Текст книги "Сорок третий 7 (СИ)"

Автор книги: Андрей Земляной

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 16 страниц)

Глава 3

Осенние дожди и туманы окончательно накрыли столицу Шардала, вызывая приступы мигрени и астмы у стариков и желание сидеть дома у людей помоложе.

Но жизнь не отменить и Ардор всё так же ездил на учёбу, Альда в свой директорат, а Лиара занималась делами благотворительных фондов и профсоюзов.

Рабочие лидеры быстро поняли все преимущества присутствия маркизы Таргор-Увир в своих рядах. Она не выгадывала налоговых льгот, не пыталась использовать рабочих в своих целях и действительно много делала для людей труда. Но самое главное, она никогда не подменяла интересы благотворительных организаций своими интересами. И это очень быстро стало достоянием всех, кто занимался этой темой.

Вообще некоторое воровство из благотворительных фондов являлось нормой. Пять процентов – у честных людей, десять у нормальных, а дальше начиналась область свободного творчества, без конца и без ограничений по уровню жадности. Но и благотворителям тоже не интересно набивать чужие карманы. Перед новым особняком главы фонда не перережешь торжественно ленточку, и не получишь медаль.

Но с приходом Лиары, всё изменилось. Она не воровала сама и не давала воровать никому. А стало быть рационы в детских домах, домах призрения и государственных больницах резко улучшились, бельё посвежело, а очень многие заслуженные работники оказались в разных неприятных местах, объясняя, как они смогли достичь таких финансовых результатов со столь скромными окладами.

И будь Лиара одна, её бы, наверное, сожрали, как сожрали многих честных людей в этой системе. Но за спиной хрупкой, всегда стильно одетой рыжеволосой женщины, маячили такие фигуры, что люди просто увольнялись, понимая, что против Корпуса Егерей, и деловой империи Альды Таргор-Увир, в девичестве вон Зальт, никакому профсоюзному деятелю не продержаться и минуты.

Происходили и другие изменения.

Альда Таргор-Увир тоже стала больше внимания уделять вопросам рабочих и вообще низового персонала, что следом сформировало целую волну из тех, кто желал помочь людям, но не желал обеспечивать всякое ворьё.

Следом у Лиары стали появляться свободные деньги. Не личные, конечно, а пожертвования без жёсткого назначения, суммы, раньше незаметно уходившие на раздутые сметы, посредников, странные закупки и людей, умевших объяснять любую пропажу словами «сложность доставки» или «особые условия поставки». Теперь эти деньги оставались в фондах, и советники Лиары начали предлагать то устроить какой-нибудь безумно дорогой праздник для рабочих семей, то построить новую больницу, то придумать ещё что-нибудь полезное, дорогое и настолько привычное, что газетчики написали бы об этом до обеда, а к ужину забыли.

Однажды вечером, когда ужин уже почти закончился, Лиара отложила приборы и посмотрела на мужа.

– У меня образовалась странная проблема. Денег стало больше, чем понятных способов их потратить. Людям нужно всё: бельё, лекарства, отопление, кухни, крыши, кровати, врачи, учителя, юристы. Но если снова построить больницу, это будет правильно и привычно. А мне кажется, что привычного уже мало.

Ардор, до этого молча слушавший, как Альда объясняет очередную бухгалтерскую нелепость в одном из старых фондов, поднял глаза.

– А сколько стоит большой дом в рабочем районе? Не дворец, но чтобы метров сто по фасаду и с хорошим участком рядом.

Альда сразу насторожилась. Такой вопрос у Ардора редко возникал из праздного любопытства.

– Если брать приличную улицу, крепкую коробку, нормальные перекрытия и сухой подвал, миллионов десять. С отделкой, оборудованием и землёй можно добавить ещё два раза по столько. У Лиары сейчас примерно пятьдесят миллионов свободных пожертвований, если не трогать целевые суммы. И я уже почти боюсь спросить, что ты задумал.

– Сделать Дом культуры, – сказал Ардор.

Лиара несколько секунд смотрела на него пытаясь собрать из двух понятных слов общий смысл.

– Что сделать?

– Дом, куда рабочий человек приходит с женой и детьми не пить и не убивать время, а делать что-то для души. Там должны быть залы, комнаты для занятий, библиотека, мастерские, буфет, гардеробы, хорошее отопление, вентиляция и уборные на всех этажах, потому что о них обычно вспоминают тогда, когда уже поздно и публика начинает ненавидеть искусство по хозяйственным причинам. Детали пусть посчитают строители. Но суть простая: это место для рабочих и их семей.

Альда слушала всё внимательнее. У неё на лице появилось выражение человека, уже видящего не только стены, но и сметы, газетные заголовки, врагов, союзников и будущий состав попечительского совета.

– Идея… богатая. Но труднее всего будет найти человека, способного этим управлять. Чтобы понимал искусство, не превращал рабочих в благодарную массовку, не воровал, не давал воровать другим и при этом не умер от ужаса на второй неделе от столкновения с городскими службами.

– А вот тут я, пожалуй, помогу, – сказала Альда с улыбкой. – Есть у меня на примете один человек. Морген Рист, бывший директор Королевской школы искусств. Его уволили по подложному письму, а когда всё выяснилось, восстанавливать не стали, ведь место уже занял тот, ради кого всю комбинацию и затевали. Но если дать ему власть, хорошее жалованье и возможность работать, он горы перевернёт.

Лиара всё ещё обдумывала само словосочетание.

– Дом культуры… Такого никто ещё не делал. По крайней мере, в таком виде. Больница, приют, столовая понятны. А здесь получится эдакий дом для всех.

– Именно, – сказал Ардор. – И если это место правильно устроить, туда не так легко пролезут те, кому рабочие нужны только в виде топлива для политических битв.

– А шуму будет много, – сказала Лиара, задумчиво глядя куда-то в пространство.

Альда тихо рассмеялась.

– Шуму будет столько, что часть Марсаны решит, будто мы открываем не Дом культуры, а запасную столицу. Во-первых, фамилия нашего дома окажется во всех газетах. Во-вторых, тут же набегут люди, желающие поучаствовать деньгами, потому что новая форма благотворительности всегда пахнет будущими портретами, и возможно даже наградами. Ну и в-третьих, Королевская Канцелярия обратит самое пристальное внимание. Дело со всех сторон выигрышное.

– И политическое, – уточнила Лиара.

– Разумеется. Всё, что собирает людей без разрешения застарелых воров из попечительских советов, политично по своей природе. Поэтому парламентских болтунов надо держать как можно дальше. У них есть свои клубы, площадки и места для крика и взаимной порчи воздуха. Дом культуры не должен стать ещё одной лавкой по продаже возмущения.

– У них есть «Громкое поле» в Королевском парке, – сказала Лиара. – Вот пусть там и зазывают. В нашем доме можно спорить о трудовых договорах, грамотности, расценках, безопасности машин, но не превращать каждую комнату в маленькую трибуну.

Ардор кивнул и, немного подумав, продолжил:

– Ещё рядом нужен парк. Не огромный, но красивый и аккуратный. Дорожки, скамейки, место, где можно подождать до представления или после, афиши перед фасадом, чтобы люди видели не только своё мероприятие, но и чужие. Библиотека внутри обязательно должна быть общедоступной. И не экономьте на простых вещах. Плохая лестница, тесный гардероб или очередь в уборную иногда губят народную любовь быстрее плохой пьесы.

Лиара посмотрела на него с лёгким, но уже не насмешливым интересом.

– Ты так говоришь, как будто видел подобные места.

– Вторая память, – спокойно ответил Ардор. – Лезет что-то временами. Не всегда полезное, но иногда применимое. Обращайтесь, у меня ещё есть идеи.

Альда мгновенно уловила это слово.

– Например?

Ардор понял, что случайно открыл дверь, из которой теперь так просто не выйдет.

– Военный парк. Общественное пространство, где можно пройти полосу препятствий, пострелять под надзором инструкторов, посмотреть боевые машины, посидеть внутри, прыгнуть с вышки на парашюте, поесть в солдатской столовой, погонять на специальных машинах, посмотреть, как устроена служба не в газетном героизме, а руками, сапогами и потом. Для города это развлечение, для армии – уважение и будущие добровольцы, для богатых – новый способ выглядеть полезными.

Альда смотрела на него уже с откровенным жадным интересом, и Ардор сразу понял, что перед ним не праздное любопытство.

– В Марсане некуда потратить деньги? – спросил он.

– Есть куда, конечно. Но ювелирка из изменённых камней и металлов всем приелась, балы и званые вечера давно похожи друг на друга, бесплатные больницы уже не согласовывают так легко, потому что их настроили немало, бесплатные столовые по королевскому указу открываются только в дни национального бедствия, а детские молочные кухни хоть как-то работают и потому перестали выглядеть эффектно. Автомоторы тоже не в чести, хоть обклей их золотом и бриллиантами. Вот и выходит, что богатым почти нечем выделиться, кроме благотворительности, а хороших новых идей мало. Кстати, благодаря тебе у меня такой общественный индекс, что одно это снижает учётную ставку кредита на пять процентов.

– А я, если бы не была женой военнослужащего, вообще не имела бы шансов занять место в Совете Профсоюзов, – добавила Лиара. – Рабочие ценят порядок и помощь, но дверь в совет мне открыла не только честность. Им важно, что за мной стоит не салонная мода, а человек в форме, Корпус Егерей и дом, которому не так просто выкрутить руки.

Ардор помолчал, переваривая сказанное.

– Тогда ещё одна идея. Парк под условным названием «Элегия» или «Рапсодия». Тенистые дорожки, скамейки, статуи, фонтаны, клумбы, беседки, пруды для лодок, эстрада для концертов, хороший ресторан с видом и несколько закусочных попроще. Место для романтичной молодёжи, художников, музыкантов, студентов, людей, которым надоело пить по ресторанам и изображать высокие чувства между заказом и счётом. В обычном парке, даже Королевском, уединённых мест мало, а у города должен быть угол, где искусство и глупость молодости не мешают движению экипажей.

Альда некоторое время молчала, потом взяла лежавший рядом карандаш и сделала на салфетке три короткие пометки.

– Дом культуры начинаем первым. Военный парк требует согласований с армией и слишком быстро привлечёт людей, способных превратить хорошую идею в парадную глупость. «Элегия» подождёт, но я уже вижу пять семей, которые захотят оплатить там по фонтану и потом всю жизнь приглашать гостей «к своему символу».

– Только без символов на каждом шагу, – сказала Лиара. – Люди должны приходить туда гулять, а не читать чужие амбиции в камне.

– Запишем: амбиции – не чаще одной на квартал, – сказала Альда и, увидев взгляд Ардора, добавила: – Не смотри так. Ты сам принёс в дом опасные идеи. Теперь мы будем обращаться с ними как ответственные женщины.

На следующий день в конторе Лиары стало тесно ещё до полудня.

Сначала пришли трое представителей Большого Совета, Следом появились два бухгалтера и молодой юрист из правления Альды, женщина представлявшая Больничную Кассу, умевшая за минуту определить, украли на кухне мясо, масло или только собираются. Последним привели Моргена Риста.

Он выглядел не обиженным стариком, каким Лиара почему-то успела его представить, а сухим высоким человеком лет пятидесяти, в сером костюме, с аккуратно подстриженными седыми волосами, строгим лицом, внимательными глазами и манерой держаться так, будто увольнение по подложному письму не заставило его уступить миру ни одного лишнего дюйма. Одет он был скромно, но без бедности. Такие люди не жаловались на судьбу, потому что считали жалобу дополнительной уступкой врагу.

Альда представила его присутствующим.

– Морген Рист. Двадцать один год в Королевской школе искусств, одиннадцать лет директором. Уволен после письма о злоупотреблениях, написанного человеком, который через месяц занял его кабинет. Через полгода письмо признали подложным, но восстановление сочли неуместным в новых обстоятельствах так как новые обстоятельства до сих пор сидят в его кресле.

Рист поклонился Лиаре.

– Госпожа маркиза.

– Господин Рист, мне не нужна утешительная должность для несправедливо обиженного человека а директор ещё не существующего учреждения. Я хочу организовать дом для рабочих клубов. Хоров, театральных кружков, рисования, ремёсел, библиотеки, лекций, концертов, занятий для детей и взрослых. При этом всё должно работать так, чтобы там не завелось партийных крикунов, воров и комитета почётных бездельников.

Рист впервые посмотрел на неё с настоящим интересом.

– То есть вы хотите невозможного?

– Зато жалованье будет вдвое выше того, что вы получали в школе с возможностью выплат премиальных, власти – достаточно для работы, ревизии только по делу и только для порядка, а не для нервотрёпки и успокоения попечительского совета.

– Воруют обычно не от веселья.

– Тем хуже. Наш проект не станет улучшать настроение ворам.

Альда едва заметно улыбнулась, но не вмешалась. Ей явно понравилось, что Лиара не просит у неё подтверждения после каждой фразы.

Рист сел, когда ему предложили место, взял первый лист с наброском планов помещений и долго рассматривал.

– Большой зал на тысячу мест, да. Малый на двести, репетиционные комнаты, библиотека, буфет, мастерские, класс музыки, класс рисунка, несколько комнат для кружков, отдельные помещения для костюмов, инструментов, декораций и архивов, всё подтверждаю, – сказал он наконец. – Но если хотите полноценный театр – нужна сцена с нормальной глубиной, и сценической механикой, а не просто помост для торжественных речей. Если будет выступать хор потребуется хорошая естественная акустика. Если лекции – свет и звук. Если придут рабочие после смены – гардеробы, умывальные и вентиляция. И да, уборных потребуется больше, чем обычно закладывают архитекторы. Архитекторы часто полагают, что публика состоит из чистого духа.

Альда, просмотрев его пометки, задержалась на этой строке.

– Это, кажется, единственный пункт, по которому наш муж потребовал бы немедленного исполнения без обсуждений.

Рист ответил сухо:

– И был бы прав. Публика может простить непонятную роспись на потолке, но не очередь в коридоре.

После этого Лиара положила перед ним второй лист.

– Это предварительные правила. Политические клубы не получают помещений в постоянное пользование. Они могут арендовать зал для единовременной открытой лекции или диспута, но без закрытых собраний, взносов на месте и без агитации среди детей. Профсоюзные организации получают право проводить образовательные занятия, юридические консультации, встречи по условиям труда. Но Дом культуры не становится штабом ни одной группы.

Широкоплечий рабочий представитель с густыми бровями нахмурился.

– Если рабочих пустят петь и рисовать, но не пустят говорить о своих делах, это будет не дом, а красивая коробка.

Лиара не стала отвечать коротко. Она повернулась к нему всем корпусом, чтобы остальные тоже видели: разговор идёт не с возражением, а с человеком, чьё сомнение заслуживает ответа.

– Говорить о своих делах вы будете сколько угодно. Для этого и нужны комнаты по профессиям, библиотека, правовые лекции, консультации юристов по договорам, встречи по безопасности труда, собрания по условиям работы. Но я не позволю превратить Дом культуры в место, где рабочему человеку сначала объясняют, что он пешка, потом требуют взнос, а потом отправляют кричать под чужой флаг. Если мы строим дом для людей труда, он не должен стать удобной конюшней для тех, кто любит ездить на чужом возмущении.

Рабочий представитель слушал хмуро, но уже без прежней настороженности.

– Это придётся записать прямо. И вывесить, чтобы потом никто не объяснял, будто понял иначе.

– Обязательно, – сказала Лиара.

Рист снова вернулся к листам.

– Если вы хотите настоящий Дом культуры, а не богатую игрушку, вход должен стоить мало. Часть занятий – бесплатно, библиотечные часы и открытые лекции тоже. Но полностью бесплатным всё делать нельзя. Бесплатное слишком быстро начинают считать ничьим. Нужны символические взносы за кружки, льготы для детей, бесплатные часы для тех, кто не может платить, и понятное правило: человек приходит не к барыне за милостью, а в свой дом, где тоже несёт долю расходов.

Эта мысль неожиданно понравилась рабочим представителям. Не сразу, не с восторгом, но именно так, как нравятся вещи, способные пережить первое раздражение.

Название решили пока не придумывать. Молодой юрист неосторожно начал с «Дом культуры имени…», но осёкся под несколькими взглядами.

Лиара спокойно объяснила, что ничьего имени на здании пока не будет. Имена начнут делить раньше кирпичей: один захочет короля, другой – святого благотворителя, третий – погибшего рабочего, четвёртый – себя, но посмертно и заранее. Название должно принадлежать месту, а не человеку. Пока пусть останется рабочее. Когда здание начнёт подниматься, город сам попробует его назвать. Иногда город умнее совета, хотя полагаться на это без проверки она бы не стала.

Через три дня о проекте уже знали те, кому официально никто ничего не сообщал.

Марсана плохо хранила тайны, связанные с деньгами, строительством и фамилией Таргор-Увир. В конторах фондов начали пересчитывать прежние сметы. В рабочих чайных спорили, будут ли в новом доме пускать женщин в хоры вместе с мужчинами и можно ли записаться в театральный кружок, если всю жизнь умел только ругаться на складе. В газетных редакциях пытались понять, как подать новость: как благотворительность, социальный опыт, удар по старой системе фондов или семейную причуду слишком влиятельных людей.

Больше всего нервничали не рабочие и не журналисты.

Нервничали те, кто годами доил фонды. Эти люди редко брали много сразу. Они считали себя почти честными, потому что умели воровать не грубо, а медленно и печально. Простыни чуть тоньше, муку хуже, краску дешевле, дрова сырые, лекарства через правильного поставщика, мясо с такой усушкой, будто оно ехало не по городу, а через пустыню. Но при Лиаре такие объяснения начали плохо работать. Теперь же появлялся большой открытый проект с публичной сметой, ревизией и рабочими представителями. Если он удастся, многие старые привычки, в общественном мнении перестанут выглядеть традицией, а станут выглядеть воровством.

Первым пришло письмо от Союза Помощи. В нём проект приветствовали, называли своевременным, выражали готовность взять на себя «координацию морально-просветительской части» и предлагали включить в совет трёх достойных людей.

Альда прочитала письмо за завтраком, передала его Лиаре и сказала, что «три достойных человека» – почти трогательная скромность. Один из них двадцать лет просвещал бедных через собственную типографию, от чего бедные за это время получили две брошюры и ни одной книги, зато типография выросла в три раза, второй занимался нравственными лекциями для рабочих девушек и не мог находиться в одной комнате с хорошенькой горничной без последующего лёгкого скандала, а третий просто считался дураком, вероятно, для равновесия.

Ответ получился коротким. Союз благодарили за внимание, обещали приглашать его представителей на открытые мероприятия и сообщали, что состав попечительского совета определяется по профессиональному принципу. Слово «профессиональному» Альда подчеркнула карандашом и осталась довольна.

Вторыми пришли радикалы.

Разумеется, не лично. Лично такие люди появлялись только там, где можно встать на трибуну. Сначала вышла статья в маленькой газете «Рабочий гром» под названием «Культура или золотая клетка?». Автор, скрывшийся под подписью «Сын молота», объяснял, что богатые собираются отвлечь трудящихся от борьбы песнями, театром и дешёвыми книжками. Он призывал не позволить аристократам превратить рабочие районы в парк для воспитанных просителей.

Лиара прочитала статью дважды и отметила, что автор не совсем глуп. Ардор, которому она показала текст вечером, сказал, что именно это хуже всего: совсем глупый просто кричал бы, а этот понимает, чего боится. Он боится не театра и не хора, а места, куда рабочие смогут приходить без его разрешения. Толпе нужен крикун, людям нужен дом, и крикуны такие дома не любят.

Альда предложила не отвечать. Лучше собрать рабочих представителей и показать им устав. Если они сами увидят правила, газете придётся спорить не с Лиарой, а с теми, кого она якобы собиралась заманить в золотую клетку.

Ну и в конце, пришла представительница старых благотворительных денег. И конечно же лично, чтобы все почувствовали вес и тон визита.

Графиня Ровенса Таль появилась в конторе Лиары во второй половине дня, когда на столе уже лежали сметы по будущему Дому культуры, список возможных жертвователей, первые замечания Моргена Риста и отдельная записка Альды о людях, которых нельзя подпускать к проекту даже в качестве покупателей дверных ручек. О визите сообщили заранее, но так поздно, что отказ выглядел бы почти демонстрацией. Графиня умела выбирать не только слова, но и время.

Она вошла с секретарём, несущим подмышкой тонкую папку из алого сафьяна и выражением лица женщины, привыкшей видеть в молодости не достоинство, а недостаток, поддающийся исправлению хорошими манерами, парой болезненных уроков и правильным кругом знакомств. Одета графиня была без показной роскоши, но каждая деталь говорила о старых деньгах, старых домах и старой уверенности в праве входить туда, куда другим следовало просить приглашения.

Лиара поднялась ей навстречу, поздоровалась и предложила сесть. Графиня не спешила занимать кресло. Сначала она осмотрела комнату, бумаги на столе, секретаря Лиары у бокового столика, закрытую дверь соседнего кабинета, где работала Альда. Этот взгляд не выглядел грубым, но считал людей, папки и двери ничуть не хуже хорошего сыщика.

Когда Ровенса Таль наконец села, её улыбка оставалась почти ласковой, хотя и несколько резиновой.

– Вы начали большое дело, милочка. Слишком большое, чтобы оно оставалось только вашим. Я рада, что вы думаете о попечительском совете, но такие советы слишком часто становятся местом для людей, громче всех требующих права сидеть за столом. Несколько старых фондов обеспокоены не самим проектом, он звучит достойно и даже свежо, а формой, в которой вы намерены его вести: публичные сметы, ежемесячные отчёты, рабочие представители, отказ от постоянного участия просветительских обществ, прямые закупки без привычных посредников. Вы называете это чистотой но многие серьёзные и важные люди назовут это вызовом.

Лиара выслушала её до конца и не стала сразу отвечать на улыбку улыбкой.

– Если вызов увидят люди, привыкшие жить за счёт воровства чужих денег, я не сочту это неожиданностью. Меня больше интересует другое: старые фонды готовы участвовать в проекте как жертвователи и партнёры или хотят вернуть себе привычное право решать, кто будет поставлять, проверять и объяснять расходы?

Графиня чуть наклонила голову, словно оценила не дерзость, а степень готовности собеседницы.

– Ну, милочка, благотворительность – это не прогулка по парку. Это горы скучных бумаг, тонкие доверительные связи между важными людьми и, конечно, мы, слабые женщины, придающие смысл и суть этому урагану из денег и бумаг. Мужчины любят считать, что всё держится на суммах, печатях и распоряжениях, но вы-то уже достаточно взрослая, чтобы понимать: иногда одно вовремя сказанное слово за обедом значит больше, чем три подписанных договора.

– Особенно если всё это делает человек, точно знающий, кто, сколько и через какой фонд украдёт, и, конечно, не забудет себя в этих приятных хлопотах, – сказала Лиара спокойно.

Секретарь графини едва заметно поднял глаза от блокнота, но Ровенса Таль не изменилась в лице. Только пальцы на сумочке сжались плотнее. Она не стала изображать обиду. Это сразу показало, что перед Лиарой не старая дама, случайно задетая грубостью, а человек, давно привыкший к ударам и умеющий выбирать, на какие отвечать.

– Ревизии, милочка, очень полезны, когда ими пользуются как инструментом, а не как дубиной. Дубиной можно разбить грязное окно, но можно задеть и несущую стену. Вы вошли в сложившуюся систему и сразу заговорили языком ломки. Это нравится рабочим газетам, нескольким богатым людям, уставшим от собственных балов, и тем, кто сейчас видит в вас новое знамя. Но знамёна имеют неприятное свойство: их носят до первого сильного ветра, а потом ищут виноватого в сломанном древке.

Лиара положила ладонь на папку со сметами.

– Я не просила делать из меня знамя. Я требую считать деньги и отвечать за них. Если стена, о которой вы говорите, держится на краденом, её придётся перестраивать. И если старые фонды хотят участвовать в этом доме, им придётся принять простое правило: сначала прозрачность, потом влияние. Не наоборот.

Графиня на мгновение опустила глаза к своим перчаткам. В этом движении не было слабости; скорее она давала Лиаре время понять, что разговор сейчас станет другим.

– Вы позволяете пересматривать влияние, маркиза. Именно это тревожит людей куда больше ваших смет. Старые фонды готовы дать деньги, связи, поставщиков, людей, опыт. Взамен они хотят разумного представительства в совете и отказа от публикации подробных смет до утверждения расходов общим кругом попечителей. Публика не умеет читать сметы. Публика умеет искать повод для злости, а злость, как вы скоро увидите, редко остаётся там, куда её пригласили.

– Публику слишком долго держали в уверенности, что она не умеет читать, – ответила Лиара. – Если мы строим Дом культуры для рабочих, а потом боимся показать им, сколько стоит кирпич, дерево, книги и жалованье, значит, мы строим не дом, а очередную хижину из гнилья, выдавая её за дворец.

Ровенса Таль позволила себе мягкий вздох. Он прозвучал почти матерински, но в голосе уже появилась сталь.

– Вы уже нажили врагов, которых сейчас недооцениваете. Дом Зальт силён, Корпус Егерей внушителен, ваш супруг человек заметный, и всё это производит впечатление. Но Марсана живёт не только страхом перед силой. Она живёт привычками, приглашениями, отказами, тихими письмами, рекомендациями, дверями, открывающимися вовремя или остающимися закрытыми при самом вежливом сожалении. Молодую репутацию можно не разбить. Её можно истощить. Не завтра, не громко, не так, чтобы вам было удобно назвать это нападением. Просто каждый следующий шаг начнёт даваться дороже.

Лиара не перебила. Она дала графине договорить, потому что теперь каждое слово становилось полезнее любого признания.

– Вы говорите уже не о благотворительности, графиня, – сказала она после паузы. – Если мы обсуждаем деньги, места в совете, порядок отчётности, права жертвователей, ревизии и поставщиков, я готова продолжать сколько потребуется. Но вы сейчас объясняете мне, какие дома способны закрывать передо мной двери и сколько будет стоить моё непослушание. Это разговор не о Доме культуры, а о давлении на дом Таргор-Увир через его представительницу. В таком разговоре я могу и должна попросить мужа присоединиться к нам. Думаю, носителю перстня «королевской руки» будет полезно узнать, кто именно решил проверить прочность его дома через его жену, да ещё через схемы воровства общественных денег.

Секретарь графини перестал писать.

Ровенса Таль не изменилась в лице сразу. Только её взгляд стал неподвижнее. Она поняла, что Лиара не просит защиты и не прячется за Ардора. Лиара меняет уровень беседы и предлагает самой графине решить, готова ли та поднять ставку с благотворительного спора до давления на военный дом.

– Вы зовёте мужа на разговор о благотворительности? – спросила графиня всё тем же мягким голосом.

Лиара ответила без нажима, почти делово:

– Нет. Я оставляю его за дверью, пока разговор остаётся благотворительным. Но если речь пойдёт о том, как старые дома будут истощать мою репутацию, закрывать двери и учить меня послушанию, это уже другая тема. В ней участвует не только Лиара, занимающаяся фондами, но и маркиза Таргор-Увир. Разницу я предлагаю учесть до того, как вы продолжите наговаривать себе на каторжный дом.

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. За окном проехала машина, затем другая. В соседнем кабинете тихо закрылась дверь; возможно, Альда закончила разговор с управляющим, а возможно, просто дала понять, что находится достаточно близко. Графиня услышала это тоже.

– Хорошо, милочка, – сказала она наконец уже без прежней воспитательной мягкости. – Тогда поговорим не о вашем возрасте, а о местах в попечительском собрании. Три фонда готовы внести деньги без права назначения поставщиков, но хотят одного места в ревизионной группе и двух мест в большом собрании. Им также важно публичное указание участия старых фондов в проекте, иначе часть наших домов сочтёт, что их пригласили только оплатить чужую славу.

Лиара не стала торговаться короткими репликами. Она взяла чистый лист, положила перед собой и начала записывать, заставив разговор перейти из области угроз в область условий.

– Одно место без права решающего голоса в попечительском собрании мы можем обсуждать сразу, но только после перевода установленной суммы в фонд строительства и проверки происхождения денег. В ревизионную группу старые фонды не войдут, потому что ревизия не должна зависеть от тех, кого она проверяет. Право предлагать кандидатов в библиотечный комитет возможно, право назначать – нет. Если старые дома хотят показать пример, они получат такую возможность. Если хотят купить себе прежнюю власть под новым названием, вам лучше не тратить время.

Графиня прищурилась, но теперь в её взгляде появилось не только раздражение. Там читалось признание: перед ней сидела не горячая девочка, которую можно напугать светскими отказами, и не честная дурочка, готовая разбить систему лбом. Лиара уже понимала цену денег, дверей, фамилий и правильно поставленных вопросов.

– Вы торгуетесь лучше, чем я ожидала.

– Я живу рядом с Альдой. Но не всё объясняется этим. Остальное объясняют ревизии.

На этот раз Ровенса Таль улыбнулась почти открыто. Не доброжелательно, но с признанием.

Она поднялась, взяла перчатки и, прежде чем уйти, посмотрела на Лиару уже без покровительственного выражения.

– Я передам ваши правила тем, кто счёл нужным беспокоиться. Не условия, именно правила, как вы любите говорить. Но предупрежу вас, маркиза: если Дом культуры удастся, многие старые дома захотят оказаться рядом с ним. Если не удастся, они с большим удовольствием вспомнят, что предупреждали.

Лиара тоже поднялась.

– Пусть приходят через парадный вход и с чистыми деньгами. А если не удастся, у них действительно останется привычное утешение: они смогут сказать, что были правы. В Марсане это многим заменяет участие в полезных делах.

Графиня посмотрела на неё ещё несколько секунд, затем коротко кивнула и вышла. Её секретарь последовал за ней, уже не делая пометок.