Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц)

Бенеш смотрел на посла не мигая.

– «Всё, чтобы опасность не реализовалась», – повторил он тихо, словно пробуя фразу на вкус. – А если она всё-таки реализуется? Если через Судеты пройдут дивизии вермахта? Если Прагу начнут бомбить «Хейнкели»? Что тогда? Будет ли британская армия, флот, авиация участвовать в защите Чехословакии? Будет ли объявлена война Германии?

Ньютон чуть повернул голову, будто прислушиваясь к чему-то за пределами комнаты.

– Вопрос войны – это вопрос, который может решить только парламент и кабинет. Но я могу вас заверить: Лондон относится к обязательствам Франции и к безопасности Чехословакии с величайшей серьёзностью. Мы не допустим, чтобы события развивались по самому плохому сценарию. Для этого и существуют дипломатия, переговоры, гарантии великих держав.

Бенеш откинулся на спинку кресла. На его лице не появилось ни тени улыбки.

– Ясно, – произнёс он. – Значит, Британия сделает всё, что в её силах… дипломатическими средствами.

– Именно так, – кивнул Ньютон. – И я надеюсь, что эти средства окажутся достаточными.

Они помолчали. Посол допил кофе, поставил чашку и поднялся.

– Благодарю вас за откровенную беседу, господин президент. Я немедленно передам в Лондон содержание нашего разговора.

– Передайте также, – сказал Бенеш, не вставая, – что Чехословакия рассчитывает не только на слова. Но и на дела. Когда придёт время.

Ньютон снова слегка поклонился.

– Будьте уверены, в Лондоне это понимают.

Он вышел.

В кабинете наступила тишина. Бенеш достал из коробки новую сигарету, чиркнул спичкой, затянулся. Дым медленно поднимался к потолку.

Через три минуты дверь снова открылась. На этот раз вошёл Яромир Кржиж, один из ближайших помощников президента по внешнеполитическим вопросам. Высокий, худощавый, в строгом сером костюме. На лацкане был маленький значок чехословацкого льва.

– Господин президент?

Бенеш кивнул в сторону кресла, которое только что освободил британский посол.

– Садись, Яромир.

Кржиж сел. Положил руки на колени. Он ждал.

Бенеш сделал ещё одну затяжку, потом положил сигарету в пепельницу.

– Ну и, ты всё слышал? – спросил он. – Каково твоё впечатление?

– Ньютон говорил ровно то, что от него и ожидалось, – ответил Кржиж. – Ни одного конкретного слова. Ни одной цифры. Только «всё в наших силах», «величайшая серьёзность» и «не допустим». Классический британский туман.

Бенеш кивнул.

– А ты как считаешь? На них можно рассчитывать?

Кржиж помолчал, подбирая слова.

– Нет, господин президент. На них нельзя рассчитывать. Они будут говорить красиво. Они будут устраивать совещания. Они будут писать ноты. Они даже могут пригрозить Германии какими-нибудь санкциями. Но когда дело дойдёт до отправки хотя бы одного британского батальона на континент – они начнут искать причины, почему это сейчас нецелесообразно. Французы, возможно, ещё станут колебаться дольше. Но без британцев они тоже не двинутся. А британцы… они будут защищать мир. То есть – статус-кво до тех пор, пока Геринг не начнёт требовать слишком многого. А потом они начнут торговаться. И каждый раз будут отдавать чуть больше, чем обещали в прошлый раз. Главное для них чтобы не было большой войны. Всё остальное – это предмет торга.

Бенеш смотрел на карту Европы, лежавшую на столе. Чёрная линия границы Чехословакии выглядела на ней очень тонкой по сравнению с огромным серым пятном рейха.

– Значит, мы остаёмся одни, – произнёс он.

– Почти одни, – поправил Кржиж. – Есть ещё Франция. Есть договор. Есть армия. Есть укрепления. Есть тридцать пять дивизий в полной готовности. Есть авиация. Есть заводы Шкоды. Есть золото в подвалах Национального банка. И есть население, которое пока ещё верит, что республика будет защищаться.

– Пока ещё верит, – повторил Бенеш. – Хорошая формулировка.

Он встал, подошёл к шкафу, достал бутылку сливовицы и два небольших стакана. Налил по две трети.

– Выпьем за то, чтобы «пока ещё» длилось как можно дольше.

Они чокнулись. Стекло звякнуло.

– А что дальше? – спросил Кржиж после первого глотка.

Бенеш вернулся за стол.

– Дальше мы будем делать то, что делали всегда. Держать армию в состоянии полной боеготовности. Укреплять линию Бенеша. Покупать новейшие самолёты. Давать понять Генлейну, что мы не позволим проводить плебисцит под дулом пистолета. И одновременно улыбаться в Берлине, кланяться в Лондоне, кивать в Париже. Потому что другого выхода нет.

– А если они всё-таки решат?

– Тогда мы будем драться, – ответил Бенеш спокойно.

Он посмотрел на помощника.

– Я не питаю иллюзий, Яромир. Ни по поводу Геринга, ни по поводу Идена. Но я точно знаю одну вещь: если мы сами не будем защищать свою страну, никто за нас этого не сделает. Никто.

Кржиж допил сливовицу и поставил стакан на стол.

– Тогда, господин президент, нам нужно готовиться к самому худшему. И делать это быстро.

Бенеш кивнул.

– Именно. Собери завтра в девять утра совещание с генералами Крейчи и Гусаком. Я хочу видеть полный отчёт: сколько боеприпасов, сколько горючего, сколько исправных орудий, сколько самолётов могут подняться в воздух в течение первых сорока восьми часов. И главное – сколько времени нам понадобится, чтобы мобилизовать все тридцать пять дивизий. Без розовых очков. Без приукрашиваний.

– Будет сделано.

Кржиж поднялся. Уже у двери он обернулся.

– Господин президент… вы верите, что мы можем выстоять?

Бенеш долго смотрел на карту, потом перевёл взгляд на помощника.

– Я верю, что мы обязаны попытаться. Всё остальное – уже не наша забота.

Кржиж кивнул и вышел.

Бенеш остался один. Он снова взял сигарету, закурил, выпустил дым в сторону лампы. Потом потянулся к телефону и попросил соединить его с министром иностранных дел Крофтой.

– Камилл? Это я. Да, прямо сейчас. Нужно обсудить, что мы можем предложить британцам и французам в качестве следующего шага. Что-то такое, за что они могли бы зацепиться… хотя бы на несколько месяцев.

Он положил трубку. В кабинете было тихо. Только часы на стене отсчитывали секунды.

Бенеш смотрел на карту ещё долго. Потом взял ручку и начал писать. Это была инструкция генеральному штабу.

Глава 10

16 января 1938 года. Москва. Кремль.

Сергей сидел за столом в полумраке. Настольная лампа горела, но свет её казался сегодня особенно бледным. Трубка в руке давно потухла, однако он всё равно держал её во рту, медленно поворачивая мундштук между зубами.

На столе перед ним лежали четыре тонкие папки разного цвета. Он открыл первую – Испания.

Последняя радиограмма из Валенсии пришла позавчера ночью. Республиканский фронт у Теруэля окончательно рассыпался. Не потому, что кто-то кого-то разбил в открытом бою, – просто кончились снаряды. Кончились патроны к винтовкам. Кончился бензин для грузовиков.

Франко тоже не наступал. Итальянцы вывезли почти всю свою авиацию ещё в декабре. Немецкий легион «Кондор» сократили до символического присутствия – несколько десятков человек, которые больше фотографировались для прессы, чем летали. Обе армии просто смотрели друг на друга через линию фронта, как два истощённых боксёра, которые уже не могут поднять кулаки, но боятся упасть первыми.

По самым свежим данным, Франко вчера вечером вылетел из Саламанки в Лиссабон. Официально – «на консультации». Неофициально же все понимали: всё кончено. Салазар уже подготовил для него дом в Кашкайше. Вино, книги, гольф по утрам и полная политическая тишина до конца дней.

Республиканцы тоже не задержатся. Из тех, кто ещё вчера кричал о «последнем и решительном бое», сегодня осталось меньше трети. Остальные либо уже в Мексике, либо пакуют чемоданы в Одессе. Последний большой пароход под советским флагом ждёт в Картахене разрешения на выход – его дадут в ближайшие сорок восемь часов.

А на руинах республики Лондон и Вашингтон аккуратно, почти нежно, подводят к власти Хосе Марию Хиль-Роблеса. Человек без особой харизмы, без ярких речей, без фанатичных глаз. Зато – католик, антикоммунист, сторонник порядка и противник крайностей. Идеальный переходный администратор для тех, кто хочет, чтобы на Пиренеях наступила скучная, предсказуемая, умеренно правая реставрация.

Сергей медленно провёл пальцем по пустой теперь строке на карте, где ещё год назад было написано «Теруэль – удерживать любой ценой».

– Всё. Испания вышла из игры, – произнёс он вслух.

Вторая папка – Центральная Европа.

Здесь всё выглядело обманчиво тихо.

Геринг не двинулся ни на Австрию, ни на Судеты, ни на Мемель. Разведка фиксировала только обычную рутину: учения, передислокации внутри рейха, инспекционные поездки. Ни одного нового корпуса на австрийской границе. Ни одной свежей дивизии у чехословацкой. Даже пропагандистская машина сбавила обороты – последние две недели «Фёлькишер Беобахтер» больше писала о зимнем отдыхе в Гармиш-Партенкирхене, чем о «немецких братьях за границей».

Почему?

Сергей достал из бокового кармана сложенный вчетверо листок – перевод последней беседы германского посла в Лондоне с Энтони Иденом. Разговор состоялся одиннадцатого января. Длился два часа семнадцать минут.

Ключевые фразы, обведённые красным:

«Рейх не заинтересован в военном решении австрийского и чехословацкого вопросов в ближайшие двенадцать–восемнадцать месяцев».

«Германская сторона готова обсуждать формулу экономического сотрудничества в Дунайском бассейне при условии невмешательства Лондона в германо-австрийские отношения».

«Вопрос Судет может быть решён путём референдума под международным контролем – при гарантии ненападения с обеих сторон».

Иден отвечал вяло, но не отвергал. Главное – не было ни одного слова о военном ответе. Ни намёка на мобилизацию. Ни угрозы ввести флот в Балтику.

Сергей отложил листок.

Геринг ведёт двойную игру. В Европе – пауза. В Азии – активность. Афганистан, племена Северо-Западной границы, оружие, радиостанции, деньги. Зачем?

Геринг может готовить большой торг. Не просто локальные провокации в Индии, а нечто большее. Сделку века. «Вы отдаёте нам свободу рук в Восточной Европе – мы прекращаем поддержку мятежей в вашей жемчужине короны и даже помогаем вам их задавить».

Если это так, то ближайшие месяцы станут временем самых интенсивных закулисных переговоров с давних времён.

Третья папка – Британия.

Здесь всё двигалось быстрее, чем хотелось бы.

Шансы Черчилля прийти к власти к концу 1938 года разведка оценивала уже в 38–42%. Ещё месяц назад было 32.

Финансирование шло мощными волнами. Рокфеллеры – через подставные компании в Канаде. Барух – через старых друзей в Сити. Часть британских магнатов, особенно те, кто связан с тяжёлой промышленностью и судостроением, тоже начали делать крупные переводы на счета «группы поддержки национальной обороны».

Иден слабел с каждым днём. Черчилль же говорил громко. Публично. Часто. И – что самое опасное – его слова сейчас находили отклик даже у части консерваторов, которые ещё полгода назад считали его опасным авантюристом.

Сергей понимал: если Черчилль придёт к власти – это будет означать резкий поворот к жёсткой конфронтации и антикоммунистической линии уже в 1938–1939 годах.

Четвёртая папка – Азия.

Япония вела себя идеально… слишком идеально.

Накамура продолжал политику «мягкой зачистки». Ещё один левый профессор уволен из Токийского университета. Ещё один профсоюзный активист получил пять лет условно. Ни одного расстрела. Ни одного громкого процесса. При этом Квантунская армия продолжала получать новое оснащение – медленно, незаметно, но стабильно. Особенно активно шло насыщение противотанковыми средствами и тяжёлыми миномётами.

Сергей не верил ни единому слову о «добрососедстве».

Афганистан же «горел».

За последние десять дней прошло уже пять крупных караванов. Немецкое оружие теперь доставлялось не только через Персию – появились маршруты через Синьцзян. Кто-то очень серьёзно помогал немцам с логистикой на китайской стороне. И этот кто-то вряд ли был Накамура – тот слишком занят внутренними проблемами и отношениями с американцами.

Значит – третья сила.

Возможно, американцы. Возможно – те же британские круги, которые сейчас делают ставку на Черчилля и хотят заранее создать максимальное количество проблем для потенциальных конкурентов.

Африка – Абиссиния.

Маршал ди Монтальто по-прежнему держал страну железной рукой. Муссолини уже давно махнул на него рукой – слишком много проблем в самой Италии. Зато британцы и американцы проявляли всё больший интерес. Новые концессии на добычу меди. Железнодорожные проекты. Нефтеразведка в Огадене.

Сергей откинулся на спинку кресла.

Всё зыбко. Всё висит на волоске. Никто не хочет большой войны прямо сейчас – но все активно готовят позиции для того момента, когда она всё-таки начнётся.

И в этой игре Советский Союз пока оставался самым осторожным игроком. Самым медленным. Самым терпеливым.

Это одновременно и преимущество, и огромный риск.

Если Геринг действительно готовит большой торг с Британией – и если он его добьётся, – то СССР окажется в положении человека, который единственный на площадке отказывается играть по новым правилам.

Если же торг сорвётся – и Черчилль придёт к власти, – то конфронтация начнётся гораздо раньше, чем кто-либо планировал.

Сергей взял чистый лист и начал писать крупными буквами:

Приоритеты на январь–март 1938:

Испания – завершить эвакуацию максимально чисто. Не забыть ни одного своего человека. Архивы вывезти полностью.Германия – любыми путями получить хотя бы одну стенограмму или подробный конспект бесед Геринга с британцами после 10 января. Даже если придётся заплатить очень дорого.Япония – продолжать демонстрировать полное спокойствие. Ни одного резкого шага. Но количество агентуры в Харбине и Мукдене увеличить в полтора раза.Афганистан – найти подтверждение или опровержение участия американцев в цепочке поставок через Синьцзян.Британия – отслеживать каждое движение вокруг Черчилля. Любое изменение в риторике Идена фиксировать в течение суток.

Он перечитал список. Подумал. Приписал в самом низу мелким почерком:

Главное – не дать себя спровоцировать раньше времени.

Потом аккуратно сложил лист вчетверо, убрал во внутренний карман кителя.

Встал. Подошёл к карте мира, которая занимала почти всю стену.

Провёл пальцем от Кабула до Дели. Потом от Берлина до Вены. Потом от Токио до Владивостока.

И тихо, почти шёпотом, произнёс:

– Ну что ж… посмотрим, кто дрогнет первым.

За окном начинался густой январский снег. Он падал молча, беззвучно покрывая кремлёвские крыши новым белым слоем.

До весны оставалось меньше двух месяцев.

* * *

17 января 1938 года. Лондон. Даунинг-стрит, 10. Кабинет премьер-министра.

За окнами кабинета уже темнело. В половине пятого дня зимний Лондон окончательно растворялся в серо-коричневой мгле. Фонари на Уайтхолле горели тускло, словно нехотя, и их свет едва пробивался сквозь плотную пелену мороси. По тротуарам двигались силуэты в длинных пальто и шляпах, большинство спешило к станциям метро или к автобусным остановкам.

Внутри кабинета было тепло. На дубовом столе перед Энтони Иденом стояла чашка остывшего чая и тарелка с двумя нетронутыми сандвичами с ростбифом. Премьер-министр сидел не в привычном кресле за столом, а в более низком кожаном кресле у камина, вытянув длинные ноги. Пиджак он снял, жилет расстегнул на две верхние пуговицы. Галстук, как всегда безупречно завязанный, слегка съехал в сторону.

Напротив него, на двух стульях с высокими спинками, расположились двое. Сэр Роберт Ванситтарт, постоянный заместитель министра иностранных дел, – высокий, сухощавый, с аккуратно зачёсанными назад седеющими волосами. И лорд Халифакс, лорд-председатель Совета, человек с круглым лицом и мягкими манерами, который в последние месяцы стал самым частым посетителем этого кабинета.

Иден заговорил первым, глядя на огонь.

– Господа, я не собираюсь притворяться, будто положение моё прочное. Черчилль уже не просто шумит в кулуарах. Он собирает сторонников. И делает это систематически.

Ванситтарт кивнул, не торопясь отвечать. Он достал из внутреннего кармана портсигар, открыл его, но сигарету брать не стал – просто повертел в пальцах.

– Уинстон всегда умел собирать людей, когда пахло грозой, – произнёс он наконец. – Но гроза ведь пока не началась. И в этом наша главная возможность. Пока на континенте сохраняется относительное спокойствие, его призывы к немедленному вооружению и жёсткой линии выглядят преувеличением. Большинство наших избирателей не хочет войны. Они хотят стабильности. А стабильность сейчас ассоциируется с вами, Энтони.

Иден повернул голову.

– Продолжать разговаривать с Герингом?

– Именно, – Ванситтарт положил портсигар на подлокотник. – Переговоры идут. Не блестяще, не быстро, но идут. В течение ближайших двенадцати – восемнадцати месяцев Берлин не намерен прибегать к силе ни по австрийскому, ни по чехословацкому вопросу. Немцы даже предложили формулу экономического сотрудничества в Дунайском регионе. Это уже не просто зондаж. Это приглашение к серьёзному разговору. Если мы будем поддерживать этот канал открытым и если немцы действительно воздержатся от любых резких движений до осени – а у нас есть все основания считать, что они воздержатся, – то Черчилль останется человеком, который кричит о пожаре в доме, где все спокойно пьют чай. Его риторика начнёт казаться истеричной. А истеричных лидеров партия не любит.

Халифакс, который до этого молчал, медленно кивнул.

– Роберт прав. Пока нет кризиса – нет и почвы для Уинстона. Но есть ещё один аспект, который мы не должны упускать из виду. Колонии. Если в Индии, в Палестине или где-то ещё вспыхнут серьёзные беспорядки, пресса тут же начнёт писать о слабости правительства, о том, что мы не способны поддерживать порядок даже на собственных территориях. А Черчилль уже готов подхватить любую такую историю и превратить её в доказательство необходимости «сильной руки». Поэтому я считаю, что нам следует уделить особое внимание именно имперской стабильности.

Иден провёл ладонью по подбородку.

– Конкретно?

Халифакс открыл лежавшую у него на коленях тонкую кожаную папку и достал один лист.

– Вице-король Индии вчера вечером прислал телеграмму. Ситуация в Бенгалии и в Соединённых провинциях остаётся контролируемой. Аресты лидеров Конгресса продолжаются, но без лишнего шума. Ганди пока призывает к ненасилию и воздерживается от новых кампаний гражданского неповиновения. В Пенджабе и Синде тоже относительно спокойно. Если мы сохраним такой же ритм в ближайшие четыре месяца – точечные аресты, усиление полиции, но без массовых расстрелов и без введения чрезвычайного положения на уровне провинций, – то шансы на крупные волнения до лета невелики. То же самое касается Палестины. Там арабы и евреи по-прежнему заняты взаимными претензиями, но британские войска держат ключевые дороги и города. Главное – не дать ни одной из сторон почувствовать, что мы слабеем.

Иден взял протянутый лист, быстро пробежал глазами.

– А что с общественным мнением внутри партии?

Ванситтарт достал из портфеля другую папку – чёрную, с золотым тиснением герба. Открыл её на нужной странице.

– Вот последние данные, собранные нашими людьми в округах за первую неделю января. Шестьдесят один процент членов Консервативной партии по-прежнему считают вас предпочтительным лидером. Ещё двадцать три процента говорят, что пока не определились, но склоняются к вам. Остальные шестнадцать – уже за Черчилля или за кого-то из его круга. Это лучше, чем было в ноябре. Тогда было пятьдесят четыре и двадцать восемь соответственно.

Иден поднял взгляд.

– Когда всё может измениться?

Ванситтарт закрыл папку.

– Если до конца июня не произойдёт никакого крупного международного кризиса – ни немецкого марша на Вену, ни вспышки в Индии, – то ваша позиция останется доминирующей как минимум до осени. Большинство партийных активистов и большинство рядовых членов не хотят экспериментов в условиях, когда внешняя ситуация выглядит управляемой. Черчилль силён только тогда, когда люди напуганы. А напугать их пока нечем.

Халифакс добавил:

– Плюс пресса. «Таймс» и «Дейли телеграф» по-прежнему в нашей орбите. «Морнинг пост» ворчит, но не переходит в открытую атаку. Даже «Дейли мейл» в последние две недели смягчила тон. Они пишут о необходимости диалога с Берлином больше, чем о неизбежности войны. Это тоже работает на нас.

Иден откинулся в кресле, положил руки на подлокотники.

– Значит, стратегия простая. Первое – не закрывать канал с Герингом. Второе – держать империю в относительном порядке, не давая поводов для громких заголовков. Третье – не отвечать на провокации Уинстона в парламенте. Пусть говорит. Чем больше он говорит без серьёзных фактов, тем скорее утомит слушателей.

Ванситтарт улыбнулся уголком рта.

– Именно. Пусть кричит о вооружении «до зубов». Пусть рисует карты с немецкими танками на улицах Праги. Пока эти танки стоят в казармах под Берлином – большинство скажет: «Спасибо, Уинстон, но мы не торопимся». А мы будем продолжать делать то, что делаем сейчас: разговаривать, выигрывать время, укреплять позиции.

Халифакс посмотрел на часы.

– Есть ещё один момент, Энтони. Маленький, но важный. В конце февраля – начале марта запланирован визит германской торговой делегации. Геринг хочет, чтобы её возглавлял Шахт. Это будет хороший повод показать публике, что мы ведём конструктивный диалог. Фото в газетах, рукопожатия, заявления о взаимовыгодном сотрудничестве. Всё это работает против образа «Черчилль – единственный, кто видит опасность».

Иден кивнул.

– Хорошо. Подготовьте мне проект речи к этому случаю. Ничего громкого. Пусть всё будет спокойно, взвешенно. О европейском примирении через экономику. О том, что торговля лучше, чем пушки.

Он помолчал, глядя на огонь.

– Я понимаю, что многие считают меня слишком мягким. Но история учит, что войны часто начинаются именно тогда, когда все решают, что другого выхода уже нет. А я хочу, чтобы другой выход оставался как можно дольше.

Ванситтарт поднялся.

– Мы сделаем всё, чтобы этот выход не закрылся в ближайшие месяцы. Главное – чтобы на континенте не случилось ничего такого, что заставит людей поверить Черчиллю.

Халифакс тоже встал, поправил манжеты.

– И чтобы в Индии не случилось ничего такого, что даст ему повод сказать: «Вот видите, империя разваливается».

Иден улыбнулся – впервые за весь вечер.

– Тогда будем работать, господа. Спокойно. Без суеты. День за днём.

Он протянул руку и пожал ладони обоим.

За окном снег начал падать крупными хлопьями. Он покрывал ступени Даунинг-стрит, лежал на плечах полисменов у входа, оседал на чёрных крышах такси. Лондон готовился к очередной холодной ночи.

За стеной, в коридоре, секретарь премьера аккуратно записывал в журнал: «18:40. Совещание с лордом Халифаксом и сэром Робертом Ванситтартом завершено. Премьер-министр остался в кабинете один».

В тот вечер, семнадцатого января, Энтони Иден ещё верил, что тишину можно продлить. И что именно ему это удастся лучше всех остальных.