Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 16 страниц)

Глава 14

1 февраля 1938 года.

Абдул Хаким уже сорок дней не появлялся в тех кварталах, где его могли запомнить. Сорок дней он жил обычной жизнью торговца: утром на рынок за товаром, днём работа в маленькой мастерской за домом, вечером – ужин на веранде с детьми. Он не разговаривал с Рашидом, не заходил в чаулы за Кроуфорд-маркетом, не оставлял записок в условленных местах. Только два раза передал короткие сообщения через мальчишку-продавца газет – и то без имён, без подробностей.

Сегодня всё должно было измениться.

Он проснулся в четыре утра. В доме ещё спали. Абдул Хаким достал из-под циновки старый узел, который держал завёрнутым в рогожу уже больше месяца. Внутри лежала одежда, которую он купил в ноябре у старьёвщика за три анны: выцветшая до белёсого лохмотья лунги, драная курта с оторванным воротником, головной платок, когда-то серый, а теперь почти чёрный от копоти и пыли. На ноги он надел стоптанные кожаные чаппалы с оторванным ремешком на левой ноге.

Он переоделся в темноте, не зажигая лампы. Руки действовали автоматически: завязать лунги повыше, чтобы не цеплялась за пятки, обмотать платок так, чтобы закрывал половину лица, опустить плечи, чуть согнуть спину. Когда он посмотрел на своё отражение в маленьком треснутом зеркале над тазом, увидел чужого человека – одного из тысяч бедняков, что каждое утро бредут в порт или на фабрики в поисках полдневной работы.

Аиша проснулась, когда он уже стоял у порога.

– Куда? – спросила она шёпотом.

– По делу. Вернусь к вечеру. Если кто спросит – скажи, что поехал на рынок.

Она не стала задавать лишних вопросов. Только посмотрела долгим взглядом и вернулась к спящему Юсуфу.

Абдул Хаким вышел на улицу. В предрассветной темноте Виле-Парле ещё спал. Он прошёл пешком до остановки пригородных поездов, купил билет третьего класса до Дадара. В вагоне было тесно, пахло потом и табаком. Он сел на пол у двери, подтянул колени к груди и опустил голову.

В Дадаре он сошёл и дальше пошёл пешком. Дорога заняла почти два часа. Он не торопился, часто останавливался, делал вид, что спрашивает дорогу, просил воды у уличных торговцев, сидел на корточках у стены, когда мимо проезжали полицейские патрули на велосипедах. Никто не обращал на него внимания.

К десяти утра он добрался до района Дхарави. Здесь были узкие проходы между хибарками из бамбука, жести и старых досок. Дым от сотен костров, крики детей, лай собак, стук молотков по металлу. Здесь жили те, кому не хватило места даже в чаулах.

Он искал не адрес – адресов здесь почти не существовало, – а человека по имени Исмаил. Тот должен был ждать у третьего колодца слева от старой цинковой крыши, под которой раньше делали мыло.

Исмаил оказался моложе, чем Абдул Хаким представлял: лет двадцать семь, худой. На нём была только майка и лунги, на шее – тесёмка с маленьким амулетом. Он сидел на перевёрнутом ящике и чистил ножом молодую кукурузу.

Когда Абдул Хаким приблизился, Исмаил даже не поднял головы.

– Сколько сегодня стоит вода? – спросил Абдул Хаким условной фразой.

– Две пайсы ведро. Но если берёшь три – отдаю за пять.

– Тогда три.

Исмаил наконец посмотрел, кивнул едва заметно и поднялся.

– Идём. Тут рядом.

Они прошли между двумя рядами лачуг. Исмаил шёл молча. Только один раз, когда пришлось перешагнуть через спящую собаку, тихо сказал:

– Сзади никто не идёт. Я смотрел.

Вошли в крошечную комнату без окон. Тут были стены из старых ящиков от чая и пальмовых листьев. Пол земляной, посыпанный сухой глиной. В углу лежала стопка старых газет вместо подстилки. На стене висел календарь позапрошлого, 1936 года.

Исмаил закрыл дверь куском рогожи и повернулся.

– Салам алейкум, бхай.

– Ва алейкум ассалам.

Они сели прямо на землю. Исмаил достал из-под газет жестяную банку из-под чая. Внутри лежали три маленьких свёртка в промасленной бумаге.

– Первая партия пришла позавчера ночью. Не через порт. Через Каранджу, потом на лодках до Махула, оттуда телегами. Двадцать восемь мест. По семь-восемь килограммов каждое. Всё целое.

Абдул Хаким развернул один свёрток. Внутри оказался короткий кавалерийский карабин британского производства, сильно потёртый, но смазанный свежим маслом. Он проверил затвор, посмотрел в канал ствола – чисто. Номер спилен аккуратно, без грубых следов.

– Сколько всего таких?

– Двадцать восемь единиц. Плюс к ним девять коробок с патронами. По двести двадцать штук в каждой. Ещё три ящика гранат – по двенадцать в каждом. Всё, что обещали в декабре.

Абдул Хаким аккуратно завернул карабин обратно.

– Где сейчас?

– Разложено по пяти точкам. Самые дальние – в Бандре и в Сионе. Ближайшие – здесь, в трёх минутах ходьбы. Но держать долго нельзя. Люди нервничают.

– Кто знает?

– Только те, кто принимал. Семь человек. Все проверенные. Никто лишний не видел. Но слухи уже поползли. Вчера вечером один грузчик из Махула спросил у моего двоюродного брата, не возят ли больше оружия на север. Пришлось дать ему по лицу и сказать, что это слухи.

Абдул Хаким молчал, обдумывая.

– Нужно раздать как можно быстрее. Не хранить больше четырёх дней в одном месте.

Исмаил кивнул.

– Я думал так же. Есть план. Разделим на три части. Первая – сегодня ночью и завтра. По семь-восемь единиц в руки. Получатели уже предупреждены. Вторая часть – через четверо суток, когда уляжется первый шум. Третья – остатки и патроны. Гранаты пойдут отдельно, их меньше, но они опаснее.

– Кто будет забирать?

– Три цепочки. Первая – через меня и моего брата. Вторая – через человека из Бандры, зовут Файяз. Третья – через женщину, она торгует овощами в Сионе. Её никто не заподозрит.

Абдул Хаким подумал о женщине. Это было хорошо. Женщину с корзиной на голове редко обыскивают.

– Как будем передавать?

– Не в руки. Оставляем в условленных местах. Старый способ: под камнем, в дупле дерева, в мусорной куче у забора. Потом получатель приходит сам, когда безопасно. Никаких встреч лицом к лицу ближайшие десять дней.

– А если кто-то не придёт забирать?

– Тогда мы забираем обратно на следующую ночь. Но я думаю, все придут. Люди ждут уже давно.

Абдул Хаким достал из складок одежды маленький свёрток – деньги, завёрнутые в промасленную тряпку. Двести рупий мелкими купюрами.

– Это на транспорт и на тех, кто помогает. Раздай по справедливости. И ещё десять рупий – мальчишке, который носит сообщения. Пусть не жадничает и не болтает.

Исмаил взял деньги, не считая.

– Есть ещё одно дело, бхай. Вчера утром в квартале видели европейца. Высокий, в светлом костюме. Шёл медленно, смотрел по сторонам. Не полицейский, но и не просто турист. Один из наших сказал, что похож на того, кого видели в декабре на Кроуфорд-маркете.

Абдул Хаким почувствовал холодок между лопаток, но внешне остался спокоен.

– Кто видел?

– Старик Мехбуб, который продаёт бетель у колодца. Он запомнил панаму и походку. Сказал, что человек останавливался и спрашивал дорогу к старой мыловарне. А потом ушёл в сторону Бандры.

– Значит, они всё ещё ищут. Но пока не знают где точно.

– Пока нет. Но если начнём двигать грузы, движение станет заметнее. Больше людей будет выходить ночью. Риск увеличится.

Абдул Хаким встал.

– Тогда будем ещё осторожнее. Никаких встреч после заката. Передачи только между тремя и четырьмя часами ночи. Дети не должны видеть. Женщины – тоже, кроме той, что в Сионе.

Исмаил тоже поднялся.

– Когда ты снова придёшь?

– Не скоро. Следующий контакт – через мальчишку-газетчика. Если всё пройдёт спокойно, то он принесёт мне газету, в которой будет обведена красным заметка о скачках. Если что-то пойдёт не так – газету с заголовком про наводнение. Тогда я сам найду тебя через другого человека.

Исмаил кивнул.

– Иншааллах, всё пройдёт хорошо.

Абдул Хаким поправил платок на голове.

– Да поможет нам Аллах.

Он вышел первым. Исмаил подождал десять минут, потом тоже покинул комнату.

Обратно Абдул Хаким возвращался другой дорогой – через Матунгу, потом пешком до Сиона, там сел в переполненный автобус до Бандры и только оттуда на пригородном поезде до Виле-Парле. Каждый раз менял способ передвижения, каждый раз смотрел, не идёт ли кто следом.

Домой он пришёл уже в сумерках.

Аиша ждала у ворот. Юсуф спал у неё на руках. Фатима сидела на ступеньке и рисовала угольком на старой доске лодку.

– Манго не забыл? – спросила девочка, увидев отца.

Абдул Хаким улыбнулся, достал из сумки два крупных плода, которые купил по дороге.

– Вот. Самые большие.

Фатима обрадовалась, побежала показывать матери. Аиша посмотрела на мужа поверх головы сына.

– Всё в порядке?

Он кивнул.

– Всё в порядке.

Они поужинали. Дети рассказывали про день, про соседскую кошку, про то, как Мариям уронила миску с водой. Абдул Хаким слушал, кивал, иногда улыбался. Но мысли его были далеко – в узких проходах Дхарави, у старых колодцев, в промасленных свёртках, которые сейчас лежали под половицами, в кучах мусора, в дуплах деревьев.

Ночью он не спал.

Лежал на спине, слушал шум моря и думал о том, что первая партия уже здесь. Что через несколько суток оружие начнёт расходиться по городу маленькими ручейками. Что кто-то в панаме и светлом костюме всё ещё ходит по улицам и записывает в блокнот номера рикш, имена, время.

Он думал о том, что обратного пути уже нет.

И что теперь главное – не ошибиться ни разу.

* * *

2 февраля 1938 года. Дели.

Над Ямуной висел тонкий слой тумана, через который едва пробивались первые лучи солнца. В переулке за мечетью Фатехпури-Сикри, в той части Старого Дели, где дома стоят так близко, что с одного балкона можно протянуть руку и коснуться противоположной стены, двое мужчин сидели на низкой чарпое, поставленной прямо на пороге.

Дом принадлежал старшему из них – Рамешвару Прасаду Шарме. Одноэтажное строение из потемневшего кирпича, с плоской крышей и узким двориком, в котором росло всего одно дерево – старый ним, чьи ветви уже давно переросли границы участка и нависали над соседними дворами. Дверь была открыта настежь, изнутри тянуло запахом только что сваренного чая и вчерашнего ужина – дала и роти, которые жена Рамешвара оставила накрытыми медной тарелкой.

Второй мужчина, моложе лет на пятнадцать, приходился Рамешвару дальним родственником по линии жены. Звали его Динеш Чандра Мехта. Он приехал из Лахора три дня назад и должен был уехать послезавтра. Оба были одеты просто: Рамешвар – в кремовую курту и белый дхоти, Динеш – в тёмно-серый шерстяной свитер поверх рубашки и брюки европейского покроя, но сильно поношенные на коленях.

На чарпое между ними стояла жестяная подставка с двумя стаканами чая. Пар поднимался медленно. Рядом лежала тарелка с парой остывших парат и маленькая миска с маринованным манго. Ни тот, ни другой не притрагивались к еде уже полчаса.

– Весной, – произнёс Рамешвар, глядя куда-то в сторону, на противоположную стену переулка, где мальчишка лет десяти пытался забраться на водосточную трубу, – именно весной. Не летом, не осенью. Весной всё начнётся по-настоящему.

Динеш медленно повертел стакан в ладонях. Стекло было толстым, неровным, с пузырьками внутри.

– Ты говоришь так, будто уже видел календарь, в котором отмечена дата. А я пока вижу только то же самое, что и в прошлом году. И в позапрошлом. Много слов. Много собраний. Много резолюций. И очень мало патронов.

Рамешвар повернул голову.

– Патроны – это последнее, что приходит. Сначала должна появиться готовность. Готовность людей. А она уже есть. Ты был в Лахоре в декабре?

– Был.

– И что ты видел на улицах?

Динеш пожал плечами.

– Студентов. Много студентов. Несколько сотен на митинге у университета. Полиция стояла в стороне, не вмешивалась. Это ново. Раньше они разгоняли уже после первой сотни человек.

– Вот именно, – Рамешвар слегка наклонился вперёд. – Не вмешивались. Потому что боятся. Не нас, конечно. И не кучки студентов с плакатами. Они боятся, что если ударят слишком сильно, то получат ответ не только здесь, но и в Калькутте, и в Бомбее, и в Мадрасе одновременно. Они чувствуют, что почва под ними уже не такая твёрдая.

Динеш поставил стакан на край чарпои. Чай внутри покачнулся, но не пролился.

– Почва – это красивое слово. А я вижу другое. Вижу, сколько у них солдат. Вижу, сколько пулемётов на крышах форта. Вижу, как они строят новые казармы в Равалпинди и в Мератхе. Вижу, как каждый месяц приходят новые пароходы с винтовками и снарядами. Вижу, сколько у них денег – больше, чем у всех наших вместе взятых. И я вижу, что у нас до сих пор нет ничего, кроме желания.

Рамешвар улыбнулся.

– Деньги – это тоже последнее. Сначала приходит воля. Потом организация. Потом оружие. Потом деньги. Порядок именно такой. А не наоборот.

– А если воля есть, а оружия нет?

– Тогда воля найдёт оружие. Или сделает его. Или заставит кого-то другого отдать его нам.

Динеш посмотрел на него внимательно.

– Ты говоришь о коммунистах?

– Не только.

– Об американцах?

Рамешвар ничего не ответил. Просто взял свой стакан и сделал глоток. Чай уже почти остыл.

По переулку прошла женщина с корзиной на голове. В корзине лежали свежие листья бетеля. Она шла босиком, ступала мягко, почти бесшумно. За ней, в нескольких шагах, бежал мальчик лет шести с обручем из старой велосипедной шины. Обруч стучал по камням.

– Ты помнишь тридцатый год? – спросил Рамешвар, когда женщина скрылась за поворотом.

– Конечно.

– Тогда тоже говорили: британцы слишком сильны. Тогда тоже говорили: надо ждать. Тогда тоже говорили: рано. А в итоге что? Соляной поход. Сотни тысяч людей вышли к морю. И британцы ничего не смогли сделать. Потому что нельзя посадить в тюрьму весь народ.

– Но после этого они всё равно остались, – заметил Динеш.

– Остались. Но чувствуют себя уже не так уверенно. Каждый год уверенности становится меньше. Каждый год они понимают, что держаться становится тяжелее. А когда человеку тяжело держаться, он начинает делать ошибки. И мы будем рядом, когда эти ошибки случатся.

Динеш наклонился, подобрал с земли маленький камешек и стал катать его между пальцами.

– А если ошибок не будет? Если они решат просто затянуть гайки ещё сильнее? Ввести новые законы. Увеличить гарнизоны. Запретить собрания больше десяти человек. Расстрелять первых же, кто выйдет на улицу с лозунгами.

Рамешвар откинулся назад, опёрся спиной о косяк двери.

– Тогда мы сделаем то, что делали всегда, когда нас загоняли в угол. Уйдём в подполье. Станем невидимыми. Будем работать по ночам. Будем учить молодых. Будем собирать по крохам. Будем ждать момента. Потому что время теперь на нашей стороне. Не на их.

– Время? – Динеш поднял брови. – Время работает на тех, у кого есть армия, флот и телеграфные линии.

– Нет, – Рамешвар покачал головой. – Время работает на тех, у кого есть будущее. У них будущего нет. У них есть только прошлое. Великая империя, которой они очень гордятся. Но империя уже не может расти. Она может только удерживать то, что захватила. А удерживать становится всё дороже. Каждый год всё дороже. Каждый месяц всё дороже. И однажды цена станет неподъёмной.

Динеш молчал. Камешек в его пальцах перестал двигаться.

Где-то вдалеке, за несколько улиц, послышался гудок поезда. Долгий, протяжный звук добрался до переулка и затих.

– Ты слышал вчера, что говорят на базаре? – спросил Рамешвар, понизив голос.

– Что именно?

– Что в Мумбаи уже больше месяца не выгружают обычные товары. Вместо этого приходят ящики с надписью «автомобильные запчасти». Только никто не видел, чтобы эти запчасти куда-то увозили. Они остаются в порту. Под охраной. И каждый день охрану увеличивают.

Динеш нахмурился.

– Ты думаешь, это оружие?

– Я думаю, что они чего-то ждут. Чего-то большого. Может, в Европе. Может, в Китае. Может, здесь. Они чувствуют ветер. И пытаются укрепить окна перед бурей.

– А мы?

– А мы будем тем ветром.

Они замолчали. В переулке появился ещё один человек – старик в чёрной шапочке, с палкой в руке. Он прошёл мимо, почти не глядя на них, только коротко кивнул Рамешвару. Тот ответил таким же коротким кивком.

– Знаешь, что самое странное? – продолжил Рамешвар, когда старик скрылся. – Самое странное, что британцы сами всё это понимают. Они не глупцы. Они читают отчёты. Они видят цифры. Они знают, сколько стоит содержать сотни тысяч солдат в стране, где каждый второй житель уже не верит в их вечную власть. И всё равно остаются. Потому что уйти – значит признать, что всё было напрасно. А это для них хуже смерти.

Динеш наконец положил камешек на чарпой.

– Я не верю в красивые слова про волю народа и неизбежность. Я верю в людей, которые готовы взять винтовку. И в тех, кто готов дать им эту винтовку. Всё остальное – просто разговоры.

Рамешвар посмотрел на него спокойно.

– Тогда послушай меня внимательно. Винтовки уже есть. Не в огромных количествах. Не так, как у них. Но они есть. И их становится больше. Не через официальные каналы. Через другие пути. Через людей, которых никто не ждёт. Через порты, которые никто не охраняет так строго. Через границы, которые слишком длинные, чтобы перекрыть их полностью.

Динеш медленно поднял взгляд.

– Ты говоришь о…

– Я не говорю ничего конкретного, – перебил Рамешвар. – Я просто говорю, что помимо британцев существуют и другие силы. Силы, которым нравится мысль о том, что в сердце империи появится серьёзный очаг. Силы, у которых есть свои причины помогать нам. И эти силы уже начали действовать. Осторожно. Медленно. Но начали.

Динеш откинулся назад. Несколько секунд он смотрел на ветви нима над головой.

– Если это правда… – начал он.

– Это правда, – тихо сказал Рамешвар.

– Тогда весна действительно может стать началом.

– Не началом конца. Началом настоящей борьбы. Той, после которой уже не будет пути назад.

По переулку прошла ещё одна женщина – молодая, с ребёнком на бедре. Ребёнок плакал. Женщина что-то ласково приговаривала, не останавливаясь.

Рамешвар взял остывший парат, отломил кусок и протянул Динешу.

– Ешь. День будет длинный.

Динеш принял хлеб. Откусил. Медленно прожевал.

– И всё-таки, – сказал он после паузы, – если мы ошибаемся… Если мы двинемся слишком рано…

– Тогда мы проиграем эту битву, – закончил Рамешвар. – Но не войну. Потому что война уже идёт. Мы просто решили в ней участвовать по-настоящему.

Солнце поднялось выше. Туман над Ямуной рассеялся. Переулок ожил: послышались голоса торговцев, стук тележек, крики детей.

Двое мужчин сидели молча ещё долго. Каждый думал о своём. Но оба знали одно и то же: весна уже не за горами. И что бы ни случилось дальше – обратного пути действительно не будет.

Глава 15

2 февраля 1938 года. Токио.

Вечер выдался неожиданно тёплым для начала февраля. Ветер с залива принёс влажный, почти весенний воздух, и многие прохожие расстегнули верхние пуговицы пальто. Уличные торговцы уже торговали горячими бататами и жареными каштанами.

Кэндзи вышел из редакции в двадцать минут седьмого. На этот раз он не делал лишних кругов и не проверял отражения в витринах. За последние полтора месяца ничего не повторялось: ни одиноких фигур в сером, ни слишком внимательных взглядов в ресторанах, ни знакомых силуэтов на противоположной стороне улицы. Жизнь вернулась в привычное русло – или, точнее, в то подобие привычного русла, которое осталось после декабря.

Встреча была назначена в «Кагэцу» – небольшом двухэтажном заведении в переулке за Синбаси. Это было не ресторан и не забегаловка, а нечто среднее: заведение, где чисто, недорого, тихо. На первом этаже – длинная стойка и шесть столиков, на втором – четыре отдельных кабинки, отделённых друг от друга тонкими деревянными перегородками. Свет ламп под абажурами из рисовой бумаги был мягким, желтоватым и не резал глаза.

Кэндзи поднялся по узкой лестнице, постучал в косяк открытой двери. Фумио Китамура уже сидел в дальней кабинке, ближе к окну. На столе стояла бутылка тёплого сакэ и две чашечки, рядом стояла плоская тарелка с тремя видами закусок: тонкие ломтики камабоко, маринованный дайкон с крошечными кусочками красного перца и маленькие шарики из измельчённой рыбы в соусе мисо.

Фумио был чуть старше Кэндзи – ему было сорок два или сорок три. Круглое лицо, коротко стриженные волосы, очки в толстой роговой оправе, которые он постоянно сдвигал на переносицу указательным пальцем. Сегодня на нём был тёмно-синий костюм и галстук в мелкую диагональную полоску – он старался выглядеть представительно, хотя костюм уже протирался на локтях.

– Добрый вечер, Ямада-сан, – Фумио привстал, слегка поклонился. – Я заказал тёплое сакэ «Дайгиндзё» из Хёго. Говорят, в этом году рис был особенно хорош.

– Добрый вечер. Спасибо, что подождали.

Кэндзи сел напротив, стянул перчатки, положил их рядом с собой. В кабинке было тепло, пахло древесиной и чуть заметно – жареными водорослями из соседней комнаты.

Они чокнулись. Сакэ оказалось действительно мягким, с долгим послевкусием, в котором угадывались нотки дыни и молодой травы.

За окном шёл редкий, почти незаметный дождь. Капли скользили по стеклу медленно, не оставляя длинных следов. На противоположной стороне улицы горели вывески двух маленьких баров и одного фотоателье. Время от времени проходили люди под зонтами, их силуэты размазывались в жёлтом свете фонарей.

Некоторое время говорили о мелочах: о новом трамвайном маршруте, который наконец-то пустили через Хондзё; о том, что в «Мицукоси» теперь продают настоящие французские духи – по карточкам, конечно, и по очень высокой цене; о том, как изменились цены на газетную бумагу за январь – поднялись ещё на семь процентов.

Потом Фумио аккуратно поставил чашечку на стол и посмотрел на Кэндзи прямо, без улыбки.

– У меня к вам разговор, Ямада-сан. Не совсем обычный.

Кэндзи кивнул, показывая, что слушает.

– Мой младший брат, Ёсио… Вы, наверное, помните, он работает в Министерстве печати и информации. Не на самом верху, конечно. Начальник сектора контроля периодики третьего отдела. Довольно средняя должность. Но в последнее время он стал получать документы, которые раньше проходили мимо него.

Фумио замолчал, словно проверяя, стоит ли продолжать. Кэндзи тоже молчал – не торопил.

– В конце января, – продолжил Фумио чуть тише, – всем начальникам секторов разослали циркуляр. Неофициальный, но очень жёсткий. В нём сказано, что с февраля месяца статьи, касающиеся внутренней и внешней политики, должны быть выдержаны исключительно в духе поддержки текущего курса правительства. Без намёков, без оговорок, без «с другой стороны». Особо подчёркнуто: премьер-министр должен упоминаться только в положительном ключе. Положительные эпитеты приветствуются. Критика – даже самая мягкая и завуалированная – считается недопустимой.

Кэндзи медленно повернул чашечку в руках. Фарфор был тёплым.

– И что будет, если газета не сможет… выдержать этот дух поддержки?

Фумио вздохнул, почти беззвучно.

– Сначала будет просто предупреждение. Потом – ограничение тиража. Потом уже изъятие лицензии на три месяца. А если после этого не последует исправления, то закрытие. Полное. С формулировкой «за систематическое искажение государственной линии».

В соседней кабинке кто-то громко рассмеялся – видимо, компания из трёх человек отмечала повышение или удачную сделку. Смех быстро стих.

– Ёсио сказал мне это неофициально, – продолжил Фумио. – Попросил передать тем, кому я доверяю. Он… он очень боится. Говорит, что в министерстве уже составляют списки. Те, кого будут «убеждать» первыми.

Кэндзи отпил ещё немного сакэ. Вкус показался чуть более горьковатым.

– А как именно «убеждать»? – спросил он спокойно.

– По-разному. Кому-то предложат перейти на другую работу – в пресс-службу какого-нибудь министерства, с хорошим жалованьем. Кому-то напомнят о старых долгах. Кому-то покажут фотографии жены с детьми на прогулке. Ничего такого, что можно отнести в суд. Просто напоминание, что государство знает, где живут близкие.

Официантка – молодая девушка в тёмно-синем кимоно – вошла без стука, поставила на стол поднос: горячее тофу в маленьком глиняном горшочке, политое соевым соусом и посыпанное зелёным луком, и тарелку с тонко нарезанным фугу-сашими. Рыба была нарезана так искусно, что каждый лепесток просвечивался. Кэндзи подумал, что в «Кагэцу» явно работает хороший мастер.

Они подождали, пока девушка выйдет.

– Вашей газете, «Асахи», наверное, ещё ничего не говорили, – сказал Фумио. – Вы слишком крупные. С вами будут действовать осторожнее. Сначала через посредников. Потом, если не поможет, – через финансовые рычаги.

– А ваша газета? – спросил Кэндзи.

Фумио слабо улыбнулся.

– Мы уже получили первое письмо. Пока вежливое. Просят «усилить патриотическое воспитание читателей» и «более активно освещать достижения национальной политики». Подпись – помощник начальника департамента. Но все понимают, от кого это идёт.

Кэндзи взял палочками кусочек тофу.

– И что вы собираетесь делать?

Фумио долго молчал. Потом ответил тихо, почти шёпотом:

– То же, что и все. Писать то, что можно. Не писать то, что нельзя. А если совсем прижмёт… – он пожал плечами, – останется только похвалить премьера за мудрое руководство и промышленный подъём. Иначе через два месяца мы будем продавать помещение.

За окном дождь усилился. Капли стали крупнее. На улице появился велосипедист в длинном плаще, звонко проехал по лужам и скрылся за углом.

– Знаете, Ямада-сан, – вдруг сказал Фумио, – я иногда думаю: а ведь мы сами всё это строили. Годами. Статья за статьёй, заметка за заметкой. Сначала осторожно, потом это стало привычным. «Великая миссия», «священная война», «обновление Азии». Мы приучали читателей к этим словам. А теперь сами за это расплачиваемся.

Кэндзи ничего не ответил. Он ел медленно, стараясь чувствовать вкус каждого кусочка. Фугу было нарезано идеально – почти прозрачные лепестки таяли на языке, оставляя лишь лёгкое покалывание на кончиках губ.

– Вы ведь тоже… – начал Фумио и замолчал, словно испугался собственных слов.

– Я тоже пишу, – спокойно закончил за него Кэндзи. – Иногда мне удаётся сказать чуть больше, чем можно. Иногда – чуть меньше. Пока получается держаться посередине.

– А если не получится?

Кэндзи посмотрел на Фумио.

– Тогда придётся выбирать. Или писать только то, что разрешено. Или не писать вообще.

Фумио опустил взгляд на стол. Пальцы его лежали на краю чашечки, но не поднимали её.

– Я боюсь, – сказал он тихо. – Не за тираж. Не за газету. За Ёсио. Он хороший человек. Слишком хороший для той работы, которую ему дали. И я боюсь, что однажды он придёт домой и скажет: «Сегодня я подписал ещё один список».

В кабинке стало совсем тихо.

Кэндзи разлил остатки сакэ по чашечкам. Бутылка была почти пустой.

– Спасибо, что рассказали, Китамура-сан, – сказал он. – Я услышал. И запомню.

Фумио кивнул. На лице его было облегчение – небольшое, но заметное.

Они допили сакэ молча. Потом заказали ещё одну маленькую бутылку – уже холодную, чтобы закончить вечер по-другому. К холодному сакэ принесли сушёные кальмары и маленькую миску солёных бобов эдамамэ.

Разговор перешёл на нейтральные темы. Когда часы показали без четверти одиннадцать, они расплатились. Кэндзи хотел заплатить за двоих, но Фумио настоял, чтобы счёт разделили поровну.

На улице дождь уже почти прекратился. Они пожали друг другу руки у выхода из переулка.

– Берегите себя, Ямада-сан, – сказал Фумио.

– И вы себя берегите.

Фумио повернул направо, к станции Синбаси. Кэндзи постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед. Потом пошёл в противоположную сторону – к набережной.

Кэндзи сунул руки в карманы пальто и пошёл вдоль реки. В воде отражались огни, дрожали, ломались, собирались снова. Он не оглядывался. Знал, что сегодня за ним никто не идёт.

Но ощущение, что за ним всё равно наблюдают – уже не человек, а нечто гораздо большее и безликое, – это ощущение никуда не делось.

И, похоже, теперь не исчезнет никогда.

* * *

4 февраля 1938 года.

В редакции «Асахи» к семи часам вечера, помимо Кэндзи, оставалось всего трое сотрудников. Двое наборщиков заканчивали последнюю полосу, третий – корректор Мацуда – дописывал красным карандашом пометки на гранках утреннего выпуска. В большей части здания свет уже был выключен.

Кэндзи как раз укладывал в портфель блокнот, вчерашний номер с правками и пару сложенных листов с заметками о новом налоге на рис, когда телефон на столе коротко звякнул.

Он посмотрел на аппарат почти с удивлением. После шести телефон почти никогда не звонил.

Кэндзи не ждал звонка, но всё же поднял трубку.

– Ямада слушает.

На том конце помолчали несколько секунд, словно человек собирался с мыслями.

– Добрый вечер, Ямада-сан. Прошу прощения, что звоню так поздно. Дела… сами понимаете. Это Хаяси из Министерства печати и информации. Третий отдел.

– Добрый вечер, – ответил Кэндзи.

– Я хотел бы попросить вас о короткой встрече. Буквально на двадцать – двадцать пять минут. Ничего особо серьёзного. Есть несколько моментов, которые нам лучше обсудить лично, а не через официальные письма.

Кэндзи молчал, держа трубку у уха.

– Рядом с вашей редакцией, на углу Хатиман-дори и третьего переулка, есть небольшое заведение «У Танаки». Знаете такое?

– Знаю.

– Если вам удобно, я буду там через четверть часа. Столик в глубине, у правой стены. Я один.

– Хорошо, – сказал Кэндзи. – Через пятнадцать минут.

Он положил трубку, не дожидаясь дальнейших слов.

Кэндзи надел пальто, погасил настольную лампу и вышел, кивнув Мацуде. Тот поднял руку в ответ.

На улице было холоднее, чем утром. Ветер сменил направление, теперь тянуло с севера. Кэндзи засунул руки в карманы и пошёл вниз по переулку.

«У Танаки» располагалось в полуподвальном помещении. Спуск состоял из восьми узких ступенек, покрытых потемневшим деревом. Над входом висела одна лампочка в жестяном абажуре и вывеска из трёх иероглифов, написанных чёрной тушью. Внутри пахло жареной рыбой и соевым соусом.

В зале было пусто, если не считать старика за стойкой и одного посетителя в дальнем углу.

Мужчина сидел именно там, где обещал – у правой стены, за столиком на двоих. Лет сорока пяти – сорока семи, очень аккуратная стрижка, тёмно-серый костюм, белая рубашка, галстук цвета спелой сливы. На столе стояла маленькая бутылка пива «Кирин». Рядом лежала сложенная газета – свежий номер «Асахи» за сегодняшний день.

Когда Кэндзи подошёл, мужчина поднялся.

– Хаяси Тадаси, – представился он, слегка поклонившись. – Очень благодарен, что нашли время встретиться.

Кэндзи ответил коротким поклоном и сел напротив.

Старик Танака принёс вторую бутылку пива и два чистых бокала, поставил всё молча и сразу ушёл за стойку.

Хаяси разлил пиво по стопкам. Пена поднялась на пару сантиметров и остановилась.

– Я не буду ходить вокруг да около, Ямада-сан. Вы человек занятой, я тоже. Поэтому сразу к сути.