Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 16 страниц)

Глава 20

19 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция Чэнь Гофу, квартал Сяньлинь, бывший особняк германского консула.

Особняк стоял в глубине квартала, за высокой кирпичной стеной, увитой уже пожухшим плющом. Главный вход – кованые ворота с монограммой прежнего владельца – теперь был закрыт, использовался только чёрный ход со стороны узкого переулка. Во дворе сохранился старый фонтан с потемневшей бронзовой фигурой цапли, но воду давно отключили. Вместо неё в чаше лежал тонкий слой сухих листьев.

Внутри дом почти не изменился с немецких времён: высокие потолки, дубовый паркет с ромбическим рисунком, тяжёлые портьеры цвета старого бордо, массивные дверные ручки в виде львиных голов. Только теперь повсюду стояли дополнительные сейфы, два телеграфных аппарата и несколько столов, заваленных папками с красными и синими тесёмками.

Чэнь Гофу сидел за письменным столом в большом кабинете на втором этаже. На нём был тёмно-серый костюм-туника, застёгнутый на все пуговицы, воротник плотно прилегал к шее. Перед ним лежала раскрытая коробка с шахматными часами.

Дверь открылась без стука. Вошёл Чэнь Лифу. На нём был такой же костюм, только светлее на два тона, и галстук цвета слоновой кости. В руках была кожаная папка без всяких надписей.

– Добрый вечер, – сказал младший брат, кладя папку на край стола.

– Уже вечер? – Гофу взглянул на настенные часы. – Без двадцати семь. Время идёт быстрее, чем кажется.

Лифу сел в кресло напротив.

– Я только что с совещания в военном совете. Обсуждали распределение американских винтовок. Половина присутствующих спрашивала, когда главнокомандующий лично подпишет приказ. Другая половина просто молчала и смотрела на стол.

Гофу медленно провёл пальцем по краю стола.

– Сколько времени прошло с того утра на дороге?

– Уже сто четыре дня.

– Сто четыре дня, – повторил Гофу. – И за эти сто четыре дня он подписал одиннадцать документов лично. Остальное – через секретариат, или через тебя, или через меня.

Лифу открыл папку, вынул один лист – плотный, с водяным знаком.

– Это телеграмма от нашего человека в Вашингтоне. Датирована вчера. Рузвельт принял окончательное решение о встрече в Белом доме. Июнь. Самая вероятная дата – 12–14 июня. Приглашение адресовано лично Чан Кайши. Формулировка: «президенту Китайской Республики». Ни слова о возможном представителе.

Гофу взял лист, прочитал молча, вернул обратно.

– Значит, они хотят видеть именно его. Живого. Чтобы он приехал и выступил.

– Да. И не одного из нас.

Оба замолчали. В комнате было тихо, только где-то внизу, на первом этаже, ходил слуга и расставлял посуду – слышался лёгкий звон фарфора.

– Он почти не выходит, – продолжил Лифу. – Последний раз его видели на публике восьмого января на награждении группы лётчиков. Побыл пять минут на трибуне. Потом сразу уехал. С тех пор люди видят только фотографии в газетах. Старые. Или постановочные, в кабинете, за столом.

– Люди начинают говорить, – добавил Гофу. – Сначала шепотом. Теперь уже в кулуарах открыто. «Главнокомандующий выздоравливает». «Главнокомандующий занят стратегическим планированием». «Главнокомандующий консультируется с американцами». А на самом деле он сидит в той же резиденции, в той же комнате на втором этаже. И почти никого не принимает.

Лифу наклонился чуть вперёд.

– Я слышал разговор двух генералов из 74-й армии. Один сказал другому буквально следующее: «Если он не может выйти к войскам, то, может, пусть кто-то другой выйдет». И второй не возразил. Просто кивнул.

Гофу откинулся на спинку кресла. Посмотрел на потолок, где сохранилась старая лепнина в виде переплетённых дубовых листьев.

– Мы с тобой знаем, что после покушения изменилось не только его здоровье. Изменилось восприятие. Раньше он был символом. Теперь он стал… простым человеком, который может истечь кровью и умереть. Как любой другой. Это ощущение заразно.

– И японцы это понимают, – вставил Лифу. – Хотя они уже ушли из Маньчжурии, они не торопятся. Ждут. Потому что видят: центр власти в Китае стал… хрупким.

Гофу встал. Прошёл к шкафу, открыл дверцу. Там стояли бутылки коньяка и несколько графинов с водой. Налил себе полстакана воды. Выпил медленно.

– Если его уберут завтра – или послезавтра, – или через месяц, – сказал он, не оборачиваясь, – страна не должна остаться без фигуры, вокруг которой можно собраться. Мы оба это понимаем.

Лифу кивнул.

– И мы оба знаем, кто должен стать этой фигурой.

Гофу вернулся к столу, но не сел. Остался стоять, опираясь ладонями на столешницу.

– Есть два варианта. Первый: мы ждём. Он либо выходит из тени сам, либо… не выходит. Тогда всё произойдёт стихийно. Кто-то из военных советов выдвинет кандидатуру. Кто-то из провинциальных клик поддержит. Кто-то из Шанхая предложит деньги. И в этой суматохе мы можем оказаться в третьем или четвёртом ряду.

– Второй вариант? – спросил Лифу, хотя прекрасно знал ответ.

– Второй вариант: мы берём ответственность на себя заранее. Не дожидаясь, пока его тело остынет. Пока его не похоронили. Пока не началась борьба за портфели.

Лифу постучал пальцами по папке.

– Конкретно?

– Конкретно – ты летишь в Америку вместо него. В июне. На встречу с Рузвельтом.

Лифу чуть приподнял бровь.

– Это будет выглядеть как узурпация.

– Нет, – возразил Гофу. – Это будет выглядеть как преемственность. Как забота о непрерывности власти. Как исполнение воли главнокомандующего, который пока не может путешествовать по состоянию здоровья. Мы подготовим письмо. Его подпись можно получить. Сейчас он доверяет нам больше, чем кому-либо другому. Особенно после того, как особый отдел арестовал троих из его прежней охраны.

– А если он откажется подписывать?

– Тогда мы сделаем всё без подписи. Объясним американцам сложившуюся ситуацию. Покажем справки. Покажем рентгеновские снимки. Покажем, что он сам просил нас представлять страну на этом этапе. Они поймут. Им нужен партнёр в Китае. Стабильный. Предсказуемый. А не пустое кресло.

Лифу открыл вторую страницу папки.

– Вот список того, что уже подготовлено для встречи. Вопросы, которые Рузвельт наверняка задаст. Список людей в его окружении, с которыми придётся разговаривать. Состав американской делегации. Всё собрано.

Гофу посмотрел на брата.

– Ты уже несколько недель держишь это в голове.

– Да. Приходится.

Гофу вернулся в кресло. Теперь они сидели напротив друг друга.

– Если ты поедешь, – сказал Гофу, – то должен вернуться не с обещаниями, а с контрактами. С кредитами. С обязательствами по поставкам. С публичным признанием, что Чан Кайши – глава государства, а ты – тот, кто сейчас реально управляет. Тогда, когда он… уйдёт, переход будет почти незаметным.

– А если он не уйдёт? – спросил Лифу прямо.

Гофу помолчал.

– Тогда ты всё равно будешь тем, кто встречался с Рузвельтом. Тем, кто привёз деньги и оружие. Тем, кого американцы знают в лицо. Это уже не отнять.

Лифу взял стакан, сделал глоток.

– Есть ещё один момент. Ван Цзинвэй. Его смерть объявили естественной. Но мы оба знаем, что это не так. И покушение на Чана – тоже не случайность. Кто-то начал большую игру. И этот кто-то до сих пор не найден. Если мы сейчас начнём действовать слишком быстро, нас могут заподозрить в попытке устранить конкурентов.

– Могут, – согласился Гофу. – Поэтому действовать нужно очень аккуратно. Сначала заявить о здоровье главнокомандующего. Потом сказать про необходимость представительства. Потом уже появятся результаты твоей поездки. И только потом поднимать вопрос о том, кто должен возглавить страну в новых условиях.

Лифу закрыл папку.

– Когда ты хочешь начать с ним разговор?

– Завтра. Утром. Я попрошу аудиенцию на двенадцать часов. Скажу, что есть важные новости из Шанхая и из Гонконга. Он не откажет.

– А если он спросит прямо: «Вы хотите занять моё место?»

Гофу улыбнулся.

– Тогда я отвечу: «Нет, господин. Мы хотим, чтобы у Китая было будущее. Независимо от того, кто будет стоять во главе в тот или иной момент».

Лифу встал. Подошёл к окну, но не раздвинул портьеры – просто остановился рядом.

– Мы рискуем всем, что строили последние десять лет.

– Мы рискуем не меньше, чем если будем сидеть и ждать, – ответил Гофу. – Ожидание сейчас – это худший из рисков.

Лифу кивнул.

– Тогда завтра в двенадцать. Я буду рядом. На всякий случай.

Он взял папку, но оставил на столе телеграмму из Вашингтона – как напоминание.

– Спокойной ночи, брат.

– Спокойной ночи.

Дверь закрылась.

Гофу остался один. Он взял пустую шахматную доску и поставил рядом с собой. Потом взял чёрного короля из коробки и поставил его в центр поля. Рядом поставил белого ферзя – но не напротив, а чуть сбоку.

После этого он погасил настольную лампу. В комнате стало темно, только слабый свет уличного фонаря проникал сквозь щель между портьерами. Гофу сидел неподвижно ещё минут двадцать. Потом встал и пошёл вниз, в комнату, где уже ждал свежезаваренный чай.

* * *

20 февраля 1938 года. Нанкин. Резиденция главнокомандующего.

Чан Кайши сидел за столом в девять минут десятого утра. На нём был тёмно-синий френч, который он носил уже неделю. Пуговицы на манжетах были застёгнуты, воротник плотно прилегал к шее. Левая рука была в чёрной перчатке – не для красоты, а чтобы никто не видел, как пальцы иногда подрагивают.

На столе перед ним лежали три предмета: вчерашняя сводка особого отдела на двадцать семь страниц, чистый лист бумаги и автоматическая ручка «Паркер», которую ему подарили американцы ещё в тридцать пятом. Ручка не писала уже два месяца – кончик пересох, – но Чан всё равно держал её в правой руке и иногда поворачивал между пальцами.

Дверь открылась в 10:03. Вошёл Хуан Жунтин – сорок два года, десять из них он провёл при Чане в качестве личного секретаря и доверенного лица по особым поручениям. Хуан был невысок, плотен. Сегодня на нём был гражданский костюм серого цвета и очки в тонкой оправе. В руках – тонкая папка из плотной бумаги, перевязанная чёрной тесёмкой.

Он поклонился и остался стоять в трёх шагах от стола.

– Доброе утро, господин главнокомандующий.

Чан кивнул, не поднимая головы от сводки.

– Садись.

Хуан опустился на стул с прямой спинкой. Положил папку себе на колени, но не стал открывать. Ждал.

Молчание продолжалось почти минуту. За окном слышно было, как во дворе кто-то из прислуги переставляет пустые ящики – доносились глухие стуки дерева о камень.

Наконец Чан отложил сводку.

– Говори.

Хуан чуть подался вперёд.

– Люди начинают задавать вопросы. Не в газетах – там всё по-прежнему пишут о вашем стратегическом руководстве и о консультациях с союзниками. Вопросы задают в другом месте. В казармах 88-й и 36-й дивизий. На складах в районе Цзянпу. Среди чиновников среднего звена в министерстве финансов. Даже в чайных домах Сяньлиня, куда ходят офицеры в штатском.

Чан молчал. Только пальцы на мгновение крепче сжали ручку.

– Что именно спрашивают?

– Когда главнокомандующий снова появится перед войсками. Когда он выступит с обращением. Когда проведёт смотр хотя бы одной части здесь, в Нанкине. Некоторые формулируют жёстче: «Если человек не может выйти к народу, то как он будет вести страну в будущее?»

Чан медленно положил ручку на стол.

– Они хотят увидеть меня живым, – произнёс он тихо. – Или убедиться, что я мёртв. Одно из двух.

Хуан кивнул.

– Есть ещё одна категория разговоров. Люди говорят: «После ранения главнокомандующий стал… осторожнее». Это слово употребляют чаще всего. Осторожнее. И дальше следует вывод: осторожность хороша для жизни, но не для управления страной в такие дни.

Чан повернул голову и впервые за всё утро посмотрел прямо на Хуана. Взгляд был спокойный, без видимых эмоций.

– Те, кто стрелял в меня на дороге, именно этого и ждут. Чтобы я вышел. Чтобы я стал доступнее. Чтобы я снова начал ездить по открытым маршрутам, выступать на трибунах, собирать генералов в одном помещении. Они знают: второй раз промахнуться будет труднее. А если я буду сидеть здесь – они не смогут действовать быстро. Им придётся ждать. А ждать им невыгодно.

Хуан открыл рот, но ничего не сказал. Подумал.

– Господин… так не может продолжаться бесконечно.

Чан чуть наклонил голову – жест, который у него означал «продолжай».

– Армия видит отсутствие главнокомандующего. Провинции видят отсутствие указаний, которые шли бы прямо от вас, а не через цепочку секретариата. Каждый день без вашего лица на публике – это день, когда кто-то начинает думать: «А что, если его уже нет?» И чем дольше длится это отсутствие, тем сильнее становится мысль. Сначала она тихая. Потом – смелая. Потом начнут высказывать её публично.

Чан провёл ладонью по краю стола.

– Сколько у нас времени, по-твоему?

Хуан ответил не сразу.

– До конца марта – ещё терпимо. В апреле начнутся открытые разговоры в военных кругах. В мае, если ничего не изменится, кто-то из крупных фигур – возможно, даже из тех, кого мы считаем лояльными, – начнёт зондировать почву. Кто может взять на себя руководство, если главнокомандующий… не вернётся к делам в полной мере. К июню, когда американцы будут ждать вас в Вашингтоне, отсутствие вашей фигуры станет уже не внутренним вопросом, а международным.

Чан молчал почти полторы минуты.

– Я выйду, – сказал он наконец. – Но не сейчас.

Хуан ждал продолжения.

– Сначала я должен знать точно, кто это сделал. Не исполнителей. Исполнителей мы уже нашли – четверо мертвы, двое в подвалах особого отдела, шестой… – Чан сделал паузу, – шестой ещё дышит где-то в горах к западу от Цзянпу. Но мне нужны те, кто отдавал приказ. Кто платил. Кто обещал места после моей смерти. Пока я не получу все имена до последнего звена – я не дам им возможности увидеть меня на открытом месте.

Хуан осторожно спросил:

– А если цепочка слишком длинная? Если в ней окажутся люди, которых мы не можем тронуть без риска?

– Тогда я трону их позже, – ответил Чан. – Но сначала узнаю.

Он поднялся.

– Ван Цзинвэй умер четвёртого ноября. Меня пытались убить седьмого. Разница – три дня. Слишком близко. Это не месть. Это график. Кто-то поставил себе задачу убрать всех, кто может помешать новому центру. Сначала Ван. Потом я.

Хуан не шевельнулся.

– Вы подозреваете конкретных людей?

Чан повернулся к нему спиной.

– Я подозреваю всех. Это единственный способ остаться в живых.

Он вернулся к столу, но не сел. Остановился у края, опёрся ладонями.

– Передай в особый отдел: я хочу полный список всех, кто за последние четыре месяца получал деньги из Гонконга, Макао и Даляня через банки, которые раньше работали с японцами. Даже если суммы небольшие. Даже если переводы шли под видом оплаты за хлопок или рис. И ещё одно: пусть проверят всех, кто посещал резиденцию Чэнь Гофу и Чэнь Лифу за последние тридцать дней. Не официально. Через тех, кто стоит на улице и наблюдает за машинами.

Хуан записал коротко в маленькую книжечку, которую всегда носил во внутреннем кармане.

– Будет сделано к послезавтра утром.

– К завтрашнему вечеру, – поправил Чан.

Хуан кивнул.

– Есть ещё один вопрос, господин. Американцы. Телеграмма из Вашингтона. Они ждут именно вас. Лично. Если вы не поедете, они начнут искать другого собеседника. И найдут.

Чан сел обратно.

– Пусть ищут. Если меня не будет, они найдут с кем им говорить. Но пока я жив – я говорю сам, без посредников.

Хуан закрыл книжечку.

– Разрешите последний вопрос.

– Говори.

– Если через месяц… или два… вы всё ещё будете считать, что враги не найдены – что тогда?

Чан смотрел на него долго, без улыбки.

– Тогда я выйду сам. Не потому что захочу. А потому что другого выхода не останется. Но когда я выйду – это будет не просто появление на трибуне. Это будет день, когда все поймут: центр власти здесь. И он никуда не делся.

– Я передам всё, что вы сказали. И начну подготовку к возможному вашему выступлению… когда вы решите, что время пришло.

Чан кивнул.

– Иди.

Хуан поклонился и вышел.

Чан остался один. Он взял ручку, повертел её в пальцах. Потом открыл верхний ящик стола и достал оттуда небольшой металлический футляр. Внутри лежали четыре фотографии. Все сделаны в разное время, все чёрно-белые.

Первая – Ван Цзинвэй на ступенях здания в Нанкине, улыбается, рука поднята в приветствии. Вторая – группа офицеров у машины после смотра, среди них майор Чэнь Юймин, который погиб в том бою на дороге. Третья – Чэнь Гофу и Чэнь Лифу вместе на каком-то банкете, оба смотрят в объектив, оба улыбаются. Четвёртая – он сам, ещё до ранения, на трибуне в Ухане, тридцать шестой год.

Чан Кайши смотрел на них по очереди. Потом закрыл футляр и положил обратно в ящик.

Чан откинулся на спинку кресла. Закрыл глаза. Он знал, что следующие месяцы будут самыми опасными за всю его жизнь. Но он также знал, что если выдержит этот период – то выдержит всё остальное.

Глава 21

21 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Прошло почти две недели с той ночи, когда чёрный «Фиат-522» увёз ящики в сторону старого склада. Остальные дни прошли без единого ночного выезда. Ахмед продолжал жить так, будто ничего не случилось.

Утром он выходил из дома в семь тридцать пять – всегда в одно и то же время, с небольшой сумкой через плечо. Шёл на Меркато пешком. На рынке появлялся около восьми. Разговаривал с пятью-шестью постоянными поставщиками: двое торговали кожами, один – грубой шерстью из Годжама, ещё двое предлагали готовые попоны и седельные покрывала. Иногда сам что-то покупал – нитки, деревянные пуговицы, дешёвую краску для кожи. Капрал Бьянки следил за ним и записывал все действия Ахмеда в блокнот.

Марко следил за Ахмедом трижды в неделю по ночам, чередуясь с Луиджи. В остальные дни он оставался в штабе, читал донесения, сравнивал записи, пытался увидеть в рутине хоть малейший сбой. Сбоев не было.

Ахмед торговал. Даже когда к нему подходил кто-то незнакомый, Ахмед вёл себя одинаково: показывал товар, называл цену, торговался ровно столько, сколько требовалось, чтобы сбить три-четыре талера, потом кивал и заворачивал покупку в тряпку.

Единственное, что немного выделялось на общем фоне, – это объём продаж. В последние семь дней Ахмед продал заметно больше попон, чем в середине января.

Вечером 21-го Марко сидел не напротив дома Ахмеда, а в маленькой комнате на втором этаже заброшенного дома напротив Меркато. Отсюда открывался хороший обзор на ряд лавок Ахмеда – не слишком близко, чтобы его могли заметить. Рядом стоял принесённый из штаба чайник с горячим чаем и жестяная кружка.

Внизу, среди толпы, шёл рядовой Габриэле Риццо – невысокий худой сицилиец. Именно его Марко послал в «Золотой лев» ещё десять дней назад. Габриэле приходил туда каждый вечер около половины восьмого, садился за второй столик от входа, заказывал кофе и лепёшку, потом сидел час-полтора, иногда два. Читал газету, иногда рисовал что-то на обрывках бумаги, иногда просто смотрел по сторонам. Никто не обращал на него внимания.

Тахо появлялся за стойкой не каждый день. В среднем – четыре вечера из семи. Сегодня он был на месте: в белой рубашке с закатанными рукавами, двигался между столами быстро, ловко разносил подносы, собирал пустые чашки, иногда перекидывался парой слов с постоянными посетителями. Ничего подозрительного.

В девятнадцать сорок Тахо снял фартук, повесил его на гвоздь за стойкой, сказал что-то отцу и вышел через заднюю дверь. Габриэле выждал ровно минуту тридцать секунд – потом тоже поднялся, оставил на столе мелочь и пошёл следом.

Через четыре минуты по рации пришёл короткий сигнал, что Тахо идёт в сторону южного края рынка. Ещё через семь минут Тахо вошёл в узкий проход между двумя складами тканей. Габриэле держал дистанцию.

Марко допил чай, поставил кружку на подоконник и взял бинокль. В поле зрения попадала только часть переулка.

В двадцать один ноль семь рация ожила голосом Габриэле:

– Он зашёл к Ахмеду. Постучал два раза. Дверь открыли сразу.

Марко записал время.

– Не подходи близко. Если выйдет – просто иди с ним до рынка и отпускай. Не рискуй. – Понял.

В двадцать один пятьдесят четыре Габриэле снова вышел на связь:

– Вышел. Идёт обратно к забегаловке. Лицо спокойное. В руках ничего нет.

Марко кивнул. Всё как обычно.

Он спустился вниз, сел в машину и поехал в сторону дома Ахмеда окружным путём. На этот раз остановился на расстоянии квартала, в переулке за бывшей армейской прачечной. Отсюда до входной двери было около ста метров – дальше обычного.

Свет в окне второго этажа горел до двадцати трёх сорока. Потом погас. После этого дом затих. Марко просидел до четырёх утра. Ничего не произошло.

На рассвете он вернулся в штаб. В коридоре встретил Бьянки – тот нёс свежую порцию лепёшек и чай. – Что-то изменилось? – спросил капрал. – Тахо заходил к Ахмеду. Всё остальное – как вчера и позавчера.

Бьянки кивнул.

– Может, пора посмотреть, что у них внутри сарая?

Марко покачал головой.

– Генерал сказал – только если будет вторая машина или Ахмед сам туда поедет. Иначе мы раскроем карты раньше времени.

Он прошёл в свой кабинет, сел за стол и открыл тетрадь с записями за последние дни.

11 фев – тишина. 12 фев – Тахо, 48 мин. 13 фев – тишина. 14 фев – тишина. 15 фев – Тахо, 51 мин. 16 фев – тишина. 17 фев – тишина. 18 фев – Тахо, 50 мин. 19 фев – тишина. 20 фев – тишина. 21 фев – Тахо, 51 мин.

Он смотрел на эти строчки долго. Потом взял другой карандаш и обвёл даты посещений Тахо: 12, 15, 18, 21 февраля. Четыре визита. Интервалы через три дня. Марко провёл линию под цифрами и написал одно слово:

Ритм.

Потом добавил ниже: Склад – приманка? Тахо – связной? Попоны – ширма?

Он закрыл тетрадь, откинулся на стуле и посмотрел в потолок. За окном уже светало. Где-то на улице кричали первые утренние торговцы водой.

Вечером того же дня генерал вызвал его к себе.

Витторио ди Санголетто сидел за столом в расстёгнутой рубашке. На столе лежала большая карта окрестностей Аддис-Абебы и несколько фотографий, сделанных с воздуха две недели назад. На одной из них был тот самый сарай – длинный прямоугольник с ржавой крышей, несколько пристроек, открытые ворота.

– Смотри сюда, – генерал ткнул карандашом в точку чуть севернее сарая. – Дорога раздваивается. Левая идёт к старым складам. Правая – в сторону холмов, там есть заброшенная ферма итальянских поселенцев. Два года назад там ещё кто-то жил, потом уехали. Местные говорят, что строения целые, но окна выбиты.

Марко наклонился над картой.

– Думаете, вторая точка?

– Думаю, что если сарай – витрина, то настоящий груз могли переместить туда. Или вообще в другую сторону. А сарай оставили с несколькими ящиками.

– Мы можем послать ночью двоих посмотреть.

– Можем. Но если они ждут именно этого – нас встретят. И тогда Ахмед узнает, что мы ходили. И тогда он изменит всё поведение. А сейчас он ведёт себя спокойно и, возможно, не догадывается о слежке.

Генерал отодвинул карту.

– Сколько раз Тахо ходил к Ахмеду за последние дни?

– Четыре раза.

– Интервалы?

– Раз в три дня.

Витторио кивнул.

– Завтра двадцать второе. Если ритм сохранится – Тахо придёт снова двадцать четвёртого. Поставь кого-нибудь в забегаловке. Не Габриэле – он уже примелькался. Пусть приходит другой человек.

– А если придёт машина?

– Тогда действуем по плану «Б». Луиджи и Бьянки едут следом. Ты остаёшься у дома. На помощь выезжает резервная группа из трёх человек. Если они снова поедут к сараю – то группа берет сарай. Если свернут в другую сторону – то группа следит за ними.

Генерал помолчал.

– И ещё одно. Если Тахо придёт к Ахмеду с сумкой или свёртком – не жди. Бери его сразу после выхода. Тихо. Без шума. Привези его сюда. Посмотрим, что он знает.

Марко кивнул.

– Сделаем.

Он вышел из кабинета генерала уже в полной темноте.

* * *

22 февраля 1938 года. Аддис-Абеба.

Марко занял позицию раньше обычного. Без двадцати семь вечера он уже сидел в «Фиате» за углом бывшей армейской прачечной, мотор был заглушен, фары выключены. Окно со стороны водителя приоткрыто на два пальца. В руках – чашка горячего кофе из термоса, на коленях – открытый блокнот. Последняя запись сделана в девятнадцать минут восьмого:

«22.02. Тахо по расписанию придёт только 24-го. Проверяю дом Ахмеда с 18:40. Свет на втором этаже горит с 18:12».

Он ждал. Иногда поднимал бинокль, смотрел на знакомый прямоугольник окон второго этажа. Жёлтый свет лампы, занавеска чуть сдвинута. Всё как всегда.

В девятнадцать тридцать семь на улице показалась фигура. Марко сразу узнал походку – чуть подпрыгивающую, будто человек постоянно готовится перешагнуть через невидимую лужу. Тахо. На правом плече – серый холщовый мешок, не слишком объёмный. Судя по тому, как легко парень его нёс, внутри не больше десяти-двенадцати килограммов.

Марко не ожидал его появления. Сегодня. Не двадцать четвёртого. Не через три дня. Сегодня.

Значит, что-то сдвинулось. Что-то, что заставило нарушить порядок и вынудило Тахо прийти именно сейчас.

Тахо подошёл к двери, постучал два раза. Дверь открылась почти мгновенно – значит, его ждали именно к этому времени. Тахо вошёл. Дверь закрылась.

Марко записал: 19:41. Теперь оставалось ждать.

Он считал минуты. Обычно Тахо проводил в доме около пятидесяти минут. Прошло сорок. Пятьдесят. Пятьдесят пять. Тахо не появлялся. На часах было уже двадцать один тридцать шесть, когда дверь наконец снова открылась. Он пробыл там почти два часа.

Тахо вышел один. Без мешка. Лицо спокойное, руки в карманах брюк. Повернул налево, в сторону Меркато, привычным маршрутом.

Марко завёл мотор. Дал Тахо отойти метров на семьдесят, потом медленно выехал из переулка и поехал следом, держа дистанцию в полтора квартала. Фары выключены – свет давали только редкие фонари.

За вторым поворотом, там, где улица сужалась и справа тянулся длинный глухой забор из рифлёного железа, Марко прибавил газу. Машина мягко выскочила вперёд, обогнала Тахо и встала поперёк дороги, перекрывая проход.

Тахо замер. Вынул руки из карманов.

Марко вышел из машины, оставив дверь открытой. Шагнул к парню, остановился в двух метрах.

– Парень, у тебя есть с собой документы?

Тахо моргнул несколько раз подряд. Губы шевельнулись, но звук появился только со второй попытки.

– Нет… Я их дома оставил.

– Тогда поедешь со мной.

– Куда?

– В участок. Садись в машину.

Тахо сделал полшага назад.

– А что случилось?

Марко посмотрел ему прямо в лицо.

– Ты похож на одного человека, которого мы ищем. Торговец оружием. Садись.

Тахо открыл рот, но не смог ничего сказать. Потом нашёл в себе силы и произнёс тихо:

– Я кофе продаю. Обычный кофе.

– Садись, поговорим в участке.

В этот момент из темноты сзади послышался звук второго мотора. Луиджи подъехал на мотоцикле, остановился в пяти метрах. Снял шлем, кивнул Марко.

– Всё в порядке?

– В порядке, – ответил Марко. – Посадишь его к себе. Я поеду следом.

Луиджи махнул Тахо рукой.

– Давай, парень. Садись сзади. Держись крепче.

Тахо ещё раз посмотрел на Марко, потом на мотоцикл, затем медленно подошёл и сел позади Луиджи. Обхватил его за пояс. Мотоцикл рванул с места.

Марко сел в «Фиат», развернулся и поехал следом.

В участке Тахо отвели в маленькую комнату на первом этаже – стол, два стула, лампа под жестяным абажуром, решётка на окне. Дверь закрыли на ключ. Марко велел дежурному принести воды, хлеба, матрас, одеяло и подушку. И никаких разговоров до утра.

Луиджи уехал продолжать наблюдение за домом Ахмеда.

Марко пробыл в участке и вернулся домой только в половине третьего ночи. Лёг не раздеваясь, накрылся шинелью и пролежал без сна до пяти утра. В голове крутились три вопроса:

Почему сегодня? Что было в мешке? Что теперь изменится у Ахмеда?

В семь тридцать пять утра Ахмед, как и всегда, вышел из дома с сумкой через плечо и направился в сторону Меркато.

Марко отправил за ним рядового Антонио Феррари – молодого миланца. Сам же поехал в участок.

Тахо сидел на том же стуле. Глаза покраснели от недосыпа. На столе стояла пустая жестяная кружка и корка хлеба с откусанным краем.

Марко сел напротив.

– Доброе утро.

Тахо поднял голову.

– Доброе… наверное. Почему вы решили, что я торгую оружием?

Марко сложил руки на столе.

– Потому что в городе их стало слишком много. А ты ходишь к Ахмеду каждый третий вечер. Зачем?

Тахо посмотрел на свои ладони, потом снова на Марко.

– Я продаю ему кофе. Хороший, из Кэфы. Он берёт у меня по десять килограммов за раз минимум, но часто его люди забирают на рынке, а вчера попросил принести домой. Потом он перепродаёт дальше. Всё честно. Я клянусь.

– Вчера в мешке ты принёс кофе?

– Кофе. Просто кофе. Одиннадцать килограммов. Он просил принести, и я принёс, хоть договаривались на двадцать четвёртое. Сказал, что срочно понадобилось.

Марко кивнул, будто ответ его устроил.

– К чему такая срочность?

– Не знаю. Он не объясняет. Просто говорит: «Принеси сегодня». Я приношу.

– Ты давно с ним работаешь?

– Нет, не очень давно. Сначала он брал понемногу, потом больше. Он платит вовремя. Никогда не обманывал.

Марко помолчал.

– Кто ещё бывает у него дома?

Тахо пожал плечами.

– У него бывает много людей. В основном сомалийцы. Приходят и уходят. Я их не знаю. Мы с Ахмедом говорим только о деле. Кофе, сорта, цена, когда привезти следующую партию. Больше ничего.

– А вчера? Ты просидел там почти два часа. Обычно уходишь через пятьдесят минут.

Тахо впервые отвёл взгляд.

– Вчера он хотел попробовать новый сорт. Мы заварили, попробовали. Потом он стал рассказывать про одного купца из Дыре-Дауа, который якобы хочет брать по сто килограммов каждый месяц. Мы обсуждали, как лучше организовать доставку. Вот и всё.

Марко записал несколько слов в блокнот.

– Этот купец из Дыре-Дауа… имя называл?

– Нет. Сказал только, что человек надёжный.

– А мешок? Где он остался?

– У Ахмеда. Он забрал его сразу, как я вошёл. Отнёс куда-то в комнату.

Марко закрыл блокнот.

– Хорошо. Посидишь здесь ещё день. Потом посмотрим.

– А мой отец? Он будет волноваться.

– Мы пошлём человека сказать, что ты помогаешь следствию. Ничего страшного.

Тахо опустил голову.

Марко вышел в коридор, закрыл дверь. В коридоре его ждал сержант по кличке Кольт – высокий, с тяжёлой нижней челюстью.

– Может, дадите мне поговорить с ним полчаса? – тихо спросил сержант. – Он всё расскажет. Быстро.

Марко покачал головой.

– Не нужно. Пока не нужно.

Он вернулся в штаб к одиннадцати утра.

На столе уже лежала свежая сводка от Бьянки: Ахмед всё утро торговал на Меркато. Продал семь попон, купил нитки и три банки дешёвой краски. Вёл себя обычно. Никаких отклонений.

Марко сел за стол, открыл вчерашнюю тетрадь. Достал новый карандаш. Записал:

«22.02. Тахо пришёл без расписания. Мешок 10–12 кг (кофе?). Визит 1 час 55 мин. Мешок остался у Ахмеда. Возможная причина – срочный заказ».

Потом ниже, отдельной строкой:

«Нарушение ритма. Первый раз за всё время».