Текст книги "Я – Товарищ Сталин 13 (СИ)"

Автор книги: Андрей Цуцаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 16 страниц)

Он держал Раса Уольдэ-Гийоргиса за шею левой рукой. Правая рука сжимала револьвер «Веблей» – дуло упиралось в висок Раса. Рас сидел на стуле, руки связаны за спинкой, рот заклеен полоской ткани. На виске – свежий кровоподтёк размером с монету. Глаза широко открыты, дыхание частое.

Мужчина был лет сорока. Тёмные волосы зачёсаны назад, лицо чисто выбритое, светлая рубашка, тёмный жилет. Итальянец. Без малейших сомнений.

Кассио Арборе.

Марко узнал его мгновенно – те же черты, которые знал по описанию.

– Ни шагу, – сказал Арборе. Голос был спокойный, уверенный. – Ещё один шаг – и пуля войдёт ему в голову.

Марко медленно поднял обе руки ладонями вперёд.

– Опускай револьвер, Кассио. Мы пришли не убивать тебя. Нам нужны сведения. Всё, что ты знаешь. Имена. Связи. Маршруты. Даты. Ты расскажешь нам всё – и у тебя будет шанс.

Арборе чуть повернул голову, но дуло от виска Раса не убрал.

– Шанс? – переспросил он. – Ты серьёзно?

Рас Уольдэ-Гийоргис смотрел прямо перед собой. Дыхание было хриплым. Он не пытался вырваться, только слегка покачивался на стуле.

Марко продолжил, не повышая голоса:

– Дом окружён. Улица перекрыта. На подходе ещё две машины. Через несколько минут здесь будет взвод солдат. Если ты сейчас выстрелишь – добавишь к своему делу убийство. А смысл? Ты уже не уйдёшь. Ни сегодня, ни завтра. Сдавайся. И останешься живым.

Арборе улыбнулся уголком рта.

– Знаешь, что самое странное? Я ждал вас. Не конкретно сегодня. Но ждал. Каждое утро просыпался и думал: вот сегодня они всё узнают и придут. И когда я увидел ваши машины на улице… – он сделал паузу, – мне вдруг стало легко. Впервые за долгое время.

Он посмотрел на Марко почти с интересом.

– Ты хороший охотник, лейтенант. Я бы даже сказал – лучший из тех, кого против меня посылали. Но всё кончено. Для меня. Для него. Для всех нас.

Марко сделал полшага вперёд.

Арборе сразу прижал дуло сильнее.

– Стой.

Марко замер.

– Отпусти его, – повторил Марко. – Мы заберём тебя. Будет суд. Возможно, обменяем тебя и отдадим тем, на кого ты работаешь. У нас есть люди, которые до сих пор живы благодаря таким сделкам. Ты знаешь, как это работает.

– Обмен, – повторил Арборе, словно пробуя слово на вкус. – Хорошо. Только поздно.

Он вдруг посмотрел прямо в лицо Раса.

– Прости меня, старик. Ты был хорошим хозяином. Дал мне кров, еду, время. Но я не могу оставить всё так, как получилось.

Рас успел только расширить глаза. Раздался выстрел.

Пуля вошла в висок. Голова Раса дёрнулась вперёд, потом назад. Кровь брызнула на стену, на пол, на рубашку Арборе. Тело осело, сползло на бок, всё ещё привязанное к стулу.

В ту же секунду Арборе поднёс левую руку ко рту. Раздался короткий хруст. Он закачался. Глаза закатились. Колени подогнулись. Он рухнул на пол рядом с креслом, лицом вниз.

Марко бросился вперёд.

– Не стрелять! – крикнул он. – Брать живым!

Альберто опустился на колени рядом с Арборе. Повернул голову, открыл рот. Из-под языка вывалился осколок стеклянной ампулы и несколько капель крови с розовой пеной.

– Цианид, – сказал Альберто тихо. – Разгрыз. Он сейчас умрёт.

Арборе ещё дышал – коротко, судорожно. Зрачки расширились до предела. Через восемь секунд дыхание прекратилось.

В коридоре послышались крики. Слуги прибежали на звук выстрела. Увидели Раса в луже крови, увидели Арборе на полу. Одна из женщин – пожилая, с седыми косами – упала на колени и начала раскачиваться, издавая низкий протяжный звук. Остальные стояли, не в силах двинуться.

Марко встал.

– Оцепить дом. Никого не выпускать. Вызвать врача и позвоните генералу. Немедленно.

Он повернулся к старшему слуге, который прислонился к косяку, держась за грудь.

– Кто это был?

Слуга посмотрел на мёртвого Раса, потом на Арборе.

– Друг господина, – ответил он почти шёпотом. – Приезжал несколько раз в год. Жил здесь иногда по нескольку недель. Мы не спрашивали имени. Господин сказал – не спрашивать.

– Как давно он тут жил?

– Не помню точно… примерно с весны.

Марко кивнул.

– Идите вниз. Всех собрать в гостиной. Будете отвечать по одному.

Он спустился следом за солдатами. Сел на нижнюю ступеньку крыльца. Закурил. Дым поднимался вверх медленно. Руки были спокойны. Сердце билось ровно.

Через двадцать три минуты приехала машина генерала – чёрный «Испано-Суиза» с маленьким флажком на крыле. Ди Санголетто вышел один. Поднялся по ступеням. Посмотрел на Марко сверху вниз.

– Докладывай.

Марко встал.

– Арборе был здесь. Живой. Взял Раса в заложники. Выстрелил в него в упор. Потом разгрыз ампулу с цианидом. Оба мертвы. На столе в комнате – бумаги, карты, свёртки. Всё опечатаем и проведём обыск.

Генерал молчал. Потом спросил:

– Он что-нибудь успел сказать?

– Сказал, что ждал нас. И что ему полегчало.

Ди Санголетто кивнул.

– Иди домой, Марко. Напишешь рапорт. Скажем, что преступник взял Раса в заложники, а мы пытались его спасти. Слуг мы проинформируем. Я доложу маршалу об этом событии. Даю тебе отпуск до Нового года. Отдохнёшь. Ясно?

– Ясно.

Генерал повернулся, собираясь уходить. На пороге он остановился.

– Ты нашёл его. Пусть он и мёртв, но ты это сделал. Только такие находки не приносят радости. Просто заканчивается один этап – и сразу же начинается следующий. Будет ещё много загадок, которые нам придётся разгадывать.

Он вышел.

Марко остался сидеть на ступеньке. Сверху доносились голоса солдат, хлопанье дверей, приглушённые всхлипы слуг. Где-то вдалеке залаяла собака.

Он докурил папиросу, затушил окурок и выбросил его в мусорное ведро.

До Рождества оставалось семь дней. Но для хозяина этого дома Рождество уже никогда не наступит.

Глава 3

19 декабря 1937 года.

К концу рабочего дня в редакции «Асахи симбун» уже давно зажглись все лампы. За окнами лежал зимний Токио – серо-синий, подсвеченный редкими уличными фонарями и витринами магазинов, которые украшали к концу года по западному образцу. Днём прошёл небольшой дождь и оставил на асфальте блестящие лужи, в которых отражались огни. Кэндзи Ямада закончил последнюю правку – это была статья о новом сталелитейном комплексе в Кюсю, – аккуратно сложил листы в папку, завязал тесёмки и посмотрел на настенные часы. Без двадцати семь. Пора было уходить.

Он прошёл по почти пустому коридору. Большинство сотрудников уже разошлись по домам; остались только дежурный по ночному выпуску да двое корректоров, которые тихо переговаривались в комнате напротив. Кэндзи спустился на лифте, кивнул охраннику у входа и вышел на улицу. Холодный воздух сразу ударил в лицо – это был не мороз, но уже ощутимая декабрьская свежесть. Он поднял воротник шерстяного пальто, сунул руки в карманы и направился в сторону Гиндзы.

Встреча была назначена в «Мацуя» – узком, почти незаметном заведении в переулке за театром Кабуки-дза. Это было не то место, куда ходят редакторы крупных газет. Здесь подавали недорогое, но вполне приличное горячее сакэ, а главное – здесь почти никогда не появлялись знакомые лица из «Майнити», «Йомиури» или «Хооти». Именно поэтому Кэндзи и выбрал это место для разговора с Харуо Сато, главным редактором «Токио дзи-дзи симпо» – газеты среднего пошиба, которая выживала за счёт местных новостей, репортажей о городских происшествиях и очень осторожных комментариев к политической жизни.

Харуо уже сидел за угловым столиком в самом конце длинного узкого зала. Невысокий, круглолицый, с заметно поредевшими на макушке волосами, он выглядел почти так же, как два года назад, когда они встречались. Только теперь на нём был тёплый шерстяной шарф цвета хаки, который он даже не подумал снять в помещении.

– Ямада-сан, вы как всегда вовремя, – Харуо улыбнулся, обнажив золотой зуб справа. – Я уже взял вторую бутылочку. Надеюсь, вы не против горячего сакэ в такую погоду?

– Наоборот, – Кэндзи сел напротив, стянул перчатки, положил их на край стола. – Сегодня я решил дать себе хотя бы пару часов без мыслей о завтрашнем выпуске.

Они чокнулись маленькими фарфоровыми чашечками. Сакэ было тёплым, чуть сладковатым, с мягким рисовым ароматом – именно такое, какое хочется пить в декабре, когда за окном уже темно в шесть часов вечера.

Разговор начался легко, по привычной схеме людей одной профессии, которые не виделись уже долгое время.

Сначала поговорили о погоде: Харуо пожаловался, что зима в этом году слишком мягкая и поэтому простуды держатся дольше обычного. Потом о ценах – рис подорожал, бумага для газет выросла в цене на тридцать два процента за последние полгода, уголь тоже не дешевеет. Перешли к текущим новостям: кто из министров недавно купил новый особняк в районе Акасака, кто из депутатов тайно встречался с представителями американских нефтяных компаний, кто из крупных текстильных магнатов начал переводить капиталы за границу, несмотря на официальную линию правительства.

– А у вас в «Асахи» всё по-прежнему? – Харуо подлил ещё сакэ. – Тираж не проседает?

– Пока держимся. Но приходится каждый месяц придумывать что-то новое. Читатели хотят больше фотографий, больше историй про киноактрис, больше каких-то необычных событий. А нам приходится печатать речи премьера и отчёты о промышленном росте.

Харуо тихо хмыкнул.

– Накамура сейчас везде. Открытие нового моста через Сумиду – Накамура. Осмотр опытного бронепоезда на учениях – Накамура. Подписание договора о культурном обмене с Португалией – опять он. Скоро его портрет будет висеть в каждом почтовом отделении вместо императора.

Кэндзи улыбнулся уголком рта.

– Может, и будет. Всё к тому идёт.

Они заказали ещё одну бутылку и несколько закусок: маринованные огурцы с красным перцем, тонко нарезанный копчёный угорь, маленькую тарелку тушёных кореньев. Разговор плавно переместился в прошлое – вспоминали 1932-й год, когда все ждали военного путча, потом 1936-й, потом последние месяцы, когда Накамура методично зачищал пространство от всех, кто мог представлять хоть малейшую угрозу.

– У меня есть знакомый в департаменте полиции, – Харуо понизил голос после третьей чашечки. – Говорит, что в последнее время опять пошли аресты. Не громкие, не публичные. Ночные. В основном в провинции. И не левых, как раньше. Теперь забирают тех, кто слишком громко сожалеет о Маньчжурии. О том, что отдавать её Китаю было ошибкой.

Кэндзи кивнул, не показывая особого интереса. Такие разговоры всегда начинались после третьей чашечки.

– А вы сами как к этому относитесь? – спросил он спокойно.

Харуо пожал плечами.

– Я отношусь так, как должен относиться человек, который отвечает за тираж в тридцать две тысячи экземпляров. То есть – никак. Пишу то, что можно напечатать. Не пишу то, что нельзя. А нельзя сейчас почти всё, кроме одобрения текущего курса.

Они посмеялись – коротко, без особой радости.

К этому времени «Мацуя» заполнилась. Пришли двое служащих в одинаковых тёмных пальто, компания из четырёх молодых людей – видимо, студенты или младшие клерки, – потом одинокий мужчина лет сорока пяти. Он сразу привлёк внимание Кэндзи.

Не внешностью – внешность была самая обыкновенная: серый костюм, серое шерстяное пальто, круглые очки в тонкой металлической оправе, аккуратно зачёсанные назад волосы. Привлекло то, как он выбрал место. Самый дальний угол зала, откуда открывался хороший обзор на всех присутствующих, но при этом сам столик стоял в тени, и лицо сидящего оставалось плохо различимым.

Мужчина заказал миску удона и маленькую бутылку пива. Ел очень медленно. Пил ещё медленнее. И время от времени – вроде бы случайно – поднимал взгляд в сторону их столика.

Кэндзи отметил это про себя, но не подал виду. Продолжил беседу. Харуо рассказывал историю о том, как один провинциальный депутат пытался «подарить» его репортёру конверт с деньгами за хвалебную заметку о новом заводе искусственного шёлка. Кэндзи слушал вполуха. Краем глаза он видел, как мужчина в углу снова поднял голову. На этот раз задержал взгляд чуть дольше. Потом быстро вернулся к своей миске.

«Может быть, совпадение», – подумал Кэндзи. В маленьких забегаловках все сидят близко друг к другу. Все иногда смотрят по сторонам.

Но когда Харуо отлучился в уборную, мужчина снова взглянул – теперь прямо на пустой стул напротив Кэндзи. Потом отвёл глаза и принялся медленно размешивать лапшу.

Кэндзи допил сакэ. По спине пробежал холодок – не от алкоголя.

Харуо вернулся. Они допили последнюю бутылку, расплатились и вышли на улицу около половины одиннадцатого. Декабрьская ночь была ясной. Звёзды просматривались между крышами, фонари отбрасывали длинные жёлтые полосы на мокрый асфальт. Харуо предложил пройтись до станции Гиндза пешком – идти было всего минут пятнадцать неспешным шагом.

Они шли сначала по узким переулкам, потом вышли на более широкую улицу. Кэндзи не оглядывался, но боковым зрением фиксировал всё, что происходило позади. Через три квартала он заметил: мужчина в сером пальто идёт следом. Не близко – примерно в сорока метрах, на той же стороне улицы. Когда Кэндзи и Харуо сворачивали за угол, мужчина тоже сворачивал. Когда они останавливались у освещённой витрины, он замедлял шаг и делал вид, что читает афишу ближайшего кинотеатра.

Харуо ничего не замечал. Он продолжал говорить о том, что в следующем году, скорее всего, придётся поднимать цену номера ещё на один сен и что читатели будут недовольны, но выбора нет.

На перекрёстке у станции они попрощались. Харуо направился к южному выходу, Кэндзи – к северному. Тогда Кэндзи специально сделал несколько лишних кругов: спустился в подземный переход, поднялся на другую линию, постоял у расписания, потом вернулся обратно на прежнюю платформу. Мужчина в сером пальто появился снова – теперь он стоял у газетного киоска и перебирал вечерние выпуски, но взгляд его был направлен не на газеты.

Кэндзи вышел на улицу, прошёл один квартал, резко свернул в узкий переулок, потом ещё раз – в проход между домами, где едва помещались два человека. Остановился под фонарём, достал сигарету и закурил, прикрывая огонёк ладонью. Через двадцать пять секунд мужчина появился на входе в переулок. Увидел, что Кэндзи стоит и курит, и замер. Потом развернулся и быстро пошёл в обратную сторону – не бегом, но заметно ускоренным шагом.

Кэндзи докурил сигарету до конца, бросил окурок и раздавил его каблуком. Сердце билось сильно. Слишком сильно.

Он дошёл до дома около полуночи. Открыл дверь, включил свет. В квартире была привычная тишина. На столе лежала вчерашняя газета, рядом с утра осталась чашка с остывшим чаем. Кэндзи снял пальто, повесил его на вешалку, прошёл на кухню, поставил чайник.

Потом вернулся в комнату, сел за стол, достал из ящика старый кожаный блокнот и начал записывать:

Мужчина

Возраст: 43–47 лет

Рост: около 170 см

Телосложение: среднее, без особых примет.

Очки: круглые, тонкая металлическая оправа.

Пальто: серое шерстяное, однобортное, чёрные пуговицы.

Костюм: тёмно-серый, брюки со стрелками.

Обувь: чёрные туфли, начищенные.

Особенности походки: чуть сутулится, правой рукой часто поправляет очки.

Поведение: выбирает столик с обзором, ест медленно, взгляд периодически направлен в нашу сторону, затем следует на расстоянии, прекращает преследование, когда замечает, что обнаружен.

Ниже, более мелким почерком, он добавил:

Вероятно, профессионал. Не новичок. Возможно, из Токийского отдела особых дел или военной полиции.

Чайник закипел. Кэндзи заварил зелёный чай, вернулся к столу и долго смотрел на записи. Потом аккуратно вырвал лист, сложил его вчетверо и убрал в потайное отделение старого бумажника, который хранился в глубине ящика.

Он понимал, что завтра утром нужно будет сделать несколько звонков. Неофициальных. Тем людям, которые иногда помогают с проверкой имён, адресов, номеров телефонов. Ещё нужно будет вспомнить, кому именно он мог перейти дорогу за последние недели. Потому что случайная встреча в парке Хибия, случайные разговоры с депутатом Миякэ и теперь вот эта тень за спиной – всё это уже перестало быть случайным.

Кэндзи допил чай, выключил свет и лёг. В темноте он ещё раз прокрутил в голове весь вечер: тёплое сакэ, тихий смех Харуо, одинокий мужчина в дальнем углу, его шаги на мокром асфальте, остановка под фонарём.

Он не знал, кто именно начал эту игру. Он знал только одно: она уже идёт. И теперь в ней участвует и он сам.

* * *

20 декабря 1937 года.

Утро началось с того же серого света, что и всегда в это время года. Кэндзи проснулся ровно в шесть тридцать семь – на три минуты раньше будильника. Лёгкий туман за окном делал крыши соседних домов расплывчатыми, словно кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой. Он встал, прошёл в ванную, побрился холодной водой, надел свежую рубашку и вчерашний костюм, аккуратно завязал галстук узлом «четверть виндзора» и только тогда позволил себе сесть к столу и ещё раз открыть потайное отделение бумажника.

Листок лежал на месте. Те же строчки, написанные вчера ночью ровным, чуть наклонённым почерком. Кэндзи перечитал их дважды, потом закрыл бумажник и убрал в ящик.

В редакции «Асахи симбун» он появился без десяти девять. Утренний выпуск уже ушёл в типографию, в коридорах стоял запах свежей краски и кофе из жестяных кофейников. Кэндзи поздоровался с вахтёром, поднялся на свой этаж, кивнул двум репортёрам, которые курили у лестницы, и прошёл в свой кабинет.

Сел за стол. Разложил перед собой папку с материалами на сегодня: заметка о зимних поставках угля в Тохоку, интервью с директором текстильной фабрики в Кавасаки (нужно сократить на семь строк), репортаж о рождественской иллюминации в универмаге «Мицукоси» (фотограф обещал принести отпечатки к обеду). Всё привычное.

И всё-таки он никак не мог избавиться от навязчивых мыслей.

Он давно знал, что премьер-министр Накамура относится к нему с особым вниманием. Не с ненавистью – скорее с той же холодной настороженностью, с какой коллекционер смотрит на редкую, но потенциально опасную бабочку. Кэндзи никогда не писал ничего открыто враждебного. Он вообще старался не писать ничего, что можно было бы однозначно назвать «враждебным». Но он задавал вопросы. Иногда вслух. Иногда – в частных беседах. Иногда – в статьях, которые потом из номера вынимали на последней стадии вёрстки.

Накамура это знал. И Кэндзи знал, что Накамура знает.

Но вчерашняя слежка была слишком… демонстративной.

Если бы это работали люди из особого отдела Кэмпэйтай или токийской полиции, они бы никогда не позволили себя так легко заметить. Один человек на хвосте – это грубая работа. Настоящие профессионалы ходят звеньями: первый ведёт, второй страхует с противоположной стороны улицы, третий ждёт на перекрёстке впереди, четвёртый садится в трамвай на следующей остановке. Когда объект делает круг, звено меняется местами, как фигуры в танце. Человек остаётся в центре, не подозревая, что вокруг него постоянно движется невидимый хор.

Вчера же был один агент. Довольно заметный. И он ушёл, едва его обнаружили.

Значит – это либо очень плохой исполнитель (что маловероятно), либо исполнитель, которому поставили именно такую задачу: быть замеченным.

Кэндзи откинулся на спинку стула и посмотрел в потолок.

«Если цель – испугать, – подумал он, – то цель достигнута. Я испуган. Теперь важно понять, кто хочет, чтобы я был испуган, и зачем».

Он заставил себя вернуться к работе. Открыл папку, взял красный карандаш, начал править. Каждые десять—двенадцать минут поднимал взгляд и осматривал коридор через приоткрытую дверь. Никто не стоял там слишком долго. Никто не смотрел в его сторону дольше положенного. Всё было как всегда.

Обед он провёл в редакционной столовой. Там он взял рис с жареной рыбой, мисо-суп, маринованную редьку. После обеда вернулся в кабинет и закончил правки к двум часам дня.

В четыре часа он вышел из редакции – раньше обычного, но не настолько, чтобы это выглядело подозрительно. Сказал помощникам, что идёт брать интервью у одного из директоров больницы Сент-Лука (интервью действительно было назначено, только на послезавтра).

На улице постепенно темнело. Фонари зажигались один за другим. Кэндзи пошёл в сторону Гиндзы, но не по прямой. Сначала он дошёл до перекрёстка у Мицукоси, постоял у витрины, глядя на выставленные манекены в зимних пальто, потом развернулся и пошёл в обратную сторону, к Нихонбаси. Там он зашёл в книжный магазин «Марудзэн», поднялся на второй этаж, долго листал новый том энциклопедии по современной металлургии, купил его и вышел с пакетом в руках.

Никого.

Он спустился в метро, проехал две станции, вышел на Синбаси, прошёл через подземный переход на другую линию, поднялся наверх, купил пачку сигарет «Хоуп» в ларьке, закурил, постоял у фонаря, глядя на поток людей. Потом пошёл дальше – к реке Сумида.

Ни одного человека, который бы повторял его маршрут больше двух поворотов подряд.

Он сделал ещё один круг: от моста Эйтай до станции Асакуса, потом обратно по набережной. В одном месте специально остановился у лотка с жареными бататами, купил пару штук, подержал в руках горячий свёрток, подул на пальцы. Никто не замедлил шаг. Никто не отвернулся слишком резко.

К половине восьмого Кэндзи окончательно убедился: сегодня за ним никто не идёт. Это не принесло облегчения. Наоборот.

Если вчера был одинокий «пугатель», а сегодня – никого, значит, вчерашнее представление имело именно такую цель: посеять в нём ощущение, что за ним следят, но не слишком профессионально. Чтобы он начал думать, что это не Кэмпэйтай. Чтобы он начал искать других возможных заказчиков. Чтобы он начал нервничать, гадать, кому именно он перешёл дорогу на этот раз.

А вариантов было немало.

А может, дело вообще не в статьях. Может, дело в том, с кем он вчера пил сакэ. Харуо Сато никогда не был диссидентом. Но он был человеком, который слишком много знал о провинциальных арестах. И слишком охотно делился этим знанием после третьей чашечки. Возможно, следили за Харуо и за теми, с кем он общается.

Кэндзи дошёл до парка Уэно. Скамейки были пустые, только одна была занята пожилой парой. Он сел на пустую скамейку, развернул пакет, съел остывший батат. Посмотрел на часы. Двадцать минут девятого.

Он встал и пошёл домой самым коротким путём.

В квартире было тихо. Он включил свет, поставил чайник, достал из шкафа чашку, вымыл её и заварил чай. Потом сел за стол и открыл блокнот. На новой странице написал только одну строчку:

20 декабря. Слежки нет. Ни одного повторяющегося лица за четыре часа.

Ниже добавил:

Вероятно, цель вчерашнего – предупреждение. Не арест. Не обыск. Предупреждение.

Он закрыл блокнот. Допил чай. Потом встал, подошёл к окну и опустил жалюзи.

В темноте за окном лежал Токио – тот же город, что и вчера, и позавчера. Те же фонари. Те же отражения в лужах. Только теперь в этом городе кто-то решил, что Кэндзи Ямада должен почувствовать, что за ним наблюдают.

Кэндзи выключил свет в комнате, оставил только настольную лампу в углу. Сел в кресло. Закурил. Докурил до фильтра. Потом затушил окурок в стеклянной пепельнице и долго смотрел на тонкую струйку дыма, которая поднималась к потолку и медленно растворялась в полумраке.

За окном шёл снег. Мелкий, почти невесомый. Он падал на асфальт, на крыши, на провода, на фонари – и таял.