Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц)

Он сделал маленький глоток и поставил бокал на стол.

– «Асахи» – крупнейшая газета империи. Это не преувеличение, это факт. Её читают в Токио, в Осаке, в Кобэ, в деревнях Кюсю и на Хоккайдо. Когда человек открывает ваш утренний выпуск, он доверяет тому, что видит на первой полосе. Это огромная ответственность. И одновременно – огромная возможность.

Кэндзи слушал, не кивая и не отводя взгляд.

– Последние месяцы ваша газета стала ещё сильнее, – продолжил Хаяси. – Материалы горячие, заголовки выразительнее, подача увереннее. Многие в министерстве это отмечают. И не только отмечают. Премьер-министр Накамура лично говорил о вас в очень хорошем ключе. Несколько раз.

Он сделал паузу, словно хотел оценить реакцию собеседника.

– Но вы сами понимаете, какое сейчас время.

Кэндзи взял бокал, отпил. Пиво было холодным и чуть горьковатым.

– Понимаю, – ответил он спокойно.

Хаяси засмеялся – негромко, дружелюбно.

– Тогда я скажу вам прямо. Нам нужно, чтобы в ближайшие месяцы – и, вероятно, дальше – все материалы, касающиеся внутренней политики, внешней политики, военной реформы и вообще всего, что связано с курсом правительства, были выдержаны в одном ключе. Только поддержка. Только позитивная оценка. Без полутонов, без «однако», без «в то же время».

Он слегка развёл руками, будто показывая, что ничего необычного в этом нет.

– Премьер-министр должен упоминаться исключительно с положительными характеристиками. «Мудрое руководство», «решительные действия», «забота о благе нации» – такие формулировки приветствуются. Всё остальное… лучше оставить за рамками.

Кэндзи снова отпил пива и поставил бокал на стол.

– То есть вы хотите, чтобы я писал только хорошее.

Хаяси посмотрел ему прямо в глаза. Улыбка осталась, но стала чуть более официальной.

– Да. Именно так. Только хорошее.

На несколько секунд в зале повисла тишина. За стойкой Танака протирал стакан, делая вид, что совершенно не прислушивается.

– Намёков тоже быть не должно, – добавил Хаяси тише. – Даже самых тонких. Читатель не должен додумывать, что хотел сказать журналист. Он должен получать готовый вывод.

Кэндзи кивнул.

– Ясно.

Хаяси наклонился чуть ближе, но не настолько, чтобы это выглядело давлением.

– Я не собираюсь угрожать, Ямада-сан. Это было бы глупо и некрасиво. Вы слишком значимая фигура, чтобы с вами разговаривать подобным образом. Мы просто хотим, чтобы вы знали: сейчас не время для экспериментов. Страна проходит очень важный этап. От того, как будет сформировано общественное мнение в ближайшие полгода, зависит многое. Очень многое.

Он снова откинулся на спинку стула.

– Вы ведь не собираетесь воевать с ветряными мельницами?

Кэндзи посмотрел на него спокойно, почти без эмоций.

– Нет. Не собираюсь.

Хаяси выдохнул. Напряжение, которое он до этого момента держал в плечах, слегка ослабло.

– Я очень рад это слышать.

Он поднял бокал.

– Давайте выпьем за взаимопонимание!

Кэндзи тоже поднял свой. Они чокнулись.

Допив пиво, Хаяси достал из внутреннего кармана пиджака визитную карточку. Самую обычную, белую, с чёрной печатью министерства и его именем.

– Если вдруг возникнут вопросы… или понадобится что-то уточнить заранее… звоните в любое время. Я всегда на связи.

Кэндзи взял карточку двумя пальцами, кивнул.

– Благодарю.

Хаяси встал первым. Достал бумажник, положил на стол две монеты за пиво.

– Позвольте мне вас угостить. Это меньшее, что я могу сделать за то, что вы пришли.

Кэндзи не стал спорить.

Они вышли вместе. На улице уже почти стемнело. Фонари горели тускло, отбрасывая длинные тени на асфальт.

Хаяси остановился у выхода из переулка.

– Ещё раз спасибо, Ямада-сан. Спокойного вам вечера.

– И вам спокойного вечера.

Мужчина повернул налево, в сторону станции. Кэндзи постоял ещё несколько секунд, глядя ему вслед, потом пошёл в противоположную сторону – к своей обычной дороге через мост.

Он не торопился. Шаги были размеренными, дыхание ровным.

В голове крутилась только одна мысль, спокойная и ясная:

Теперь уже всё официально. Они решили не тянуть, не запугивать слежкой, а открыто предупредили, что черту лучше не переходить. Он давно этого ждал.

Глава 16

5 февраля 1938 года. Берлин.

Морозы стояли в районе восьми – десяти градусов, снег лежал ровным слоем, не превращаясь в грязную кашу под ногами. Днём солнце иногда пробивалось сквозь серую пелену, отражаясь от крыш и окон, а к вечеру снова становилось сумрачно и тихо. Уличные фонари зажигались рано, их свет падал на тротуары длинными жёлтыми полосами.

Ханс фон Зейдлиц вышел из такси у пересечения Ортенауэрштрассе и Кантштрассе в Шарлоттенбурге. Здесь, в западной части города, жизнь текла спокойнее, чем в старом центре или в рабочих кварталах. Он поправил шарф, вдохнул холодный воздух и направился к знакомому заведению – «Zum Goldenen Hahn». Пивная была небольшой, но уютной, с отдельными кабинками, а хозяин заведения не задавал посетителям лишних вопросов.

Хансен уже ждал внутри. Он сидел в дальней кабинке, спиной к залу, перед ним стояла высокая пивная кружка и пепельница с недокуренной сигарой. На столе лежала сложенная газета «Berliner Tageblatt», но видно было, что её почти не читали – страницы оставались не мятыми.

Зейдлиц снял пальто, повесил его на крючок у входа в кабинку и сел напротив.

– Добрый вечер, герр полковник. Как отдыхается?

Хансен поднял взгляд, коротко улыбнулся уголком рта.

– Отдыхается… как сказать. Телом здесь, а мыслями – всё ещё на работе. Бывает, просыпаюсь ночью и уже думаю, какой сегодня шифр пришёл из Кабула.

Зейдлиц покачал головой.

– Тогда это не отпуск, а просто смена обстановки.

– Именно так и есть, – Хансен отпил пива. – Присаживайся. Я уже заказал. Здесь сегодня свежее пиво, только утром привезли.

Через пару минут официант принёс вторую большую кружку и тяжёлую деревянную доску с закусками: ломти чёрного хлеба с тонким слоем сливочного масла, маринованные огурцы, нарезанную кольцами копчёную колбасу, кусочки твёрдого сыра, несколько жареных картофельных оладий и маленькую миску с кислой капустой, приправленной тмином.

Зейдлиц взял вилку, попробовал колбасу.

– Неплохо. Домашняя?

– Да, хозяин сам коптит. Говорит, этот рецепт у него ещё от деда.

Они ели молча несколько минут. В зале за тонкой деревянной перегородкой звучали обычные вечерние голоса: кто-то обсуждал цены на уголь, кто-то рассказывал про новую модель автомобиля, двое пожилых мужчин спорили о шансах сборной на предстоящем чемпионате мира. Всё как всегда.

Хансен отодвинул пустую тарелку, на которой лежали только корки хлеба, и заговорил тише:

– Канарис совсем заработался. Я такого не видел даже в самые напряжённые месяцы тридцать шестого.

Зейдлиц поднял брови.

– Афганистан и Индия так его поглотили?

– Поглотили – мягко сказано. Геринг навалил на него столько, что адмирал спит по четыре часа в сутки, если вообще спит. Последние две недели он почти не выходит из кабинета. Люди говорят, что он даже кофе перестал пить – только воду и иногда коньяк под вечер.

– Известно что-то конкретное? Какие-то новые директивы?

Хансен покачал головой.

– Нет. Он стал очень скрытен. Даже со мной теперь говорит полуфразами. Раньше хотя бы намекал, куда ветер дует. А сейчас… молчит и смотрит так, будто уже решил, что никому доверять нельзя.

Зейдлиц медленно отпил пива, поставил кружку на стол.

– Это на него не похоже. Канарис всегда умел дозировать информацию. Но чтобы совсем закрыться…

– Вот именно. Поэтому я и думаю, что дело не только в работе. Там что-то ещё.

Официант принёс вторую порцию пива и добавил к закускам горячую тарелку с жареными нюрнбергскими колбасками и большой ложкой горчицы. Хансен поблагодарил кивком, подождал, пока тот уйдёт.

– Меня пока поставили на Западную Европу, говорят, что временно. А что у нас по востоку Европы? Польша, Чехословакия – как там дела? – спросил Зейдлиц, беря колбаску.

Хансен пожал плечами.

– Удивительно тихо. Слишком тихо для зимы тридцать восьмого. Ни новых требований по Данцигу, ни очередного демарша по Судетам. Словно кто-то нажал на паузу.

Зейдлиц кивнул.

– Я тоже заметил. В отделе уже шутят, что Геринг вдруг стал пацифистом. Неужели он действительно всё затормозил?

Хансен посмотрел на него долгим взглядом.

– Геринга трудно угадать. Он действует не по логике, которую мы привыкли понимать. Иногда мне кажется, что у него вообще своя логика, отдельная от всех остальных.

Он помолчал, покатал кружку между ладонями.

– И ещё одно подозрение у меня появилось. Довольно странное.

Зейдлиц замер с вилкой в руке.

– Какое?

– Мне кажется, что Геринг находится в довольно тесном контакте с кем-то из британцев. Но не с Иденом.

Зейдлиц положил вилку на край тарелки очень медленно.

– Простите… вы сейчас серьёзно?

– Настолько серьёзно, насколько могу быть в такой теме.

– То есть вы считаете, что рейхсканцлер ведёт какие-то переговоры за спиной у собственного министра иностранных дел?

Хансен развёл руками.

– Я ничего не утверждаю. Это только мысли. Но посмотри сам: Иден всё громче говорит о необходимости твёрдой линии против нас. В Лондоне его позиция укрепляется. А у нас вдруг – тишина по всем восточноевропейским направлениям. Ни провокаций, ни ультиматумов. Это не в духе Геринга.

Зейдлиц откинулся на спинку скамьи.

– Если это правда… то получается, что рейхсканцлер играет свою собственную игру. И возможно – против собственного правительства.

– Именно поэтому я и говорю осторожно. Доказательств у меня нет. Только наблюдения. Последние три месяца из британского посольства идёт необычно много неформальных контактов. Не через официальные каналы, а через посредников. Через банкиров, через промышленников, через людей, которые раньше никогда не пересекались с внешней политикой.

Зейдлиц взял сигарету из пачки, но зажигать не стал – просто вертел между пальцами.

– А Канарис знает?

– Думаю, подозревает. Поэтому и закрылся. Он слишком хорошо понимает, что если рейхсканцлер действительно ведёт параллельную линию – то головы полетят не только у дипломатов.

В кабинке стало совсем тихо. Из зала доносились приглушённые звуки: кто-то заказывал ещё пива, кто-то громко рассмеялся над чьей-то шуткой.

Хансен продолжил:

– Помнишь, как в октябре мы сидели в Кройцберге и обсуждали Афганистан? Тогда казалось, что это просто очередной каприз Геринга – отвлечь британцев, показать зубы на заднем дворе империи. А теперь я начинаю думать, что Афганистан и Индия были лишь ширмой. Или, точнее, платой за что-то другое.

– За что?

– Не знаю. Может, за молчаливое согласие Лондона не вмешиваться в ближайшие полгода-год в Центральной Европе. Может, за какие-то экономические договорённости. У Геринга всегда были хорошие отношения с английскими деловыми кругами ещё со времён четырёхлетнего плана.

Зейдлиц наконец зажёг сигарету, затянулся.

– Если это правда, то мы стоим на пороге очень странной ситуации. Рейхсканцлер, который сам себе создаёт противовес в лице собственной партии и армии.

– А может, он просто хочет выиграть время. Год-два спокойствия, чтобы закончить перевооружение. А потом… потом уже можно будет диктовать условия.

Зейдлиц выпустил дым в сторону.

– А если Иден узнает?

– Тогда будет большой скандал. Но я думаю, что Геринг это тоже понимает. Поэтому и действует через третьих лиц.

Они замолчали. Официант принёс ещё одну порцию закусок – на этот раз большую тарелку с айсбайном, кислой капустой, картофельным кнедлем и горчицей. Хансен поблагодарил, но к еде почти не притронулся.

– Знаешь, Зейдлиц… иногда мне кажется, что мы все стали пешками в игре, правил которой никто из нас не понимает до конца.

– А кто тогда игрок?

Хансен коротко усмехнулся.

– Вот это самый неприятный вопрос. И самый честный ответ – я не знаю.

Они просидели ещё около часа. Говорили уже о мелочах: о том, как подорожал уголь в этом году, о новых правилах выдачи бензина для частных автомобилей, о том, что в Шарлоттенбурге открыли ещё один кинотеатр с озвучиванием. К работе почти не возвращались.

Когда часы показывали половину одиннадцатого, Хансен посмотрел на часы и вздохнул.

– Пора. Завтра утром всё равно вставать рано. Отпуск или не отпуск…

Зейдлиц кивнул, допил пиво.

– Спасибо за вечер. И… будьте осторожны с такими мыслями, герр полковник. Они могут оказаться опаснее, чем кажется.

Хансен улыбнулся – впервые за вечер по-настоящему.

– Я всегда осторожен. Именно поэтому до сих пор жив.

Они расплатились. Хансен оставил щедрые чаевые. На улице было уже совсем темно, снег поскрипывал под ботинками. Они разошлись в разные стороны.

Зейдлиц шёл к остановке трамвая, засунув руки в карманы пальто. Он не поехал сюда на автомобиле, чтобы не привлекать внимания. В голове крутились слова Хансена. Афганистан. Индия. Тишина на востоке. Британцы. Геринг. И ощущение, что тридцать восьмой год может стать решающим.

* * *

6 февраля 1938 года. Берлин, Рейхсканцелярия.

В кабинете было душно от жара камина и тяжёлого табачного дыма. Геринг сидел в глубоком кресле у маленького стола в углу. На нём был расстёгнут китель, воротник белой рубашки был расстёгнут на две пуговицы. Между пальцами тлела толстая сигара, пепел которой он время от времени небрежно стряхивал прямо на зелёное сукно стола. Перед ним стояла уже наполовину пустая бутылка «Хеннесси» XO и одинокий бокал, в котором оставалось на два пальца тёмно-янтарной жидкости.

Дверь открылась без стука.

Полковник Ланге вошёл, снял фетровую шляпу, держа её обеими руками перед собой. На нём был тёмно-серый штатский костюм, который он носил, когда не хотел привлекать лишнего внимания.

Геринг поднял взгляд. Несколько секунд молча разглядывал вошедшего, потом кивнул в сторону второго кресла напротив.

– Садись, Ланге. Давно тебя не видел.

Полковник аккуратно положил шляпу на край стола и сел.

Геринг взял со стола второй бокал – чистый, тяжёлый, с широкими гранями – и плеснул в него коньяк. Движение было почти театральным. Жидкость плеснулась выше, чем следовало.

– Пей.

Ланге посмотрел на бокал, потом на рейхсканцлера.

– Благодарю, господин рейхсканцлер, но я…

– Пей, – повторил Геринг тем же ровным, но уже заметно более тяжёлым тоном. – Когда есть компания, то я не люблю пить один. Это портит настроение. А настроение у меня сегодня и без того не слишком праздничное.

Ланге взял бокал. Медленно поднёс к губам. Сделал глоток. Коньяк обжёг горло, но полковник даже не поморщился.

Геринг удовлетворённо кивнул и сам отпил из своего бокала. Потом глубоко затянулся сигарой и выпустил дым в сторону камина.

– Скажи мне, Ланге… как, по-твоему, ответят британцы, если в Индии вдруг вспыхнет настоящее вооружённое восстание?

Ланге поставил бокал на стол.

– Британцы располагают там значительными силами. Регулярные части, колониальная полиция, вспомогательные формирования из местных. Плюс флот, который всегда может перебросить подкрепления за три-четыре недели. Они подавят восставших. Скорее всего, жёстко, но эффективно.

Геринг улыбнулся.

– А если восставших будет очень много? Допустим – сотни тысяч. И все они вооружены. Не только старыми винтовками, а винтовками, пулемётами, даже несколькими артиллерийскими орудиями.

Ланге чуть наклонил голову.

– Даже в таком случае. Слаженная регулярная армия, имеющая чёткую цепь командования, связь, артиллерию, авиацию и железную дисциплину, в конечном итоге задавит любую толпу. Партизанские вожаки и местные предводители – это всё-таки не то же самое, что профессиональный генеральный штаб. Британцы умеют воевать. Они это делали уже не раз.

Геринг постучал пальцем по столу.

– Допустим. Но представь себе другую картину. Восстания одновременно в десятках крупных городов. Бомбей, Калькутта, Дели, Мадрас, Лахор… Везде баррикады, везде стрельба, везде перерезанные телеграфные линии и железные дороги. Даже самая лучшая армия не может находиться одновременно в тридцати местах.

Ланге помолчал, глядя на янтарные отблески в своём бокале.

– Конечно, это сильно усложнит задачу. Растянет силы. Потребует дополнительных дивизий из метрополии. Появятся большие жертвы среди гражданского населения, что вызовет возмущение и в самой Англии, и в доминионах. Пресса будет трубить об этом месяцами. Но в конечном счёте… восстание всё равно подавят. Британская империя слишком велика и слишком богата, чтобы позволить одной колонии вырваться из рук. Даже если для этого придётся пролить много крови.

Геринг снова улыбнулся – теперь уже шире.

– Вот именно. Много крови. А как это отразится на премьер-министре Идене?

Ланге поднял взгляд.

– Если всё затянется надолго – негативно. Очень негативно. Общество устанет от ежедневных сводок о погибших, от фотографий сожжённых бунгало, от криков в палате общин. Идену припомнят каждую ошибку, каждое промедление. Его рейтинг упадёт. Возможно, ему придётся уйти.

– А если всё закончится быстро?

– Тогда наоборот. Быстрая и решительная победа прибавит Идену популярности. Его будут называть твёрдой рукой империи. Консерваторы сплотятся вокруг него. Даже часть либералов похвалит за решительность. Внешнеполитический авторитет Британии только укрепится.

Геринг откинулся в кресле. Улыбка не сходила с его лица.

– Ладно, – произнёс он почти весело. – Очень хорошо.

Он потянулся к бутылке и плеснул в оба бокала уже не коньяк, а шотландский «Макаллан» 18-летней выдержки из другой бутылки, стоявшей чуть дальше. Запах стал более дымным, торфяным.

– Давай за здоровье Британской империи, – сказал он, поднимая бокал. – Пусть она живёт долго… и пусть ей иногда бывает очень тяжело.

Ланге молча чокнулся и выпил.

Геринг поставил пустой бокал и тут же потянулся за следующей бутылкой – бурбоном «Old Grand-Dad».

– А теперь вот это. Американская штука. Нравится мне их упрямство делать всё по-своему.

Он налил обоим. Бурбон пах ванилью, жжёным дубом и чем-то сладковато-горьким одновременно.

Они выпили.

Геринг закурил новую сигару, предварительно обрезав её серебряным ножичком. Щёлкнул зажигалкой. Дым поплыл к потолку медленными тяжёлыми кольцами.

– Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что вся мировая политика – это один большой бар. И все мы сидим за стойкой. Кто-то заказывает коньяк, кто-то виски, кто-то пиво. А кто-то пытается пить воду и делает вид, что ему это нравится. Но рано или поздно всем приходится выпить то, что нальют.

Ланге слегка улыбнулся – впервые за вечер.

– Возможно, господин рейхсканцлер. Только вот бармен очень любит менять цены посреди вечера, особенно когда клиент уже изрядно пьян.

Геринг расхохотался. Смех был громким, раскатистым, но быстро перешёл в кашель. Он отхлебнул бурбона, чтобы прогнать першение.

– Именно! Именно! И никогда не знаешь, сколько он запросит за следующий стакан.

Они помолчали. В камине тихо потрескивали дрова.

Геринг вдруг нажал большую бронзовую кнопку звонка на краю стола.

Через минуту вошёл седой слуга в тёмно-сером сюртуке.

– Принесите закусок. Много. Всё, что есть. Колбасы жареные, сосиски, ветчину, копчёную грудинку, сыр – самый лучший, который найдёте. Хлеб ржаной, чёрный, белый – всё равно. Солёные огурцы, капусту квашеную, горчицу баварскую. И ещё пива – «Патценштайнер», холодное, не меньше шести больших кружек. Быстро.

– Будет исполнено, господин рейхсканцлер.

Слуга вышел так же быстро, как и появился.

Геринг повернулся к Ланге.

– Останешься. Будем пить и разговаривать. Давно я ни с кем по-человечески не говорил. Всё приказы, доклады, цифры, карты… А мне иногда просто нужно посидеть, выпить и поговорить о том, как устроен этот проклятый мир.

Ланге кивнул, без лишних слов.

– Как прикажете, господин рейхсканцлер.

Геринг снова налил бурбона. На этот раз порции были уже совсем щедрыми.

– А теперь расскажи мне… что говорят в кулуарах Абвера о японцах? Только честно. Без этой вашей обычной осторожной канцелярщины.

Ланге отпил, поставил бокал.

– Говорят, что они готовятся к чему-то. И что они совершенно не собираются согласовывать свои планы с нами. Дружественные отношения – да. Но союзники, которые делятся замыслами? Нет. Они считают, что мы им нужны ровно настолько, насколько они нужны нам. Не больше. А сейчас заинтересованности друг в друге у нас нет.

Геринг фыркнул.

– Вот именно. Они нам не нужны.

Они выпили ещё.

Вскоре слуга вернулся с двумя большими подносами. На них громоздились тарелки: жирные жареные колбаски, покрытые коричневой корочкой, горы тонко нарезанной копчёной грудинки, пирамиды сыра, миски с квашеной капустой, огурцы размером почти с ладонь, несколько сортов горчицы в маленьких фарфоровых горшочках. Запотевшие литровые кружки пива стояли отдельным рядом.

Геринг жестом показал поставить всё на приставной столик у камина.

– Оставь. И закрой дверь. Меня нет. Ни для кого.

Слуга поклонился и вышел.

Геринг взял вилку, наколол кусок колбасы, обмакнул в горчицу и отправил в рот. Прожевал с явным удовольствием.

– Ешь, Ланге. А то я один тут как свинья на ярмарке.

Полковник взял кусок хлеба, положил на него грудинку, добавил горчицы. Откусил. Запил пивом.

Геринг смотрел на него с добродушной усмешкой.

– Видишь? Уже лучше. Ещё немного – и ты перестанешь быть похожим на человека, который пришёл сообщить о казни.

Ланге слабо улыбнулся в ответ.

Они ели и пили. Разговор протекал медленно, без спешки. О японцах, об американцах, о том, сколько ещё Франция сможет делать вид, что у неё есть армия, о том, как быстро меняются настроения в Лондоне, когда начинают приходить гробы из далёких колоний.

Геринг то и дело подливал – то бурбон, то виски, то возвращался к коньяку. Ланге пил. Не так много, как хозяин кабинета, но достаточно, чтобы поддерживать компанию.

За окнами уже совсем стемнело. Геринг откинулся в кресле, держа в руке новую сигару.

– Знаешь, Ланге… иногда мне кажется, что мы все играем в одну большую игру. И никто из нас до конца не понимает правил. Но правила то всё равно есть. И кто-то их знает лучше других.

Ланге посмотрел на рейхсканцлера долгим взглядом.

– Возможно. Только вот тот, кто думает, что знает правила лучше всех… чаще всего первым и проигрывает.

Геринг расхохотался снова – громко, от души.

– Вот за это я тебя и держу, полковник. За то, что ты иногда говоришь вещи, за которые других давно бы уже…

Он не закончил фразу. Просто махнул рукой и налил ещё бурбона.

Они чокнулись. Старый камин потрескивал. Сигара медленно догорала.

А за окнами февраль 1938 года шёл своим чередом.