Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 16 страниц)

Я – Товарищ Сталин 13

Глава 1

14 декабря 1937 года. Москва. Кремль.

Настольная лампа с зелёным абажуром горела весь день. За окном уже сгущались сумерки, хотя часы показывали только половину пятого. На столе лежала карта Пиренейского полуострова в крупном масштабе: красные и синие линии фронта, стрелки наступлений, карандашные пометки вокруг Теруэля, Сарагосы, Барселоны. Рядом – стопка радиограмм и расшифровок, полученных за последние трое суток. В углу кабинета догорали угли в камине, изредка потрескивая.

Дверь открылась без стука. Вошли двое. Вячеслав Михайлович Молотов шёл первым – как всегда собранный, в тёмном костюме, с тонкой папкой под мышкой. За ним следовал Павел Анатольевич Судоплатов, державший в руках свою привычную кожаную папку.

– Добрый день, товарищи, – произнёс Сергей, указывая на кресла напротив стола. – Присаживайтесь.

Молотов сел, положил папку перед собой и поправил очки. Судоплатов устроился чуть сбоку, аккуратно разместив свою папку на коленях.

Сергей сразу перешёл к главному.

– Начнём с Испании. Какова ситуация на сегодня? Что изменилось за последнюю неделю?

Молотов открыл папку и выложил на стол две телеграммы, напечатанные на тонкой бумаге.

– Блокада британцев и французов продолжает действовать, что сказывается самым негативным образом. Французская граница фактически закрыта: таможенники проверяют каждый грузовик, каждый вагон. Португальские порты – Лиссабон и Порту – тоже отказываются принимать суда, о которых известно, что они везут груз для республики. Последний крупный транспорт с оружием и боеприпасами прошёл через Картахену в середине ноября – это был малый каботажный пароход под панамским флагом. С тех пор поступали только мелкие партии, которые удаётся провести контрабандой на рыбацких судах. У республиканцев осталось примерно три-четыре месяца активных боевых действий на текущих запасах. Потом начнётся вынужденное сокращение фронта.

– А Франко?

– У него положение хуже, но не намного. Итальянские поставки сократились примерно втрое. Рим хочет сократить расходы и избежать лишних потерь перед возможными переговорами. Франко может продержаться ещё немного, но всё это уже бессмысленно. К весне обе стороны будут истощены.

Сергей кивнул.

– Переговоры идут?

– Да. Через посредников в Женеве, Лиссабоне и Стокгольме. Главная тема – условия прекращения огня и состав переходного правительства. Республиканцы настаивают на сохранении хотя бы части своих завоеваний – аграрной реформы и автономий. Франко требует полной капитуляции и роспуска всех «красных» формирований. Посредники пытаются найти середину.

– А что с лидерами?

Молотов перевернул страницу.

– Коммунистическим лидерам, находящимся сейчас в зоне республики, предложено два варианта выезда: в Мексику или к нам в Советский Союз. Несколько человек уже дали согласие на Мексику – там Ласаро Карденас настроен дружественно к коммунистам. Другие рассматривают наш вариант. Франко со своей стороны уговаривают уехать в Португалию. Салазар дал предварительное согласие: предоставит виллу в пригороде Лиссабона, почётную пенсию и полную неприкосновенность. Франко пока колеблется, но давление на него растёт.

Сергей провёл пальцем по карте от Валенсии до Мадрида.

– А кого англосаксы хотят видеть во главе страны после завершения войны?

Молотов ответил без паузы.

– Наиболее вероятная фигура – Хосе Мария Хиль-Роблес. Лидер СЭДА, католический консерватор. Достаточно правый, чтобы успокоить франкистов, и достаточно умеренный, чтобы устроить Лондон и Вашингтон. Он уже полгода живёт в Португалии, ведёт себя тихо, даёт понять, что готов к сотрудничеству. Американцы считают его «приемлемым антикоммунистом». Британцы тоже склоняются к нему – главное, чтобы не было ни коммунистов, ни откровенных фашистов. Думаю, к весне тридцать восьмого всё решится. Если Барселона продержится до конца марта – республиканцы ещё смогут торговаться. Если падёт раньше – переходный период начнётся уже в мае под контролем Хиль-Роблеса.

Сергей помолчал, глядя на карту.

– Испания уходит с главной доски.

Он перевёл взгляд на Судоплатова.

– Павел Анатольевич. Поговорим о Германии. Насколько рейхсканцлер Геринг зачистил возможную оппозицию? Что происходит с генералом Беком?

Судоплатов открыл свою папку.

– Военные по-прежнему недовольны Герингом. Особенно после того, как он окончательно оттеснил Бломберга и Фрича. Генерал-полковник Бек, командующий сухопутными войсками, Браухич, Гальдер, Рундштедт, Манштейн – все они считают, что Геринг ведёт страну к катастрофе. В узком кругу называют его «толстым шутом», «человеком, который играет в политику, не понимая её». Но организованной оппозиции пока нет. Нет ни плана, ни группы заговорщиков, ни даже намёков на координацию. Генералы ворчат в своих штабах, но дальше разговоров дело не идёт. Бек в частных беседах с доверенными лицами говорит: «Время ещё не пришло. Нужно, чтобы Геринг сам совершил крупную ошибку – военную или экономическую».

– А Абвер? Как ведёт себя Канарис?

– Здесь картина сложнее. Геринг постоянно ставит перед Канарисом взаимоисключающие задачи. В ноябре – «усилить давление на Британию через Афганистан и линию Дюранда, готовить племена к весенним действиям». Через десять дней – «переключиться на Восточную Европу, нервировать Польшу, Чехию, Румынию, создавать очаги нестабильности». Причём каждый новый приказ приходит внезапно, без объяснения приоритетов. Канарис уже месяц находится в состоянии неопределённости: не знает, на каком направлении работать в январе. Геринг намеренно распространяет слухи, что собирается менять руководство Абвера. Трижды за последние полтора месяца Канарис просил аудиенцию у рейхсканцлера, чтобы получить ясность по стратегическим задачам – и трижды получал отговорки: «Подождём ещё пару недель», «ситуация меняется быстро», «всё обсудим после Рождества». В канцелярии рейхсканцлера царит атмосфера постоянного ожидания опалы.

Сергей кивнул.

– Геринг держит всех в страхе, но не даёт никому реальной власти. Продолжайте фиксировать каждое перемещение в Абвере. Особенно любые контакты Канариса с иностранными атташе.

Он сделал короткую паузу, потом продолжил.

– Теперь Япония. Павел Анатольевич, почему премьер-министр Накамура не даёт большие сроки коммунистам и левым социалистам, если он сам убеждённый антикоммунист?

Судоплатов ответил спокойно.

– Это умышленная политика усыпления нашей бдительности. Накамура хочет, чтобы мы поверили: Япония в ближайшее время не собирается воевать с Советским Союзом. Короткие сроки по политическим делам, отказ от смертных приговоров, публичные заявления о «стабилизации внутренней жизни», амнистия для нескольких десятков мелких активистов – всё это сигналы. Он показывает: Токио сейчас занято другим. Внутренней консолидацией, экономикой. Намеренно создаёт впечатление, что конфликт на севере – это не приоритет.

Молотов добавил:

– Как раз на следующей неделе у меня намечен телефонный разговор с японским министром иностранных дел Ёсидой. Уже третий за полтора месяца. Будет снова заверять в добрососедских отношениях, предлагать переговоры по торговле лесом и рыбой. Всё в том же духе: «Япония не ищет конфликта с Москвой».

Сергей коротко усмехнулся.

– Пусть заверяет. Чем больше он будет нас успокаивать – тем внимательнее мы должны смотреть, что происходит у него за спиной. Павел Анатольевич, продолжайте фиксировать каждое перемещение частей Квантунской армии, каждую переброску на запад. Даже если это объявлено «рутинными учениями». Особенно следите за 5-й и 6-й армиями – они ближе всего к нашей границе.

Судоплатов кивнул.

– Уже делается, Иосиф Виссарионович.

Сергей откинулся в кресле, посмотрел на обоих собеседников.

– Хорошо. Ещё один момент. Афганистан. Что нового за неделю?

Судоплатов перевернул несколько страниц.

– Немцы увеличили поставки. За последние семь дней зафиксировано три рейса «Юнкерсов» из Персии в Кандагар. Привезли около двух тысяч винтовок, полмиллиона патронов, несколько десятков пулемётов MG-34 и радиостанций. Приём осуществляют люди Файзуллы-хана. Судя по всему, это последняя крупная поставка оружия в этом году, как говорят наши источники.

– Значит, пока всё идёт по планам немцев, как нас и предупреждали источники, – тихо произнёс Сергей. – Нам нужно дождаться апреля-мая, когда пойдут крупные караваны. Тогда Лондон поймёт, что это уже не проверка. Продолжайте наблюдение. Каждую неделю жду доклад.

Он помолчал, глядя на карту.

– И последнее. Если появится что-то срочное – по Испании, Германии, Японии, Афганистану, – докладывайте мне немедленно. В любое время суток. Не ждите утра, не ждите понедельника.

Молотов и Судоплатов поднялись одновременно.

– Будет исполнено, Иосиф Виссарионович, – произнёс Молотов.

– Разрешите идти? – добавил Судоплатов.

– Идите, товарищи.

Дверь закрылась.

Сергей остался один. Он встал, подошёл к карте, прошёлся пальцем по линии фронта в Испании, потом перевёл взгляд на Афганистан, затем на Маньчжурию.

Потом вернулся к столу, взял чистый лист и начал писать короткими строчками:

«Испания – весна 1938. Хиль-Роблес – наиболее вероятный кандидат. Германия – Геринг держит военных в страхе, но не даёт объединиться. Абвер – Канарис в роли „вечного наказанного“. Япония – Накамура играет в мир. Следить за Квантунской армией. Афганистан – ждать апреля-мая. Первая крупная провокация = первый настоящий сигнал.»

Он поставил дату. Свернул лист, запечатал в конверт, написал: «Лично. Особая папка».

И погасил лампу.

В комнате стало темно, только красноватые отблески от камина ещё дрожали на картах.

До крупных потрясений оставалось всё меньше времени.

* * *

15 декабря 1937 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

Зима в Берлине 1937 года наступила рано. Уже в начале декабря город покрылся толстым слоем снега, который не таял даже в те редкие часы, когда солнце пробивалось сквозь низкие серые тучи. К середине месяца улицы стали почти непроходимыми для обычных машин, а тротуары превратились в узкие тропинки между высокими сугробами. В три с небольшим часа дня за окнами Рейхсканцелярии уже царил полумрак.

Внутри личного кабинета рейхсканцлера было жарко. Камин в углу топили с самого утра, и слуги уже трижды подкладывали свежие берёзовые поленья. Огонь горел оранжево-красным, отражаясь в полированных дубовых панелях стен, в серебряных подсвечниках на полках, в стекле бутылок, выстроенных внутри огромного резного бара, занимавшего почти всю стену между двумя высокими книжными шкафами.

Геринг сидел в глубоком кожаном кресле за своим рабочим столом – не за тем огромным парадным, что стоял в центре комнаты, а за небольшим, почти уютным столом в углу, ближе к камину. На столе лежало всего три предмета: тяжёлый чёрный телефон обычной связи, красный телефон специальной линии и серебряная пепельница, в которой медленно тлела недокуренная сигара «Ромео и Джульетта» большого формата. Рядом стоял широкий хрустальный бокал, в котором оставалось немного янтарной жидкости – это была очередная порция коньяка, которую он налил минут сорок назад.

Он смотрел на красный телефон. Смотрел долго, неподвижно. Потом наконец решился. Протянул руку – медленно, словно боялся спугнуть кого-то или что-то. Потом снял обычную трубку.

– Соедините с тем номером. Вы знаете который. Сейчас же.

Испуганный голос оператора на другом конце был едва слышен:

– Соединяю, господин рейхсканцлер.

Пошли гудки. Один. Два. Три. Четыре… десять… Никто не ответил.

Геринг положил трубку на рычаг с такой осторожностью, будто она была сделана из тончайшего фарфора. Посмотрел на бронзовые часы на каминной полке. Выждал ровно минуту. Секундная стрелка прошла полный круг. Снова снял трубку.

– Ещё раз. Немедленно.

Гудки продолжились. На очередном гудке он положил трубку.

Геринг медленно поднялся из кресла. Кресло скрипнуло под его весом. Он прошёл к бару. Открыл обе тяжёлые резные створки. Внутри стоял целый арсенал: коньяки «Хеннесси» разных годов, начиная с 1910-х и заканчивая 1920-ми, шотландские синглы, армянские бренди из старых запасов, несколько бутылок французского арманьяка, кальвадос из Нормандии, даже пара бутылок дореволюционного спирта.

Он протянул руку и взял первую попавшуюся – «Хеннесси» 1920 года. Пробка вышла с долгим влажным чмоканьем. Он налил в бокал почти до самых краёв. Жидкость была густой, маслянистой, тёмно-золотой в свете камина. Он выпил бокал залпом. Горло обожгло, в груди разлилось тяжёлое тепло. Поставил бокал на мраморную полку – ножка тихо звякнула.

Следующей оказалась бутылка 18-летнего «Гленфиддиха». Он налил поверх остатков коньяка. Выпил. Налил снова. Снова выпил.

Вернулся к столу. Сел тяжело. Кресло снова скрипнуло. Снял трубку в третий раз.

– Соедините. Сейчас.

Гудки. Трубку никто не поднял.

Из динамика доносился бесконечный, монотонный, раздражающий гудок. Он положил трубку.

Геринг встал. Прошёл к камину. Постоял так некоторое время, глядя на огонь. Пламя лизало поленья, выбрасывая маленькие искры, которые тут же гасли в воздухе. Потом вернулся к бару.

Открыл «Курвуазье» Наполеон. Налил. Выпил. Открыл «Реми Мартен» Louis XIII. Налил. Выпил. Потом «Макаллан» 25-летний. Потом армянский «Двин» тридцатилетний. Потом ещё один «Хеннесси», уже другого года. Потом кальвадос. Потом арманьяк 1934 года. Он больше не выбирал. Руки двигались сами.

Он был уже сильно пьян, но всё ещё держался на ногах.

В дверь постучали – три коротких, почти робких удара.

– Войдите.

Вошёл Боденшац. Лицо бледное, глаза опущены.

– Господин рейхсканцлер, повторное срочное сообщение из Рима. Дуче настаивает на разговоре сегодня вечером. Говорит, что вопрос имеет судьбоносное значение для обеих стран и для Европы в целом. Просит позвонить до двадцати двух часов.

Геринг посмотрел на секретаря долгим, тяжёлым, неподвижным взглядом.

– Передайте в Рим следующее. Рейхсканцлер Германии находится в тяжёлом болезненном состоянии. Температура выше сорока. Врачи запретили любые разговоры, любые контакты, любые встречи, любые телефонные звонки. Ни сегодня. Ни завтра. Ни послезавтра. Ни с кем. Ни по какому поводу. Это окончательное распоряжение. Всё.

– Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Боденшац поклонился глубоко и вышел. Дверь закрылась тихо, почти неслышно.

Геринг налил ещё. Но пить не стал. Он дважды нажал кнопку звонка на стене.

Через минуту появился слуга – пожилой, седой, в тёмно-сером сюртуке, служивший ему ещё с начала 30-х.

– Принесите мне колбаски. Венгерские, самые острые, с чесноком и обильной паприкой. Горячие. Четыре большие порции. Горчицу давайте самую жгучую. Хлеб – ржаной, свежий, нарезанный толстыми ломтями. Пиво «Патценштайнер» – самое холодное, четыре большие кружки. И ещё одну большую порцию колбасок – под крышкой, на потом.

– Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга вышел.

Геринг прошёл в дальний угол кабинета. Открыл сейф. Достал один жёлто-коричневый конверт. Закрыл сейф. Вернулся к столу. Разорвал край. Вытащил бумаги. Перелистал их медленно. Потом подошёл к камину. Бросил всё в огонь разом. Пламя вспыхнуло ярче на несколько секунд. Бумага почернела, свернулась, исчезла в дымоходе.

Он вернулся к столу. Стук в дверь.

Слуга принёс четыре подноса. На каждом – огромная тарелка с горячими колбасками, покрытыми ярко-красной паприкой, лоснящимися от жира. Четыре запотевшие литровые кружки пива. Миска горчицы. Гора толстого ржаного хлеба.

– Оставьте всё. Закройте дверь. Меня нет ни для кого. Абсолютно ни для кого. Даже если позвонит глава любого государства. Даже если приедет кто угодно. Меня нет. Я в тяжёлом состоянии. Врачи запретили. Ясно?

– Так точно, господин рейхсканцлер.

Дверь закрылась.

Геринг сел. Начал есть. Медленно. Алкоголь сильно ударил в голову. Колбаска, горчица, хлеб, потом большой глоток холодного пива. Он откинулся в кресле. Достал сигару. Обрезал. Зажёг её и глубоко затянулся. Дым медленно поднимался к расписному потолку.

За окнами снег шёл всё сильнее. Хлопья стали крупнее. В свете фонарей они казались Герингу золотыми монетами, падающими куда-то в бесконечность.

Геринг курил. Потом встал. Прошёлся по кабинету медленно, тяжело ступая.

На столе стояло множество открытых бутылок. Красный телефон так и не зазвонил. Геринг сел и сидел в кресле неподвижно.

* * *

Снег за окнами превратился в настоящую метель. Фонари на Вильгельмштрассе едва пробивались сквозь белую завесу, и весь квартал казался отрезанным от остального мира.

В это время в главном вестибюле Рейхсканцелярии, там, где мраморный пол уже покрылся тонкой плёнкой принесённой с улицы мокрой грязи, появился высокий человек в штатском пальто тёмно-серого цвета. На голове у него была мягкая фетровая шляпа, поля которой он придерживал, снимая её у самого входа. Это был полковник Абвера Ланге, один из заместителей Канариса.

Он стряхнул снег с плеч и подошёл к первому посту – молодому обер-фельдфебелю, который тут же вытянулся.

– Я полковник Ланге. Мне нужно к рейхсканцлеру.

Обер-фельдфебель кашлянул, бросил быстрый взгляд на старшего секретаря, сидевшего за массивным столом в двадцати шагах от него.

Старший секретарь – полковник Боденшац – уже поднялся навстречу.

– Господин полковник, рейхсканцлер в тяжёлом состоянии. Температура выше сорока. Врачи категорически запретили любые визиты, разговоры и даже телефонные звонки. Приказ действует до особого распоряжения.

Ланге медленно кивнул, как будто именно этого и ожидал.

– Понимаю, – тихо сказал он. – Когда рейхсканцлер поправится, передайте, что я приходил. Желаю рейхсканцлеру скорейшего выздоровления.

Он уже собирался уходить, но вместо этого направился в другую сторону – в кабинет младшего секретаря, отвечавшего за внутреннюю переписку. Того самого, которого в аппарате негласно звали «Карл-знает-всё». Секретарь не стал разговаривать в кабинете: он вышел, и они отошли к высокой колонне.

Ланге чуть наклонился и спросил очень тихо:

– Опять напился?

Карл только коротко кивнул, глядя в пол.

– Да. Сегодня особенно сильно. Сначала пытался дозвониться… по одному очень важному номеру. Не получилось. После четвёртого раза начал пить, и потом его уже не остановить.

– Понятно… А повод? Что именно случилось?

Карл пожал плечами.

– Никто точно не знает. Но он ждал звонка. Очень ждал. Когда трубку в четвёртый раз никто не взял – будто что-то в нём сломалось. И велел сказать всем, что у него «тяжёлая болезнь» и чтобы его не беспокоили.

Полковник чуть прищурился, глядя куда-то в сторону – на огромную хрустальную люстру под потолком.

– Хорошо, – наконец произнёс он почти беззвучно. – Если что-то изменится… если вдруг всё станет понятно… дай знать. Мне. Лично. Без промежуточных инстанций.

Карл снова кивнул.

– Будет сделано.

Ланге направился к выходу. А у себя в кабинете рейхсканцлер Геринг уже спал в своём кресле.

Глава 2

17 декабря 1937 года.

Марко вошёл в кабинет генерала без стука – дверь была приоткрыта, а секретарь давно уже привык не спрашивать у него пропуск. В комнате пахло свежезаваренным кофе и сигарным дымом, который медленно поднимался к потолку и там растворялся. Ди Санголетто сидел за столом, заваленным бумагами. На нём был китель без галстука, ворот расстёгнут на верхнюю пуговицу. Когда Марко остановился напротив, генерал только поднял взгляд от донесения и отложил ручку.

– Три минуты, – сказал он вместо приветствия. – У меня через три минуты совещание.

Марко положил на край стола тонкую папку – всего четыре листа, включая схему квартала и записи из блокнота.

– Мне нужно разрешение на обыск дома Раса Уольдэ-Гийоргиса. В ближайшие дни. Чем раньше, тем лучше.

Генерал медленно откинулся на спинку кресла.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно серьёзно, господин генерал.

Ди Санголетто взял папку, открыл, пробежал глазами первую страницу, вторую. На третьей остановился. Потом закрыл папку и положил её обратно на стол – аккуратно, ровно по центру перед собой.

– Ты сошёл с ума, Марко.

– Возможно. Но я думаю, что там скрывается Кассио Арборе.

Генерал молчал несколько секунд. Потом произнёс, очень тихо:

– А если нет?

Марко не ответил сразу. Он смотрел на генерала.

– Тогда я окажусь в дураках. Меня можно будет снять с дела, понизить в звании, отправить в Могадишо чистить казармы. Я готов к любому из этих вариантов.

– А если там действительно никого нет? – повторил ди Санголетто, но уже медленнее, словно проверяя, насколько далеко Марко готов зайти. – Если мы вломимся в дом одного из самых влиятельных людей, который формально лоялен администрации, который платит налоги, поставляет зерно на наши склады, принимает у себя итальянских инженеров? Если там окажется только его семья, его больной отец и трое слуг и, скажем, несколько любовниц? Что тогда, лейтенант?

Марко чуть наклонился вперёд, опираясь ладонями о край стола.

– Тогда я подпишу рапорт о своей полной некомпетентности. Сам. Без всяких оправданий.

Генерал смотрел на него долго.

– Основания, – наконец сказал он. – Мне нужны юридические основания. Не твоя уверенность. Уверенность – это не документ. Это просто мнение. А мне нужны факты, которые я смогу положить на стол маршалу ди Монтальто, если тот спросит, почему мы устроили погром в доме человека, которого вчера приглашали на приём.

Марко выпрямился.

– Факты следующие. Войзеро Летемика посещает этот дом в среднем раз в четыре дня уже больше месяца. Никогда не приходит в одно и то же время, но всегда уезжает через два-три часа. Никогда не появляется на улице одна – всегда с машиной и водителем. За всё время наблюдения она ни разу не была замечена ни в одном другом месте, кроме рынка и этого дома.

Он сделал паузу.

– Дальше. При попытке проверки проводки под видом аварии нас пустили только на первый этаж. Второй этаж закрыт. Две комнаты имеют наружные задвижки – кованые, тяжёлые, явно не для хранения белья или старой мебели. Во время нашего присутствия сверху один раз отчётливо скрипнула половица. Один раз. Потом была тишина. Как будто кто-то замер.

– Один скрип, – повторил генерал, и в его голосе появилась усталость. – Один-единственный скрип половицы в деревянном доме. В доме, где живут люди. Где ходят слуги. Где может просто упасть книга.

– Это был не слуга, – сказал Марко. – Слуги ходили за нашими людьми по пятам. Наверху никого не должно было быть. Но кто-то был. При этом они прятали Войзеро.

Ди Санголетто провёл ладонью по лицу.

– Допустим. Допустим, там кто-то прячется. Почему именно Арборе? Почему не родственник? Не больной племянник? Не контрабандист с золотом? Почему сразу самый разыскиваемый человек в провинции?

Марко продолжил:

– Я не прошу врываться ночью с карабинами. Я прошу официальный обыск. Днём. С понятыми. С протоколом. С представителем муниципалитета. Если там никого нет – мы извинимся. Рас получит компенсацию. Я лично принесу её в конверте. Но если там Арборе… – он сделал паузу, – тогда мы закончим эту гонку за таинственным шпионом за один день.

Ди Санголетто встал. Подошёл к шкафу, открыл дверцу, достал бутылку граппы и два стакана. Налил в оба. Один пододвинул Марко.

– Пей.

Марко взял стакан, но не стал пить.

Генерал выпил свой одним глотком, поставил стакан на стол с тихим стуком.

– Знаешь, почему я до сих пор сижу в этом кабинете? Потому что я научился считать. Не людей. Риски. Когда риск оправдан, а когда – нет. Сейчас ты просишь меня поставить под удар всю нашу политику в провинции. Одним росчерком я могу сделать из Раса Уольдэ-Гийоргиса героя сопротивления. Его будут носить на руках от Аксума до Джиммы. А мы получим ещё один очаг, который придётся заливать кровью.

Он посмотрел на Марко очень внимательно.

– Ты понимаешь, что если ошибешься, это конец не только твоей карьеры? Это конец доверия. К нам. К итальянской администрации. К тому, что мы здесь пытаемся построить.

– Понимаю, – ответил Марко спокойно. – Поэтому я и пришёл к вам. Потому что я ваш помощник по самым деликатным делам и знаю вас как человека мыслящего и с очень хорошей интуицией. И моя интуиция меня тоже ещё не подводила, вы ведь знаете это по прошлым делам.

Генерал помолчал.

– Сколько у тебя людей?

– На проведение операции у меня есть двенадцать человек. Плюс двое понятых из муниципалитета, которых я уже предупредил. Они согласятся.

– А если там засада?

– Тогда будет бой. Короткий. Но я не думаю, что Рас решится на открытое сопротивление. Он слишком осторожен.

Ди Санголетто взял ручку, покрутил её в пальцах.

– Когда ты хочешь это сделать?

– Завтра. Утром. Войзеро обычно приезжает между десятью и двумя. Значит, мы придём в девять тридцать. Пока она ещё не появилась.

Генерал молчал почти минуту. Потом открыл ящик стола, достал чистый бланк приказа, поставил дату – 17 декабря 1937.

– Я подпишу, – сказал он. – Но с условием.

Марко ждал.

– Если через сорок минут после начала обыска Арборе не будет найден – ты лично, на месте, отдаёшь приказ прекратить все действия. Никаких «ещё пять минут», никаких «проверим подвал». Никаких «может быть, в саду». Сорок минут. Потом все уходят. И ты пишешь рапорт. Сам. Своей рукой.

Марко кивнул.

– Согласен.

Генерал подписал. Поставил большую круглую печать. Протянул бумагу через стол.

– Это твой последний патрон, Марко. Если промажешь – я тебя не прикрою. Не потому, что не захочу. Потому, что не смогу отбить тебя от Маршала ди Монтальто и его гнева, несмотря на нашу с ним дружбу.

Марко взял приказ и убрал его в папку.

– Спасибо, сеньор генерал.

– Не благодари раньше времени. Просто найди там этого шпиона. Или исчезни.

Марко повернулся к двери. У самого порога генерал его окликнул:

– И ещё одно.

Марко остановился.

– Если Арборе действительно там… – ди Санголетто сделал паузу, – постарайся взять его живым. Нам нужны имена. Все имена. До последнего.

Марко кивнул ещё раз. Дверь за ним закрылась тихо, почти бесшумно.

В коридоре было пусто. Марко спустился по лестнице, вышел на улицу, над городом висел густой туман, смешанный с дымом от тысяч очагов. Он остановился на ступенях. Достал папиросу. Закурил. Оставалось всего восемь дней до Рождества. Но ему они уже не нужны. Всё решится уже завтра.

* * *

В 7:17 утра небо над Аддис-Абебой ещё сохраняло ночную синеву, но на востоке уже проступала тонкая розовая полоса. Марко проснулся без будильника. Он лежал несколько минут, потом встал, умылся холодной водой из жестяного таза, оделся и позавтракал. На столе лежал приказ генерала – единственный лист, который сегодня решал всё.

В 8:03 он уже был в оружейной. Раздал подчинённым оружие: двенадцать человек получили по карабину «Чеки» образца 91-го года, четверо взяли ещё и револьверы «Глизенти», двое – короткие ломы и кувалды, завёрнутые в мешковину, чтобы не гремели. Никто не шутил, не перебрасывался фразами. Только короткие команды: «Проверить затвор», «Обоймы полные?», «Патроны в подсумки». Когда всё было готово, Марко посмотрел на часы. 8:28.

Четыре машины стояли во дворе: две «Фиалки» с потрёпанными брезентовыми верхами, один «Балилла» с затемнёнными стёклами и старый грузовик «ОМ» с деревянными бортами, в кузове которого разместились остальные. Марко сел в первую «Фиалку» рядом с Альберто. Тот молча завёл мотор. Остальные машины тронулись следом. Колонна выехала из ворот гарнизона, не включая фары.

Они ехали медленно. Проехали мимо пустого рынка Меркато – прилавки ещё были закрыты рваными брезентами, только несколько ранних торговцев уже раскладывали уголь и дрова. Потом свернули на север, в сторону квартала посольств. Здесь дома стояли шире, заборы выше, пальмы аккуратнее подстрижены. Улицы были пусты, только изредка попадались рикши, везущие ранних пассажиров, да патрульный мотоцикл с коляской, который отсалютовал колонне и тут же отъехал в сторону.

В 9:12 они остановились в переулке за два квартала от цели. Марко вышел, огляделся. Воздух был свежим, с лёгким запахом эвкалипта и мокрой земли – ночью прошёл короткий дождь. Он махнул рукой. Люди вышли из машин, построились в две шеренги. Марко прошёлся вдоль строя, проверяя каждого взглядом.

– Помните приказ. Никаких выстрелов без моей команды. Никакого шума. Если начнётся сопротивление – тогда уже действуем по ситуации. Но надо понять: мы здесь с обыском, а не на войне. Понятно?

Все кивнули.

В 9:27 колонна двинулась пешком. Шли быстрым шагом. Марко шёл первым, держа приказ в правой руке. За ним – Альберто с двумя солдатами, дальше остальные, растянувшись по обеим сторонам улицы. Когда до ворот оставалось метров тридцать, Марко поднял руку – все остановились.

Он подошёл к воротам один. Постучал три раза. Дверь открыли почти сразу. Это был молодой слуга в белой рубахе. Он увидел Марко, потом цепочку вооружённых людей за его спиной и отступил на полшага.

– Синьор лейтенант… что…

Марко развернул приказ.

– Обыск. Официальный приказ. По постановлению генерала Ди Санголетто. Открывайте все помещения. Немедленно.

Слуга обернулся, крикнул вглубь дома. Через несколько секунд появился старший слуга в тёмной накидке. Он посмотрел на солдат. Глаза были спокойные, но пальцы выдавали волнение.

– Господин Рас ещё спит. Я не могу вас впустить. Это невозможно.

– Возможно, – отрезал Марко. – Бумага подписана. У нас есть законное право. Если не откроете – войдём сами. И тогда будет хуже для всех.

Старший слуга посмотрел на солдат, на ломы в руках двоих из них, на карабины. Потом кивнул.

– Проходите.

Двери распахнулись.

Первыми вошли четверо солдат с винтовками. Они сразу заняли позиции: двое в просторной гостиной с высоким потолком, двое в столовой, где на столе уже стоял поднос с утренним кофе. Марко вошёл следом. Остальные заходили группами по трое, занимая все выходы, лестницу, коридор на задний двор.

В доме было тихо. Слышались только звук шагов по паркету да редкие щелчки затворов. Слуги – пятеро человек – стояли вдоль стен первого этажа, опустив руки. Никто не сопротивлялся.

Марко поднялся на второй этаж первым. За ним шёл Альберто, ещё двое с ломами и старший слуга, который плёлся последним. Коридор был длинным, с тремя дверями слева и двумя справа. Две из них – те самые, о которых говорили солдаты, – имели тяжёлые кованые задвижки, уже виденные при предыдущем визите.

Марко остановился перед первой запертой дверью.

– Открывайте.

– Ключа нет, – ответил старший слуга. – Господин Рас нам его не даёт.

– Тогда отойдите.

Солдат с ломом шагнул вперёд. Один сильный удар – металл заскрежетал, дерево треснуло. Задвижка сорвалась с креплений, и дверь распахнулась.

В комнате царил полумрак. Жалюзи были опущены до самого низа. Свет проникал только тонкими полосками. Посреди комнаты стоял большой дубовый стол, заваленный бумагами, картами, несколькими свёртками в промасленной бумаге, пустыми кофейными чашками. У дальней стены, возле высокого шкафа, стоял человек.