Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц)

Он допил кофе маленькими глотками, оставил пятнадцать центов на стойке и вышел. На часах было 15:40. Ещё пять с половиной часов до назначенного времени.

Он решил осмотреть место ещё раз. Вернулся к служебному входу, на этот раз прошёл по противоположной стороне улицы. Заметил, что справа от двери, в десяти ярдах, стоит телефонная будка – стеклянная, с деревянной рамой. Отличное укрытие. Стёкла слегка запотели, но внутри было темно.

Джейкоб прошёл дальше, купил у уличного торговца горячие орешки в бумажном кульке. Съел три штуки, обжигая пальцы, остальные завернул в платок и сунул в карман.

К шести часам начало темнеть. Фонари зажглись одновременно, и загорелась целая цепочка жёлтых пятен вдоль Парк-авеню. Джейкоб вернулся к телефонной будке, вошёл внутрь, притворился, что звонит. На самом деле он просто стоял и смотрел через стекло на дверь отеля. Дважды выходили люди в униформе – повар, потом грузчик с ящиками. В 19:15 он вышел из будки, прошёл квартал, зашёл в аптеку на 49-й и купил пачку аспирина – на всякий случай. Потом вернулся, но уже не в будку, а в дверной проём напротив, между двумя мусорными баками. Там было достаточно темно, а козырёк над входом отеля давал хороший контровой свет.

Он достал «Лейку», проверил плёнку, поставил выдержку 1/60, диафрагму 4.5, расстояние на шкале – примерно 35 футов. Жёлтый фильтр снял: в искусственном свете он был ни к чему.

В 20:37 дверь открылась.

Сначала вышел мужчина – высокий, в длинном чёрном пальто, шляпа с широкими полями, воротник поднят. В правой руке он держал кожаный портфель. За ним, через две секунды, вышла женщина. Тёмно-зелёное пальто до колен, меховой воротник, шляпка-колокол с вуалью. Они не разговаривали. Мужчина повернул направо, женщина рядом с ним, чуть отставая на полшага.

Джейкоб поднял камеру. Пальцы работали спокойно. Первое фото – щелчок затвора. Второе – мужчина слегка повернул голову влево. Третье – женщина опустила взгляд. Четвёртое – они уже почти вышли из зоны света. Пятое – на всякий случай, когда они повернули за угол.

Пять кадров. Этого хватит.

Он опустил камеру, отступил глубже в тень.

Джейкоб подождал ещё четыре минуты, потом вышел из проёма, прошёл квартал вниз по 49-й улице. В голове крутился один и тот же вопрос: кто именно платит двести пятьдесят долларов за пять кадров в декабрьской темноте? Ответа не было. Да он и не искал его по-настоящему.

В переулке горел одинокий фонарь. Он достал сигарету, закурил и медленно пошёл к метро. Спустившись под землю, дождался поезда. Сел у окна, положил камеру на колени и закрыл глаза. До дома оставалось сорок минут.

Завтра утром он отдаст негативы. Потом купит газету, выпьет кофе и будет ждать следующего звонка. Или следующего письма. Или просто наслаждаться тишиной – что тоже иногда случается.

Глава 6

Кабул, 28 декабря 1937 года.

Утро выдалось неожиданно тёплым для конца года. Снег, который в начале месяца несколько раз присыпал крыши, растаял под солнцем, оставив после себя лишь грязные пятна на глиняных стенах и лужи в колеях. Воздух пах дровяным дымом и жареным луком. Кабул жил своей обычной жизнью: торговцы уже расставляли товар, ослы тянули телеги, мальчишки носились между лавками, выкрикивая про свежие лепёшки.

Бертольд фон Кляйн, известный как Абдулла для всех в этом городе, вышел из дома Мирзы без десяти одиннадцать. На нём была тёплая одежда, только тулуп сегодня он оставил дома – хватало жилета и шерстяной накидки. Борода отросла чуть длиннее, но своей аккуратности не потеряла. В правом кармане у него лежал небольшой свёрток с запиской и две серебряные монеты.

Он направился к чайхане «Чар-Чата», что располагалась в двух кварталах от главной площади. Это было старое заведение с низким потолком, тремя рядами ковров и открытой террасой, где зимой всё равно сидели, закутавшись в одеяла. Внутри всегда пахло зелёным чаем, табаком и слегка подгоревшим маслом. Бертольд любил это место.

Он пришёл первым. Выбрал место в дальнем углу, откуда просматривался вход и кусок улицы. Заказал чай без сахара и кусок тёплого нана. Пока ждал, смотрел на людей: пожилой мулла медленно перебирал чётки, двое молодых торговцев спорили о цене шерсти, мальчик лет десяти вытирал стаканы за стойкой.

Ровно в одиннадцать появился тот, кого он ждал. Звали его Гулям Наби. Среднего роста, плотный, лет тридцати пяти, с короткой бородой и тёмными глазами. Одет он был скромно: серый чапан, тёмная чалма, на ногах стоптанные сапоги. Он сразу заметил Бертольда, коротко кивнул и прошёл к столику, не здороваясь слишком громко.

– Салам алейкум, Абдулла джан, – сказал он тихо, садясь напротив.

– Ва алейкум ассалам, Гулям.

Гулям придвинулся. Бертольд налил ему чай из общего чайника.

– Говори, – попросил он спокойно. – Ты писал, что дело важное.

Гулям сделал глоток, поставил пиалу и заговорил, почти не поднимая глаз:

– Моего младшего брата, Исмаила, пытались завербовать. Три дня назад, вечером, после заката. Подошёл к нему человек на улице возле его лавки в Карте-Парван.

Бертольд молчал, давая продолжить.

– Исмаил торгует тканями и нитками. Ничего особенного, мелкая торговля. Этот человек пришёл якобы купить материю, а потом, когда они остались вдвоём, начал говорить другое.

– Иностранец? – спросил Бертольд.

Гулям покачал головой.

– Нет. Наш. Афганец. Но не из Кабула. Говорят, приехал с юга. Может, из Кандагара, может, из Газни. Говорит на пушту чисто, но акцент чуть другой. Одежда простая, как у путника. Борода длинная, но неухоженная.

Бертольд кивнул, показывая, что слушает внимательно.

– И что он хотел от твоего брата?

– Чтобы тот следил. Докладывал. Когда приходит оружие. Все слухи, кто куда везёт ящики, кто покупает много мулов осенью, кто нанял лишних людей для караванов. Всё, что связано с грузами из северных долин.

Бертольд отпил чай. Он посмотрел перед собой и помолчал.

– И что ответил Исмаил?

Гулям чуть усмехнулся.

– Испугался, конечно. Сказал, что он простой торговец, что такими вещами не занимается, что ничего не знает и не хочет знать. Человек постоял, посмотрел на него, потом сказал: «Подумай ещё раз. Люди, которые помогают, хорошо зарабатывают. А те, кто молчит, потом жалеют». И ушёл. Исмаил всю ночь не спал, утром прибежал ко мне.

– Ты этого человека видел?

– Нет. Исмаил описал его: высокий, худой, лет сорока, глаза светлые, как у людей с южных гор. На правой руке перстень с красным камнем, но не дорогой. Говорит тихо, не повышает голос.

Бертольд задумчиво покатал пустую пиалу между ладонями.

– Ты молодец, что пришёл сразу ко мне. Скажи Исмаилу – пусть продолжает торговать, как всегда. Ничего не боится. Если тот человек вернётся, пусть снова откажется. Главное, чтобы не соглашался ни за какие деньги. И пусть запоминает всё, что от него услышит. Каждое слово.

Гулям кивнул.

– Я так и сказал ему. Он боится, но слушается.

– Хорошо. Если что-то ещё узнаешь – приходи сюда же, в это же время. Ты знаешь, через кого подать знак.

Гулям допил чай, встал, коротко поклонился.

– Храни тебя Аллах, Абдулла джан.

– И тебя, Гулям.

Гулям вышел первым. Бертольд посидел ещё минут десять, допивая остывший чай и наблюдая за улицей. Никто не следил, никто не задерживался у входа. Тогда он тоже поднялся, расплатился и направился вниз по улице – в сторону большого базара.

Базар в конце декабря был не таким многолюдным, как летом, но всё равно шумным. Торговали шерстью, сушёными фруктами, медными кувшинами, тканями из Индии, ножами, седлами, специями. Бертольд шёл медленно, иногда останавливаясь у лавок, чтобы потрогать товар или спросить цену, показывая обычное поведение человека, который пришёл за покупками. Он не шёл напрямик сразу туда, куда ему надо, делая вид, что не торопится.

Наконец он дошёл до нужного человека. Это был невысокий, жилистый мужчина лет пятидесяти по имени Мохаммад-Хан. Он торговал коврами в третьем ряду от главной аллеи. Лицо у него было широкое, кожа цвета тёмного мёда, глаза спокойные. Когда Бертольд подошёл, Мохаммад-Хан как раз раскладывал новый ковёр – красный, с геометрическим узором.

– Салам алейкум, Абдулла джан, – сказал он, не прекращая работу. – Хороший ковёр, из Газни. Тёплый, плотный. Тебе нужен?

– Ва алейкум ассалам, Мохаммад-Хан. Может, и нужен. Покажи, какой рисунок сзади.

Они отошли за прилавок, где ковры висели стеной и разговор не был слышен случайным прохожим. Мохаммад-Хан развернул один из ковров, якобы показывая изнанку, и заговорил тихо:

– Последняя партия прошла. Всё чисто.

Бертольд наклонился, будто рассматривая узелки.

– Когда?

– Позавчера ночью. Перешли реку у старого брода, чуть севернее того места, где обычно. На той стороне их уже ждали. Приняли двадцать восемь вьюков. Ни одного выстрела, ни одного британского патруля. Погода помогла – туман был густой.

– Люди?

– Все наши. С той стороны тоже свои. Груз уже в пути, дальше, к югу. К весне доберётся до нужных рук.

Бертольд провёл пальцем по ковру, проверяя плотность.

– Потери?

– Никаких. Даже мулы не захромали. Один ящик чуть намок, но патроны в цинке, так что ничего страшного.

– Кто сопровождал с нашей стороны?

– Зариф и его люди. Они вернулись вчера утром. Говорят, всё прошло как по писаному.

Бертольд кивнул почти незаметно.

– Немцы сдержали слово. Последняя в этом году?

– Да. Больше до марта не ждут. Сказали, что зимой самолётами летать рискованно. Снег, ветер, видимость плохая.

– Хорошо. Передай Зарифу – пусть отдыхают. И пусть проверяют своих людей. В городе появились вопросы.

Мохаммад-Хан поднял взгляд.

– Кто-то спрашивает?

– Да. С юга. Пока только одного торговца пытались купить. Отказался. Но это начало.

– Понял. Скажу всем. Будем осторожнее.

Бертольд выпрямился, будто решив, что ковёр ему всё-таки не подходит.

– Этот слишком яркий. Мне нравится что-нибудь поскромнее. Приду через пару дней.

– Буду ждать, Абдулла джан. Хороших покупок.

Они обменялись короткими кивками. Бертольд повернулся и пошёл дальше по базару, не торопясь. Купил горсть сушёных абрикосов, заплатил за них медяками, потом зашёл в чайную на краю рынка, выпил ещё одну пиалу чая – уже с сахаром. Сидел молча, глядя на людей и перебирая в голове услышанное.

К полудню он вернулся в дом Мирзы. В комнате было тепло – хозяин заранее растопил очаг. Бертольд снял верхнюю одежду, сел на курпачу, достал из внутреннего кармана маленькую записную книжку и за несколько минут записал всё, что услышал сегодня.

Потом он лёг на спину, заложив руки за голову, и стал смотреть в потолок. За окном начинал моросить мелкий дождь – первый после нескольких ясных дней. Капли тихо стучали по глиняной крыше.

Год заканчивался. Оружие прошло. Немцы выполнили обещание. Англичане пока ничего не заметили – или сделали вид, что не заметили. Но теперь в Кабуле появился кто-то, кто задаёт вопросы. Кто-то с юга. Кто-то, кто не из их круга.

Бертольд закрыл глаза. Нужно было решить, как поступить дальше. Искать этого человека – рискованно, можно спугнуть. Оставлять всё как есть – тоже риск, потому что вопросы имеют свойство множиться. Самый правильный путь – дать им ложный след. Подкинуть слух, что караваны прекратились до марта. Пусть думают, что зима остановила всё движение. А самому – готовиться к следующей партии уже сейчас.

Он встал, подошёл к маленькому столику, зажёг керосиновую лампу – хотя ещё было не поздно, но в комнате стало темнее от дождя. Достал карту, расстелил её на полу и начал изучать маршруты южнее Кабула – те, что вели в Кандагар и дальше к Белуджистану. Кто-то пришёл оттуда. Кто-то, кто уже знает слишком много.

Бертольд аккуратно сложил карту, убрал записную книжку и сел к очагу. Нужно было подумать. И не торопиться. Время ещё есть. По крайней мере, несколько недель.

* * *

30 декабря 1937 года. Пешавар.

Утро пришло с серым низким небом, из которого сыпалась мелкая, почти невидимая снежная пыль. Она оседала на плечах прохожих, на крышах, на спинах осликов, медленно превращаясь в тонкую влажную плёнку. Холод пробирал до костей, но в кабинете Абдур Рахима было тепло – об этом позаботился Рам Лал: утром он принёс ещё свежие дрова из сухого тутовника.

До полудня Абдур Рахим разбирал бумаги. Два счёта из Лахора, письмо от поставщика хлопка из Мултана с жалобами на железнодорожные тарифы, запрос из таможни о происхождении партии сушёного абрикоса. Всё обычное, привычное, почти скучное. Он отвечал коротко, ставил подписи ровным, чуть наклонённым почерком и каждый раз откладывал документ в соответствующую стопку. Ровно в половине первого он закрыл чернильницу, вытер перо суконной тряпочкой и поднялся.

– Рам Лал, я уйду до вечера. Если кто-то будет спрашивать – скажи, что поехал в Шабкадар по делам.

Слуга кивнул, не задавая вопросов. Он давно привык, что некоторые уходы хозяина не требуют объяснений.

Абдур Рахим спустился по лестнице, вышел на улицу и сразу повернул в сторону узкого проулка, где почти не бывало европейцев. Через три поворота он оказался у знакомой лавки – низкого помещения с выцветшей вывеской, на которой когда-то было написано «Хаджи Мухаммад Якуб. Ткани и готовое платье». Сейчас буквы почти стёрлись, но главное – дело шло исправно.

Внутри пахло крашеной шерстью, камфорой и слегка прогорклым маслом от старых ламп. Сам Хаджи Мухаммад Якуб, маленький сухонький человек с аккуратно подстриженной бородкой, сразу узнал посетителя. Он отставил в сторону рулон синего сукна и вышел навстречу.

– Добро пожаловать, джан. Всё как обычно?

– Как обычно, – коротко ответил Абдур Рахим.

Они прошли в заднюю комнату, где стоял деревянный шкаф с распахнутыми дверцами. На полках лежала одежда, которую никто никогда не купил бы на главном базаре: выцветшие серо-коричневые рубахи, заштопанные шаровары, старые шерстяные жилеты с обтрепанными краями, плащи из грубой домотканой шерсти, на которых ещё оставались следы глины и сухой травы.

Абдур Рахим снял свой тёмно-серый шерстяной костюм, аккуратно сложил его, завернул в чистую ткань, которую ему протянул хозяин, и переоделся в просторную рубаху цвета выгоревшей земли, широкие шаровары, подпоясался широким шерстяным поясом, накинул старый плащ с капюшоном, который когда-то был тёмно-зелёным, а теперь стал неопределённо-серым. На ноги надел стоптанные, но крепкие сандалии с толстой подошвой. В зеркале, висевшем на гвозде, отразился совсем другой человек – не преуспевающий делец, а обычный путник из дальних кишлаков.

Хаджи Мухаммад Якуб внимательно оглядел его со всех сторон, поправил воротник, убрал выбившуюся нитку.

– Никто не узнает, – сказал он тихо. – Даже если увидят дважды.

Абдур Рахим кивнул, оставил на прилавке условленную сумму и вышел.

На углу он взял рикшу. Молодой парень в драной куртке и вязаной шапочке сразу согласился ехать на окраину, как только услышал предложенную сумму. Абдур Рахим назвал направление – квартал за старым кирпичным заводом, возле канала, где кончаются мощёные улицы.

Рикша тронулся. Сначала они ехали по знакомым местам: Кисса-Хвани, потом Чарсадда-роуд, потом свернули налево, мимо казарм, где британские часовые лениво курили у ворот. Потом город начал редеть. Дома становились ниже, стены – тоньше, крыши уже из глины и камыша вместо черепицы. Улицы превращались в тропы, мощёные только в самых широких местах, а чаще – просто утоптанные до твёрдости глинистые дорожки.

Чем дальше от центра, тем сильнее менялся воздух. Запах специй и жареного мяса уходил, уступая место сырости, дыму от кизячных очагов, тяжёлому аромату нечистот, которые выливали прямо в арыки. Дети в одних рубахах бегали по грязному кварталу, женщины в выцветших покрывалах несли на головах кувшины, старики сидели на порогах, грея руки над крошечными кострами из щепок и сухого навоза.

Здесь начинались настоящие окраины Пешавара – не те, что показывают приезжим, а те, где деловой и торговый город заканчивается и начинается просто жизнь. Глинобитные мазанки лепились друг к другу, иногда так тесно, что между ними не могла проехать даже арба. Крыши были плоские, из глины, сверху лежали старые циновки, чтобы хоть немного защитить от дождя. Во многих дворах стояли самодельные курятники из тростника и досок. Куры, тощие, с облезлыми хвостами, копошились в пыли, выискивая остатки зерна.

По бокам тропы тянулись длинные арыки, почти полностью заросшие камышом. Вода в них стояла неподвижно, покрытая зелёной плёнкой, иногда на поверхности плавали куски тряпья или обрывки корзин. В некоторых местах арыки пересыхали, и тогда дно превращалось в твёрдую корку, испещрённую трещинами, по которой дети ходили босиком.

Чем ближе к каналу, тем больше появлялось временных жилищ. Люди сооружали их из всего, что находили: старых ящиков из-под боеприпасов, рваных брезентов, досок от разобранных вагонов, кусков жести с рекламой английского мыла или керосина. Некоторые семьи жили просто под навесом из циновок, натянутых на четыре жерди. Дым от очагов поднимался прямо сквозь эти навесы, оседая чёрными полосами на ткани.

В одном месте рикша проехал мимо целого ряда землянок – низких, почти вровень с землёй. Из отверстий, служивших дверьми, доносились детские голоса, стук деревянной ложки о глиняную миску, кашель старухи. У входа в одну из землянок сидела девочка лет восьми, держа на коленях младшего брата. Она смотрела на проезжающего рикшу огромными чёрными глазами, не мигая.

Дальше начинались свалки. Горы мусора – тряпьё, битая посуда, обрывки кожи, ржавые консервные банки, кости животных – лежали вдоль тропы. На них сидели вороны и тощие собаки, иногда среди мусора можно было увидеть фигуру человека, который копался в отбросах в поисках чего-то полезного.

Рикша наконец остановился возле длинного одноэтажного строения из сырцового кирпича. Когда-то это был склад хлопка, потом – зернохранилище, теперь это был просто большой дом, разделённый на множество комнат деревянными перегородками. Над входом висела тряпка с выцветшей надписью «Гостиница для путников», но никто давно уже не считал это место гостиницей.

Абдур Рахим расплатился с рикшой, прибавил ещё несколько ан.

– Подожди меня здесь. Я могу пробыть долго, но я заплачу ещё столько же на обратный путь и за ожидание.

Парень кивнул, слез с сиденья и принялся закуривать бири, прислонившись к стене.

Абдур Рахим вошёл внутрь. В коридоре было темно, пахло сыростью и дымом от дешёвых сигарет. Он прошёл до конца, постучал в третью дверь слева. Открыли почти сразу.

За дверью стоял Шир Алам – высокий, жилистый пуштун из Махманда, лет сорока, с лицом, на котором каждый год оставлял новую морщину. Он никогда не появлялся в доме Абдура Рахима в деловом квартале. Там было слишком много глаз и слишком много языков.

– Заходи, – сказал он коротко.

Комната была почти пустой: циновка на полу, низкий столик, две старые подушки, жестяная лампа на стене. В углу стоял котелок, от которого шёл запах варёной кукурузы.

Они сели на пол. Шир Алам налил воды из кувшина в две жестяные кружки.

– Нашёл двоих, – начал Шир Алам без предисловий. – Британцы. Один служил в таможне в Карачи, теперь на пенсии, второй – бывший младший офицер железнодорожной полиции. Оба пьют, оба без денег, но зато имеют много знакомых среди действующих сотрудников полиции и таможни. За тысячу пятьсот рупий каждый готовы пропустить любой груз через досмотр в Карачи и дальше до Мумбаи.

Абдур Рахим молчал, глядя в кружку.

– Это может быть ловушка, – сказал он наконец.

Шир Алам кивнул, будто ждал именно этих слов.

– Может. Поэтому я их проверил. Три недели наблюдал. Первый живёт с вдовой в Ланда-Котале, второй – в дешёвой гостинице на Сэддар-базар. Долги у обоих, жёны ушли, детей нет. Первый недавно продал часы деда, чтобы заплатить за комнату. Второй пытается играть в карты у Пирса, но ему уже никто не даёт в долг. Они не из тех, кого берут на такие дела. Слишком бедные, слишком сломанные.

– Всё равно опасно.

– Если это ловушка, – Шир Алам посмотрел прямо в глаза, – то отвечать буду я. Сам. Тебя это не коснётся. Я их поведу через своих людей, ты останешься в стороне. Только скажешь, сколько и когда.

Абдур Рахим долго молчал. Потом спросил:

– Когда груз придёт непосредственно к вам?

– Через неделю. Сначала он будет здесь, потом частями по караванным путям пойдёт до Шар-и-Шах. Оттуда по железной дороге до Карачи. В Карачи нужные люди закроют глаза. Дальше – уже пароходом, через посредника в Бомбее. К середине февраля будет на месте.

– Кто поведёт в Карачи?

– Мой двоюродный брат с двумя сыновьями. Они уже делали такое. Знают, где стоят патрули.

Абдур Рахим кивнул.

– Тогда действуй. Но без моего имени. Не упоминай меня ни в каких разговорах. Даже если их схватят, даже если будут резать. Ты меня не видел.

– Я тебя не видел, – повторил Шир Алам спокойно. – Никогда.

Они ещё немного посидели. Договорились о деньгах – две тысячи вперёд, остальное после первой части груза. Шир Алам записал цифры на клочке бумаги.

Абдур Рахим поднялся.

– Будь осторожен. Особенно с теми двумя. Проверяй их.

– Проверю.

Они обменялись рукопожатием – коротким, крепким, без лишних слов.

На улице уже начинало темнеть. Рикша ждал на том же месте, парень докуривал вторую бири. Абдур Рахим сел, и они поехали обратно тем же путём – через свалки, через глиняные земляные лачуги, мимо детей, греющихся у крошечных костров, мимо женщин, несущих воду в жестяных канистрах.

Когда они добрались до лавки Хаджи Мухаммада Якуба, уже горели фонари. Абдур Рахим расплатился с рикшой, вошёл в заднюю комнату и переоделся обратно в свой костюм. Старую одежду он оставил – пусть лежит до следующего раза.

На улице он вдохнул холодный воздух полной грудью. Снежная пыль перестала падать, небо очистилось, и над горами уже горели первые звёзды.

Он пошёл домой не спеша. В кармане лежал клочок бумаги с одной-единственной цифрой – 2000. Этого хватит, чтобы всё пошло дальше.

Дома Рам Лал уже поставил на стол горячий суп из баранины с нутом и свежий нан. Абдур Рахим поел молча, потом поднялся к себе, достал блокнот и записал одну короткую строчку:

«Ш. А. – 2 тыс. Карачи. Февраль.»

Закрыл блокнот и убрал в стол.

За окном выл ветер. Но Абдур Рахим уже не замечал холода. Он думал о том, что скоро будет горячо, даже слишком.