стимсон кивнул.

– Я передам. Слово в слово.

Они помолчали. В зале звучал тихий гул разговоров, звон приборов, отдалённый смех из дальнего угла. Всё это было фоном, привычным и успокаивающим.

– А что в Лондоне? – спросил Барух. – Как далеко зашёл наш друг Черчилль?

Стимсон пожал плечами.

– Далеко. Он уже не просто говорит. Он создаёт атмосферу. Люди, которые ещё год назад считали его опасным реликтом, теперь приглашают его на обеды. Не потому, что переменили мнение. Потому, что чувствуют: ветер дует в другую сторону.

– Иден держится?

– Пока держится. Но он сам понимает, что запас прочности не бесконечный. Если в ближайшие месяцы произойдёт что-то серьёзное – Австрия или первый открытый шаг против Чехословакии, – партия может очень быстро переменить мнение. И тогда Черчилль окажется тем, кого все хотели бы видеть на Даунинг-стрит.

Барух провёл пальцем по краю бокала.

– Значит, пока пусть Иден посидит до того момента, когда мы не поймём, что с этого дня Черчилль должен встать у руля. А такой день уже близок.

Стимсон посмотрел на него.

– Именно. И президент это тоже понимает. Поэтому он сейчас не торопится давать публичные гарантии. Он работает через каналы, которые не видны газетам. Через послов. Через людей вроде Кеннеди. Через тех, кто может говорить с Иденом на равных.

Барух усмехнулся.

– Джо Кеннеди. Интересный выбор союзника для Идена. Несмотря на разногласия во взглядах, он может даже быть нам полезен.

– Так он и полезен, – ответил Стимсон. – Он убедителен именно потому, что верит в то, что говорит. Франклин использует это. Не грубо. Тонко.

Официант принёс сырную тарелку – несколько сортов, немного винограда, грецкие орехи, тонкие ломтики груши. Барух выбрал кусочек стилтона, отломил небольшой кусочек и положил на крекер.

– Знаешь, Генри, – сказал он, – я иногда думаю, что вся эта история напоминает огромный завод. Есть цеха, которые выпускают танки. Есть цеха, которые выпускают дипломатические ноты. Есть склады, где хранится время. И сейчас самое важное – не дать заводу перейти на военные рельсы раньше срока. Потому что потом его уже не остановишь.

Стимсон кивнул.

– Франклин видит это так же. Только он добавляет: если завод всё-таки перейдёт на военные рельсы, Америка должна быть готова к тому, чтобы стать главным поставщиком.

Барух отложил крекер.

– Тогда будем работать над тем, чтобы этого перехода не случилось слишком рано. А если он случится – чтобы мы были готовы к любой роли.

Стимсон поднял бокал.

– За правильных людей в нужное время.

Барух поднял свой.

– За время, которое мы ещё можем купить.

Они чокнулись тихо. Звук стекла о стекло растворился в общем гуле зала.