Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 4

22 декабря 1937 года.

Зима в Мумбаи почти не ощущалась. Воздух оставался тёплым, солнце светило ярко, хотя к полудню лёгкий туман от моря иногда закрывал горизонт. Абдул Хаким проснулся ещё до утреннего азана. Он вышел во двор, где Аиша уже разводила огонь под чугунной плитой. Юсуф спал в колыбели, завёрнутый в мягкую ткань, которую Абдул Хаким купил на рынке в последнюю поездку. Девочки – Фатима и Мариям – помогали матери: старшая чистила рис, младшая собирала листья базилика для чая.

– Сегодня поеду в город, – сказал Абдул Хаким, умываясь водой из медного таза. – Нужно забрать заказанные доски для полок и заглянуть к торговцу рыбой. Он обещал свежего помфрета.

Аиша кивнула, не отрываясь от работы.

– Возьми с собой Фатиму. Ей полезно увидеть рынок. А то она всё на пляже да на пляже.

Девочка обрадовалась. Она быстро надела чистое платье, заплела волосы и взяла маленькую корзинку. Абдул Хаким поцеловал жену в лоб, подхватил сына на руки на прощание – малыш открыл глаза и улыбнулся – и вышел на дорогу.

Они доехали до Виле-Парле на велосипеде. Фатима сидела сзади, крепко держа отца за талию. В городе пересели в рикшу. Возница, молодой парень с тонкими усами, ловко маневрировал между повозками и автомобилями. Они миновали Махим, где уже торговали цветами и сладостями, потом проехали мимо мечети Хаджи Али – её минареты поднимались над водой, как два белых пальца. Фатима показывала на всё пальцем и задавала вопросы: почему у людей столько корзин, зачем несут воду в медных кувшинах на голове, отчего одни женщины в чёрных бурках, а другие в ярких сари.

У Кроуфорд-маркета Абдул Хаким расплатился. Рынок бурлил: торговцы выкрикивали цены на апельсины из Нагпура, на шафран из Кашмира, на сушёную рыбу из Ратнагири. Запахи специй, свежей зелени и жареного масла смешивались в один густой аромат. Абдул Хаким купил доски у плотника, завернул их в старые газеты, взял мешок риса и связку рыбы. Фатима купила себе деревянную куклу с яркой юбкой – отец не смог отказать.

– Теперь пойдём в другое место, – сказал он дочери. – Недалеко. Но там шумнее, и люди живут тесно. Держись за руку, чтобы не потеряться.

Они пошли пешком на северо-восток, через узкие улицы за рынком. Постепенно здания менялись: высокие каменные дома с балконами сменились низкими постройками, потом появились трёх– и четырёхэтажные здания из кирпича и дерева – чавлы. Здесь жили рабочие текстильных фабрик, грузчики порта, носильщики с рынка. Дворы были общими, с верёвками, натянутыми между стенами, на которых сушилось бельё. Дети бегали босиком, играя в камешки или гоняя старую консервную банку. Женщины сидели на порогах, чистили овощи, качали люльки. Мужчины возвращались с работы, неся в руках пакеты с едой или инструменты.

Абдул Хаким свернул в переулок между двумя такими домами. Фатима крепче сжала его ладонь. Запах здесь был другой. Люди сидели на ступенях, разговаривали на маратхи, хинди, урду. Кто-то стирал одежду в корыте, кто-то чинил велосипед. В одном месте старик продавал жареные вад с тележки – аромат специй плыл по воздуху.

Они поднялись по узкой деревянной лестнице на третий этаж. Дверь была приоткрыта. Абдул Хаким постучал.

– Ассаламу алейкум, – произнёс он.

Из комнаты вышел мужчина лет тридцати пяти, худощавый, в простой белой курте. Звали его Рашид Ахмад. Он был родом из Канпура, работал на фабрике в Пареле, но держал небольшую лавку с тканями в этом квартале. Лицо у него было открытое, глаза внимательные. Он улыбнулся, увидев Фатиму.

– Валейкум ассалам. Заходите, бхай. Девочка, садись вот сюда, на циновку. Я сейчас принесу воды.

Комната была маленькой – одно помещение, разделённое занавеской. На полу лежали матрасы, в углу стояла швейная машинка. На стене висел календарь с фотографией Каабы. Рашид принёс жестяные стаканы с водой и несколько фиников.

– Как Юсуф? – спросил он. – Растёт?

– Растёт, машаллах. Уже улыбается, когда видит мать.

Они поговорили о семье, о ценах на рынке, о дожде, который прошёл два дня назад и затопил несколько улиц. Фатима сидела тихо, разглядывая комнату. Рашид заметил её взгляд.

– У меня тоже дочка твоего возраста. Сейчас у бабушки в Канпуре. Скоро привезу.

Потом он повернулся к Абдулу Хакиму и понизил голос.

– Ты пришёл по делу, бхай. Давай поговорим.

Фатима поняла, что взрослые будут говорить о чём-то важном. Отец мягко сказал:

– Дорогая, выйди на лестницу, поиграй с детьми внизу. Я скоро спущусь.

Девочка послушно вышла. Дверь осталась приоткрытой.

Рашид закрыл её плотнее и продолжил:

– Я нашёл место. Небольшой склад за Парелем, у старой фабрики, где раньше хранили хлопок. Сейчас там пусто. Хозяин согласен сдавать за небольшую плату, но без бумаг. Говорит, что если кто спросит – просто склад для ткани.

Абдул Хаким слушал внимательно.

– Но там надо действовать осторожно. Очень осторожно. В этих кварталах много глаз. Люди бедны, бхай. Работа на фабрике тяжёлая, платят мало. Англичане знают, что за несколько рупий можно купить сведения. Кто-то из соседей может заметить лишнее движение и доложить. В прошлом месяце одного парня из Бикролли забрали только потому, что он купил больше керосина, чем обычно.

Абдул Хаким кивнул. Он знал, как это работает. В городе всегда были те, кто за деньги сообщал полиции или чиновникам о подозрительных делах.

– Сколько человек нужно, чтобы всё подготовить? – спросил он.

– Пять-шесть надёжных. Не больше. Я уже поговорил с двумя братьями из моего квартала. Они работают на фабрике, знают, как носить такие грузы незаметно. Ещё один человек – водитель телеги. Он возит хлопок и знает все дороги.

Абдул Хаким задумался.

– А когда оружие будет здесь?

Рашид ответил не сразу. Он подошёл к окну, выглянул на улицу – убедился, что никто не стоит под окнами.

– Сначала оно придёт в Пешавар. Там уже есть люди, которые ждут. Ожидают в январе. Потом его перевезут по частям – поездами, грузовиками. В Мумбаи, иншааллах, будет к февралю. Может, чуть позже. Главное – не торопиться. Если начнём разгружать в порту или на станции, то сразу привлечём внимание. Лучше возить маленькими партиями, через склады в разных местах.

Абдул Хаким молчал минуту.

– Хорошо. Я поговорю с теми, кому доверяю. Но место надо сначала посмотреть мне самому. И проверить, есть ли там задний выход, если вдруг придётся уходить быстро.

Рашид кивнул.

– Завтра утром я свободен. Встретимся здесь в восемь. Я покажу.

Они договорились о деталях. Абдул Хаким встал.

– Спасибо, бхай. Да защитит нас Аллах.

– И тебя, бхай. Передай Аише салам.

Абдул Хаким вышел на лестницу. Фатима сидела на ступеньке и разговаривала с двумя местными девочками. Они показывали друг другу браслеты и смеялись. Отец улыбнулся.

– Пойдём домой?

Девочка вскочила, взяла его за руку. Они спустились вниз. По пути Абдул Хаким купил у уличного торговца сахарные тростники. Фатима обожала их грызть. Она шла рядом, жуя сладкую мякоть, и рассказывала, как девочки звали её поиграть с ними завтра.

Обратно они ехали в рикше. Солнце клонилось к западу, окрашивая небо в розовый и золотой цвета. Город шумел: гудели автомобили, звенели велосипедные звонки, кричали торговцы. Абдул Хаким смотрел на улицы и думал о том, что говорил Рашид. Времена становились неспокойными. Люди хотели перемен, но путь к ним мог быть опасным.

Дома Аиша уже готовила ужин. Запах бирьяни плыл по двору. Юсуф проснулся и плакал. Абдул Хаким взял сына на руки и покачал.

– Всё хорошо? – спросила жена.

– Всё хорошо, – ответил он. – Купил рыбу. Завтра пожарю.

Они сели ужинать на веранде. Дети рассказывали, как прошёл день. Фатима взахлёб описывала рынок, куклу, девочек в переулке. Абдул Хаким слушал, улыбался, но мысли его были далеко.

Ночь пришла тихо. Море шумело за домом. Абдул Хаким вышел во двор, посмотрел на звёзды. Он молился, прося мудрости и защиты для семьи, для друзей, для всех, кто ждал лучшего будущего.

Иншааллах, подумал он. Всё будет по воле Аллаха.

* * *

23 декабря 1937 года.

Утро пришло с первыми лучами, которые пробивались сквозь тонкую дымку над заливом. Абдул Хаким проснулся в половине шестого. Он лежал несколько минут, слушая, как дышит дом: ровное дыхание Аиши рядом, лёгкий посвист Юсуфа во сне, шорох циновки под ногами Фатимы, которая уже начала вставать.

Он встал бесшумно, вышел во двор, плеснул холодной воды из кувшина на лицо и руки. Потом вернулся в комнату, надел вчерашнюю чистую курту, повязал пояс потуже. Аиша открыла глаза.

– Опять так рано, – сказала она тихо.

– Нужно съездить в город. Вернусь к обеду.

Она только кивнула и повернулась к стене, подтянув одеяло к подбородку.

Фатима уже сидела на корточках у двери, держа в руках вчерашнюю деревянную куклу.

– Абба, я с тобой? – спросила она сразу, едва он появился в проёме.

Абдул Хаким присел перед ней на корточки.

– Сегодня нельзя, дочка. Место, куда я поеду, не для детей. Там пыльно, тесно и много незнакомых людей. Завтра, может быть, снова сходим вместе на рынок. Обещаю, я ещё буду брать тебя с собой не раз.

Девочка опустила голову. Кукла в её руках качнулась.

– Я буду вести себя тихо. Очень-очень.

– Знаю, что будешь. Но всё равно нельзя. Останешься с мамой и братом, поможешь им с Юсуфом. А когда вернусь, принесу тебе манго. Самое большое, какое найду.

Фатима посмотрела на него снизу вверх, долго, потом коротко кивнула и прижалась к его груди. Он обнял её одной рукой, поцеловал в макушку и поднялся.

В семь часов он уже выкатывал велосипед из-под навеса. Улица была почти пустой – только несколько ранних уборщиков мели пыль метлами из пальмовых листьев да молочник гнал двух коров к чьему-то двору. Абдул Хаким крутил педали ровно, не торопясь, но и не задерживаясь. От Виле-Парле до места встречи было около сорока минут спокойной езды.

Ровно в восемь он увидел Рашид Ахмада у той же деревянной лестницы в переулке. Рашид стоял, опираясь спиной о стену, и жевал бетель. Увидев Абдула, он выплюнул красную слюну в сторону, вытер рот тыльной стороной ладони и пошёл навстречу.

– Салам алейкум, бхай.

– Ва алейкум ассалам. Готов?

– Да. Пойдём пешком. Отсюда недалеко, минут двадцать пять. Велосипеды лучше оставить – там узко.

Они двинулись по лабиринту переулков. Люди начинали открывать ставни, кто-то выплёскивал воду, кто-то разводил огонь под чугунной сковородой. Дети уже бегали и играли, но пока лениво, не так активно, как к полудню.

Рашид шёл молча. Только один раз, когда они пересекали узкий мостик над вонючей канавой, он сказал:

– Хозяин склада вчера опять спрашивал, не передумал ли я. Я сказал, что нет. Он хочет десять рупий вперёд за январь.

– Я дам денег, – ответил Абдул Хаким. – Главное, чтобы место подходило.

Они свернули за последним рядом чавлов, прошли мимо заброшенного колодца, обнесённого низкой кирпичной стеной, и вышли к старой фабрике. Когда-то здесь крутились веретёна, гудели машины, а теперь остались только голые стены из красного кирпича, разбитые окна и ржавые железные ворота, которые держались на одной петле.

Рашид толкнул ворота. Они скрипнули, но поддались.

Внутри двор зарос сорной травой по пояс. Посреди двора стояла длинная постройка без крыши с одной стороны – бывший склад хлопка. Дверь была деревянная, но крепкая, с тяжёлым висячим замком. Рашид достал ключ, открыл.

– Заходи.

Внутри пахло пылью и старым растительным волокном. Пол земляной, плотно утрамбованный. По стенам тянулись деревянные стеллажи, часть досок прогнила, часть ещё держалась. В дальнем углу была широкая двустворчатая дверь, которая, судя по всему, выходила на другую улицу.

Абдул Хаким прошёл вдоль стен, постучал ногой по земле в нескольких местах – плотная, без пустот. Подошёл к задней двери, толкнул – она открылась с лёгким скрипом. За ней действительно была узкая улочка, упиравшаяся в тупик между двумя домами. Оттуда можно было выйти на более широкую дорогу, которая вела к Парелю.

– Задний выход есть, – сказал он. – Это хорошо.

– Ещё лучше то, что сюда почти никто не ходит, – добавил Рашид. – Фабрику считают проклятой. Говорят, в двадцать девятом здесь упал котёл, и трое рабочих погибли. С тех пор люди обходят стороной. Только бродячие собаки иногда заходят.

Абдул Хаким прошёл по помещению ещё раз, мысленно прикидывая.

– На месяц-два хватит. Дольше держать нельзя. Если груз придёт в феврале, то нужно будет сразу растаскивать по разным местам. Здесь только принимать и перекладывать.

– Согласен, – кивнул Рашид. – Я думал так же. Один раз взять, потом разнести по трём-четырём точкам. У меня есть ещё один знакомый в Бикролли, у него подвал под домом. Глубокий и сухой.

Абдул Хаким кивнул.

– Сначала посмотрим, как придёт первая партия. Тогда и решим.

Они вышли, заперли дверь. Рашид повесил замок обратно, дважды провернул ключ.

Обратно шли другой дорогой, через более оживлённые улицы. Уже начиналась дневная торговля: женщины несли корзины с овощами, мальчишки тащили тележки с товаром, кто-то кричал про свежие лепёшки. Абдул Хаким купил у старухи на углу пучок кинзы и несколько красных луковиц. Рашид купил пачку биди и тут же закурил.

– До встречи, бхай, – сказал он, когда они дошли до развилки. – Если что-то изменится, я найду тебя.

– Иншааллах, – ответил Абдул Хаким и пошёл дальше один.

Он дошёл до Кроуфорд-маркета около половины одиннадцатого. Рынок уже работал в полную силу. Торговцы расставляли горы моркови, баклажанов, цветной капусты. Абдул Хаким остановился у знакомого продавца зелени – старика по имени Гопал, который всегда добавлял сверху пару лишних пучков мяты.

– Сегодня помидоры хорошие, бхай, – сказал Гопал, показывая на корзину. – Из Солапура привезли, только вчера.

Абдул Хаким наклонился, выбрал килограмма полтора, добавил к ним пару больших картофелин и пучок укропа. Пока Гопал взвешивал, он распрямился и огляделся – привычка, появившаяся за последние месяцы.

И тут он заметил его.

Мужчина стоял в двадцати шагах, у лотка с лимонами. Высокий, в светлом тропическом костюме, панама на голове. Лицо открытое, но взгляд цепкий. Он не смотрел прямо на Абдула Хакима, а делал вид, что выбирает фрукты, но каждый раз, когда Абдул поворачивал голову, мужчина оказывался чуть ближе или чуть дальше, но всегда в поле зрения.

Абдул Хаким взял покупки, расплатился, положил свёрток в холщовую сумку и пошёл к выходу с рынка. Он не оглядывался, но чувствовал – человек следует за ним. Не вплотную, но держит дистанцию: то за лотком специй, то у телеги с арбузами.

Абдул Хаким свернул в боковой проход, где торговали рыбой. Запах был резкий, но здесь всегда много народу, и легко потеряться в толпе. Он прошёл между двумя рядами, сделал круг и вышел на другую сторону рынка, ближе к улице.

Мужчина появился снова – теперь он стоял у входа в крытый ряд, делая вид, что читает вывеску над мясной лавкой. Абдул Хаким остановился, купил у проходящего мальчишки стакан воды и медленно выпил. Потом пошёл дальше, к стоянке рикш.

Он сел в первую же, назвал адрес – не свой настоящий, а соседний квартал, где жила двоюродная сестра Аиши. Рикша тронулась. Абдул Хаким смотрел назад – мужчина не стал брать транспорт, просто пошёл быстрым шагом в ту же сторону, но вскоре отстал.

Капитан Джеймс Уильям Харпер остановился у стены, когда рикша скрылась за поворотом. Он достал из кармана блокнот, записал время, номер рикши (последние три цифры – 472) и коротко: «Махим, Виле-Парле, район фабрики хлопка. Утром 8:15–10:00. Встреча с Рашид Ахмадом, торговцем тканями. После – рынок, покупки. Осторожен, заметил слежку».

Он закрыл блокнот, убрал его в карман.

Туман давно рассеялся. Солнце стояло высоко, и город жил своей обычной, громкой жизнью.

Харпер поправил панаму и пошёл к ближайшей телефонной будке. Нужно было сообщить сержанту Кхану, что наблюдение пора расширять. И ещё нужно было проверить человека «Рашид Ахмад», Парель, торговля тканями.

Он знал: время неторопливых утренних разговоров заканчивается. Скоро придётся действовать быстрее.

А где-то в двух милях отсюда Абдул Хаким отпустил рикшу, прошёл два квартала пешком, потом сел в другую и назвал настоящий адрес. Он смотрел на проносящиеся мимо дома и думал о том, что видел сегодня утром: пустой склад, заднюю дверь, узкую улочку. И о том человеке на рынке.

Он не знал, кто это был.

Но чувствовал, что кто-то уже начал охоту, а он не собирался становиться добычей.

Глава 5

24 декабря 1937 года Нью-Йорк проснулся под ясным небом. Температура держалась чуть ниже нуля, и лёгкий морозец покрывал тротуары тонкой коркой льда, которая хрустела под тысячами ног. Город, переживший восемь лет депрессии, всё равно готовился к празднику. На улицах Манхэттена уже с утра появились продавцы жареных каштанов – их тележки дымились, распространяя сладковатый аромат по Пятой авеню и Бродвею. Дети в шерстяных шапках и коротких пальто бежали к витринам «Macy’s» и «Saks Fifth Avenue», где за толстым стеклом двигались механические фигуры: Санта-Клаус в санях, запряжённых оленями, эльфы, качающие колокольчики, и целые деревни из сахарного печенья и марципана.

Джейкоб Миллер вышел из своего дома в Бруклине в половине десятого утра. Он надел тёплое пальто из верблюжьей шерсти, которое купил ещё в Чикаго, серую фетровую шляпу и перчатки из тонкой кожи. В кармане лежал небольшой свёрток – это был подарок для приятеля в Куинсе. Метро «IRT» довезло его до Таймс-сквера за двадцать минут. Там, на перекрёстке 42-й улицы и Бродвея, толпа была особенно большой.

Над головой мигали огромные электрические вывески: «Roxy Theatre» афишировал рождественское шоу с живыми медвежатами, «Paramount» приглашал на премьеру фильма с Ширли Темпл, а «Radio City Music Hall» обещал «Christmas Spectacular» с девушками в коротких красных юбках и высоких сапогах, которые вот уже четвёртый год подряд выбивали ритм точными ударами каблуков.

Джейкоб прошёл мимо Рокфеллер-центра. Главная ёлка стояла в центре площади – это была шикарная семидесятифутовая (около 21 метра) ель из Алламачи, Нью-Джерси, привезённая на грузовике два дня назад. Её украшали пять тысяч разноцветных лампочек, гирлянды из серебряной фольги и стеклянные шары размером с грейпфрут. Под деревом уже катались на коньках десятки людей: дети в ярких шарфах, молодые пары, держащиеся за руки, и даже несколько пожилых мужчин в деловых костюмах, которые осторожно скользили по льду, опираясь на деревянные стулья. Вокруг ёлки стояли продавцы горячего шоколада в бумажных стаканчиках и продавцы пряников в форме звёзд и колокольчиков. Джейкоб остановился на минуту, посмотрел вверх – на самую верхушку дерева, где покачивалась большая золотая звезда, – и пошёл дальше.

Он направился к станции «Flushing Line» на 42-й улице. Поезд «BMT» был переполнен: семьи с детьми, коробками подарков и свёртками с едой ехали в гости к родственникам в Куинс. Джейкоб нашёл место у окна и смотрел, как за стеклом мелькают дома Лонг-Айленд-Сити – двух– и трёхэтажные кирпичные здания с маленькими двориками, где уже стояли первые рождественские ёлки в горшках. В некоторых окнах горели свечи, в других висели бумажные снежинки, вырезанные детьми.

В Джексон-Хайтс он пересел на «Flushing Line» и через полчаса вышел на станции в районе Форест-Хиллс. Оттуда до дома его приятеля Луи было пятнадцать минут пешком. Улицы здесь были тише, чем в центре: широкие тротуары, обсаженные клёнами, старые двухэтажные дома из красного кирпича с верандами и небольшими садиками. Множество крылец украшали венки из еловых веток, перевязанные красной лентой, а в окнах стояли электрические свечи с оранжевыми плафонами.

Дом Луи стоял на 78-й авеню – это был скромный двухэтажный коттедж 1910-х годов постройки, с серой черепичной крышей и белыми наличниками. На крыльце горела гирлянда из красных и зелёных лампочек, а у входа стоял деревянный Санта с мешком за спиной. Джейкоб поднялся по ступеням и постучал медным молотком в форме оленьей головы.

Дверь открыл сам Луи – невысокий, коренастый мужчина сорока двух лет, с густыми чёрными бровями и аккуратной бородкой. На нём был тёплый свитер из овечьей шерсти и домашние тапочки.

– Джейк! Заходи, пока не замёрз. Я как раз сварил кофе.

Внутри пахло свежей выпечкой и хвоей. В гостиной стояла небольшая ёлка, украшенная стеклянными шарами, серебряной мишурой и самодельными бумажными цепочками. Под ёлкой лежали несколько свёртков в яркой бумаге. На столе уже стояли чашки, тарелка с имбирными пряниками и кувшин с горячим сидром.

Они сели за стол. Луи разлил кофе, добавил в чашку Джейкоба сливки.

– Как у тебя всё прошло в Чикаго? Давно же не виделись, – спросил он, отламывая кусок пряника.

– Холодно. Ветрено, как всегда. Но главное, что работа сделана.

Луи кивнул, не спрашивая подробностей. Они знали друг друга с 1928 года, когда оба работали в одной фотолаборатории на Манхэттене. Луи теперь держал небольшую студию в Куинсе – снимал свадьбы, портреты детей, выпускные фото. Но иногда брал и «другие» заказы.

– Слушай, Джейк, – начал он, понизив голос. – В начале января будет одна работёнка. Ничего сложного, но нужно точное исполнение. Клиент платит хорошо. Ты в деле?

Джейкоб отхлебнул кофе. Горячий напиток приятно обжёг горло.

– Буду готов. Когда понадоблюсь – звони.

Они проговорили ещё минут сорок. Луи рассказал о своей дочке Рут, которой в марте исполнится семь, и показал её недавний рисунок – кривоватого Санту с длинной бородой. Джейкоб вручил подарок – коробку с набором цветных карандашей «Prang» и маленькую книгу с картинками про медвежонка. Луи поблагодарил, они выпили по второй чашке кофе, и Джейкоб поднялся.

– Не работай допоздна, – сказал Луи на прощание. – Сегодня все пьют.

– Постараюсь.

Обратно в Манхэттен он ехал уже в сумерках. Поезд был полон людей в праздничной одежде: женщины в меховых воротниках, мужчины в новых галстуках, дети с воздушными шариками в форме снеговиков. На Таймс-сквере зажглись все огни. Огромные рекламные щиты «Wrigley’s Spearmint» и «Pepsi-Cola» мигали красным и синим. Улицы заполнились людьми, направляющимися в театры, кино и бары.

Джейкоб вышел на 49-й улице и пошёл к «21 Club» на Западной 52-й. Это был один из самых известных баров города – бывший подпольный кабак времён сухого закона, который после отмены «сухого закона» стал легальным рестораном с чугунными воротами и рядами чёрных окон. Внутри, за тяжёлой деревянной дверью, уже гудела толпа. На стенах висели модели кораблей, самолётов и игрушечных лошадей – традиция, по которой завсегдатаи оставляли свои «трофеи». Бармены в белых рубашках с галстуками-бабочками ловко жонглировали шейкерами.

Джейкоб нашёл свободный столик в углу зала. За соседними столиками сидели знакомые лица: фотограф из «Life», два журналиста из «New York Times», актриса из бродвейского мюзикла. Он заказал «Manhattan» – виски, сладкий вермут, биттер и вишенка на зубочистке. Бармен поставил бокал и улыбнулся:

– С Рождеством, сэр.

Через полчаса к столику подсели двое: старый знакомый по имени Сэм Розен – владелец небольшой типографии в Чайнатауне – и его приятель, актёр второго плана по имени Фрэнк Донован. Они принесли с собой бутылку шампанского и тарелку с устрицами.

Они чокнулись бокалами. Шампанское было холодным и приятным на вкус. Разговор был расслабленным: о новом фильме с Кларком Гейблом, о забастовках на сталелитейных заводах, о том, что в этом году «Macy’s» продала рекордное количество игрушек. Фрэнк рассказал, как вчера репетировал роль второго ковбоя в рождественском радиоспектакле.

К десяти часам бар заполнился ещё больше. Кто-то включил граммофон – заиграл «White Christmas» в исполнении Бинга Кросби. Люди поднимали бокалы, обнимались, поздравляли друг друга. Джейкоб заказал вторую порцию «Manhattan», потом взял бокал бренди. Сэм достал из кармана сигару и предложил всем. Они вышли на улицу покурить – морозный воздух приятно бодрил после тёплого зала.

Назад в зал они вернулись уже под «Jingle Bells». Бармен поставил на стол тарелку с горячим пуншем – там был ром, апельсиновый сок, корица и гвоздика. Все подняли кружки:

– За Рождество! За Нью-Йорк! За то, чтобы следующий год был лучше этого!

Они выпили. Где-то в углу начались танцы – несколько пар закружились под музыку. Джейкоб смотрел на это спокойно, чувствуя, как алкоголь приятно разливается по телу. В полночь бармен ударил в гонг – все закричали «Merry Christmas!», хлопушки лопнули, конфетти посыпалось с потолка.

Джейкоб допил свой бокал, попрощался с друзьями и вышел на улицу. Снег начал падать – это были крупные хлопья, которые неторопливо покрывали землю. Он поднял воротник и пошёл к метро. Город вокруг жил своей рождественской жизнью: из открытых дверей баров лилась музыка, на углах стояли уличные музыканты с аккордеонами, играющие «Silent Night», а над головой мигали огни небоскрёбов.

Джейкоб спустился в метро. Поезд пришёл почти пустой. Он сел у окна, прислонился к стеклу. За окном мелькали тёмные туннели, потом показались огни станций. Он думал о завтрашнем дне, о негативах в чемодане, о звонке от Луи в январе. Но сейчас, в эту рождественскую ночь, ему было спокойно.

Часы на перроне показывали 1:17. Джейкоб вышел на своей станции, поднялся по ступеням и пошёл домой. Снег ложился на плечи, на шляпу, на рукава. Где-то вдалеке звонили колокола церкви. Он улыбнулся и толкнул дверь своего дома.

Рождество пришло и в его жизнь.

* * *

27 декабря 1937 года.

За окном Бруклина висела влажная мгла, в которой тонули верхние этажи домов на противоположной стороне улицы. Температура поднялась почти до четырёх градусов выше нуля, и вчерашний снег превратился в грязную кашу, которую дворники уже сгребали в кучи у бордюров.

Джейкоб проснулся в половине восьмого. Босиком, накинув на плечи старый клетчатый халат, он прошёл на кухню. На столе лежало письмо – длинный конверт плотной кремовой бумаги, доставленный вчера вечером посыльным в униформе отеля «Уолдорф-Астория». Конверт был без обратного адреса, только аккуратная надпись чернилами: «Мистеру Дж. Миллеру, вручить лично».

Он вскрыл его ножом для масла ещё вчера и теперь перечитывал в третий раз.

Мистер Миллер, 27 декабря, не позднее 21:00 Вам необходимо находиться у служебного входа отеля «Уолдорф-Астория» на Парк-авеню (между 49-й и 50-й улицами). Объект: мужчина и женщина, выход из отеля через указанный вход. Расстояние – не более двенадцати ярдов, свет – уличные фонари и вывеска над дверью. Негативы передать завтра утром до 10:00 в студию на Западной 28-й, 142, спросить мистера Грина. Оплата – 250 долларов наличными при передаче. Ни в коем случае не следовать за объектом после съёмки. Уничтожьте это письмо после прочтения.

Подписи не было. Только в левом нижнем углу стоял маленький оттиск: две перечёркнутые линии, похожие на римскую цифру II, но слегка наклонённые.

Джейкоб сложил лист вчетверо, поднёс к газовой конфорке и держал, пока бумага не почернела и не свернулась в пепел. Остатки стряхнул в мусорное ведро под раковиной.

Он поставил чайник на плиту. Пока вода грелась, достал из шкафчика жестяную банку с молотым кофе – «Chase Sanborn», тот самый, что продавали в каждом продуктовом на углу. Открыл крышку, вдохнул горьковатый аромат с лёгкой древесной нотой. Положил две полные ложки в старый кофейник из толстого стекла, залил кипятком, размешал длинной ложкой с облупившейся эмалью, накрыл крышкой и оставил на пять минут отстояться.

Пока кофе настаивался, Джейкоб нарезал хлеб – вчерашний, уже чуть подсохший, но ещё вполне годный. Намазал два толстых куска маслом, сверху положил по куску сыра «Вискашин» – острого, с мелкими дырочками. Сложил бутерброды, завернул в вощёную бумагу и сунул в боковой карман пальто – на случай, если придётся долго ждать.

Он налил кофе в большую белую кружку без ручки. Добавил две ложки сахара и немного сливок из бутылки, которую вчера купил в лавке на Флэтбуш-авеню. Перемешал. Первый глоток обжёг язык. Джейкоб пил стоя, опираясь бедром о край стола, и смотрел в окно. На улице уже начиналось движение: грузовик доставлял молоко, мальчишка в кепке тащил тележку с утренними газетами, женщина в платке вытряхивала коврик на крыльце.

Допив кофе, он переоделся: старый тёмно-серый костюм из тонкой шерсти, поверх – пальто из верблюжьей шерсти, на голову – фетровая шляпа с чуть опущенными полями. В левый внутренний карман положил «Лейку» в кожаном футляре, два запасных магазина плёнки «Kodak Super-X», жёлтый светофильтр – на случай, если вдруг проглянет солнце. В правый – маленький блокнот, карандаш и пачку «Lucky Strike».

Перед выходом ещё раз проверил часы – «Hamilton», подарок отца в 1931-м. Стрелки показывали 9:42.

Он вышел из дома, аккуратно запер дверь и спустился по обледенелым ступеням. На углу купил у мальчишки «New York Times» – заголовки кричали о рождественских продажах, о том, что Macy’s побил рекорд, о новом законопроекте в Конгрессе и о том, что в Испании всё так же плохо. Джейкоб пробежал глазами первые полосы, сунул газету под мышку и направился к станции.

Метро было почти пустым – послепраздничное затишье. Он сел в вагон, развернул газету и притворился, что читает. На самом деле мысленно прокручивал маршрут: от Бруклина до Гранд-Сентрал, потом пешком до Парк-авеню. В голове уже выстраивалась картинка: угол 49-й и Парк, фонарь слева от служебного входа, тень от козырька, возможный отблеск от мокрого асфальта. Двенадцать ярдов – это примерно тридцать шесть футов. Для «Лейки» с объективом 50 мм – вполне рабочая дистанция, если успеть поймать резкость заранее.

Вышел на 49-й улице в 11:20. День был пасмурный, но без дождя. В воздухе висела сырость. Джейкоб прошёл два квартала до Парк-авеню, свернул направо и замедлил шаг. Отель возвышался огромной громадой – бронзовые буквы «Waldorf-Astoria» над главным входом сияли даже в сером свете. Служебный вход находился чуть дальше, в переулке между 49-й и 50-й, почти незаметный для случайного прохожего.

Он прошёл мимо, не останавливаясь. Оценил обстановку: дверь металлическая, покрашенная в тёмно-зелёный цвет, над ней небольшой козырёк. Справа – фонарь на чугунном столбе, слева – стена соседнего здания с пожарной лестницей. Напротив – узкий проезд, заставленный мусорными баками и несколькими автомобилями доставки. Место для съёмки подходило либо из-за угла, либо из дверного проёма напротив, либо прямо с тротуара, если получится встать так, чтобы не бросаться в глаза.

Джейкоб дошёл до 50-й, развернулся и пошёл обратно, уже медленнее. На углу стоял газетный киоск. Он купил пачку «Camel» и спички, хотя свои «Lucky» лежали в кармане.

Время тянулось медленно. Он прошёл квартал вниз по Парк-авеню, зашёл в небольшое кафе на углу 48-й, заказал ещё одну чашку кофе и стакан воды. Сидел у стойки, глядя в окно. Официантка – женщина лет тридцати пяти с усталым лицом – поставила перед ним чашку и тарелку с двумя крекерами.