Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц)

«Некто» послал этих людей на бойню, как четыре года перед этим тот же «некто» пожертвовал экипажи его эскадрильи, приказал уничтожить колонну пленных.

За что же этот «некто» осудил этих людей, обрёк во второй раз этих несчастных горемык, блуждавших в поисках тюрьмы, чтобы спрятаться там от свирепости союзников? Во имя какой недоброй совести, которую трудно объяснить, от верхов до низов гражданской и военной иерархий, от сантехника до министра, от солдата до генерала, они были обречены?[40]40
  Saint Exupery, A. In «Pilote de guerre», Gallimard, ed. La Pleiade, p. 308.


[Закрыть]

Можно пожертвовать собой, спасая других, чтобы дать им время снова вступить в борьбу, чтобы помешать пожару истребить весь лес. Можно зажечь встречный огонь, пожертвовать несколькими дубами ради того, чтобы спасти целый строевой лес. Но, заставив их воевать, ввязаться в эту явно безнадёжную борьбу, этот «некто» потребовал от героев Веркора сопротивления ценой своей жизни, чтобы задержать на одну-две недели 15 тысяч немецких солдат, в то время как можно было бы сжечь в море огня эти немецкие дивизии, помешав им окончательно вернуться на запад, чтобы поддержать орды гуннов, завязших в Нормандии. Сконцентрировавшись, чтобы штурмовать позиции маки Веркора, эти дивизии на два-три дня стали весьма уязвимы. Почему же тот, кто отдал приказ уничтожить колонну союзных военнопленных, не подумал о том, чтобы отдать другой приказ – бомбардировать эти вражеские дивизии? Не стоило ли хотя бы попробовать применить эту стратегическую альтернативу?

Жертва имеет смысл лишь тогда, когда ценность полученных в результате выгод превышает ценность пожертвованного. Ради чего сжигать свою деревню, свой дом, своих солдат, если враг потом беспрепятственно продолжает своё наступление, свои убийства, свой грабеж? Разве можно защищать своих родителей и своих друзей, распространяя проказу вокруг себя?

Почти касаясь деревьев, рыщут два Focke-Wulf. С безумной храбростью они закладывают свечу, чтобы отсечь ему путь в облака. Прежде чем ему удалось скрыться, звездообразный мотор оказывается в середине его ветрового стекла. Из него вырываются две огненные стрелы и мчатся к нему. Инстинктивно Антуан жмёт на штурвал и избегает худшего. Самолёт вздрогнул. На него несётся дерево, он едва уклоняется, делая полубочку. Затем иммельманом уносится в облака. Настала очередь зениток обстрелять его своими ярко-красными стрелами.

Теперь нужно попытаться укрыться у земли. И вот он выписывает зигзаги между деревьями, прикрывается заборами, играя в прятки с зенитчиками. И всё же один снаряд достаёт его. Он слышит треск ударов по бронированной поверхности самолёта. Замечает тёмные пасти четырёх пушек, нацеленных на него. Пирамида чёрных хлопьев, несущих в себе молнию, окружает его. Резкий рывок штурвала позволяет уйти от банды 37 мм пуль, несущихся ему навстречу.

Ещё одну смертельную ловушку приготовила ему линия высокого напряжения.

Эта игра на бреющем полёте выматывает. Едва увернулся от одной преграды, как появляется другая, такая же опасная, как предыдущая. У него всего лишь доля секунды, чтобы принять правильное решение. Он руководствуется уже лишь инстинктом. Кажется, что все немецкие батареи сговорились приветствовать его пролёт. Повсюду стена огня. В любое мгновение огонь может добраться до него, смять, уничтожить последним залпом последнего салюта.

Широкая долина стелется под ним, слева и справа её окаймляют замаскированные здания. Он оказался в самом центре немецкого аэродрома. Шесть зениток стараются поразить его с адской точностью. Поставив всё на карту, он буквально прижимается к земле на скорости свыше 500 километров в час, беспрерывно закладывая виражи.

Неожиданно пространство становится свободным. Препятствия исчезают. Перед ним чудесным образом возникают горы. На заднем плане горная гряда Белледон возносит свои белоснежные пики. Вдали Монблан то, словно добродушный гигант, нависающий всей своей величественной массой над кортежем заснеженных вершин, отмеченных несколькими скалистыми уступами, то возникающий в виде тёмного и опасного склона, ощерившегося пиками. Монблан кутается в снега, прячась от людского глаза. Облачная вуаль придаёт ему два гигантских уха, простирающихся к востоку.

«Вот нахлобучил свой дурацкий колпак, – размышляет Антуан, – дело к дождю».

Горы беспорядочно громоздятся друг на друге, их отмороженные носы торчат над облаками. К востоку и северу они выстроили отвесные стены, с которых низвергаются, подобно взбесившимся водопадам, мощные амазонки и миссиссипи. Тропки, змеящиеся в глубине пропастей, едва угадываются в расщелинах, которые подрезают корни гигантских скал. Вершины буквально проваливаются до самых берегов озера Леман, укрываясь тёмными массами сосен и меланхолических буков.

Антуан летит вдоль коридора между Дан дю Миди и Дьяблере, по которому Рона вырывается из своей альпийской тюрьмы. Мощный грязевой поток реки буквально взрывает спокойствие вод озера Леман. Ему всегда было не по себе в сетях показного спокойствия, претила неподвижность, хитросплетения тайных сговоров. Ему трудно было представить себе, что энергия его молодости могла быть поглощена механическими проявлениями безмятежной жизни, что поток его желаний был бы остановлен соблазнительностью некоего лица, что его стремление к свободе стало бы заложником медоточивого притворства. Смятение, приносимое речными водами, разносится на сотни метров, соединяя белесую волну с зеленью глубин, где прячутся вездесущие окуни. Между двумя этими течениями, которые ссорятся и противостоят друг другу, возникает прозрачность знакомого профиля, тонкость театра теней, память о Луизе.

Озеро расстилает своё серебристое покрывало под шушуканье водяных курочек. Нервный смех растревоженных жаворонков заглушает грохот паровой мельницы, чьи колёса шумно взбивают воду. Время прервало свой бег. Оно не рассыпается более в воинствующих россыпях дудок, играющих тревогу зенитным батареям, но угадывается по регулярному биению больших часов покрытой мхом часовни, охраняющей в течение многих поколений покой и благополучие маленькой площади с узловатыми платанами. Через равные промежутки колокола нарушают тишину. Их небесные голоса выделяются на фоне ревущих сирен, которые с другого берега озера демонстрируют агрессивность своих опустошительных завываний. Эти мгновения чистоты падают медленно, подобно серебряным слезам, в гул воюющей Европы и на какой-то миг заглушают его.

Металлическая поверхность, покрывающая озеро, блестит тысячами стрел, пущенных горячим июльским солнцем. Схожие с волнами, украшавшими склоны дюн в пустыне, тысячи мельчайших морщинок легли сетью на зеркало озера. Баркас с двойными латинскими парусами медленно движется вдоль швейцарского побережья, возможно к Копе, с грузом из нескольких тачек щебня, предназначенных для ремонта старой каменной стены, где по вечерам собирались дети, чтобы искать сокровища, которые хитрые карлики зарыли когда-то в глубине расселины. Где они теперь сокровища его детства?

Навсегда забытые в глубине сеновала, за стеной, которая защищала его королевство или просто в сокровенных уголках его детских мечтаний, как это было, когда он впервые повстречал облака?

Швейцарский берег приближается. Кольцо скал отделяется от берега. Несколько баркасов дремлют в убежище, укрывающем их от редких бунтов Лемана. Он различает их мачты, но ещё не слышит их музыку, музыку штагов, которые сталкивает ласковый ветер. Церквушка прячется среди виноградников в рощице кипарисов. Немного поодаль громадная квадратная башня, увенчанная крышей с куполом, с боку ещё четыре такие же квадратные башни с кирпичными верхами. Это сооружение доминирует над зажатым в крутые берега потоком, впадающим в Журу. Длинное поле протянулось от опушки рощи до берега реки. Замок с зелёными ставнями возникает над верхушками деревьев. На другом склоне по железной дороге поезд мчит к Лозанне. Шлагбаум, окольцованный в красное и белое, поднимается, чтобы пропустить телегу с сеном, которую тянет маленькая гнедая лошадь со светлой гривой.

Копе, Луиза...

Они проезжали по центральной улице с крупными арками, чьи опоры выступают на шоссе. Липовая аллея, распространяющая приторный запах, ведёт к небольшому вокзалу. Слева парк в чёрной ограде. Аллея, обсаженная кустами роз, следует к водоему, молчаливо дремлющему в красоте окружающих его высоких деревьев. На фасаде замка сиреневые грозди глициний нарушают небрежность лазурных капель на их листве, слегка пожухшей уже на склоне лета.

«Бюгатти» остановилась перед крыльцом замка. Вышла Луиза. Её тёмные глаза блестели так, что казалось, будто в них вечерним блеском сверкал волшебный камень, в котором отражались его чувства, эмоции, реакции, весь окружающий его мир. Ему показалось, что она специально отвернулась, как будто не замечая его, чтобы затем неожиданно обнаружить. К экзальтации, вызванной её появлением, прибавилось желание заключить её в объятия. В это мгновение не было ничего более важного, чем само существование в кругу, в который её поместило его воображение. Ему казалось невозможным полюбить кого-либо, кроме неё. Смущение, которое Антуан испытал, приближаясь к ней, было неотделимо от всего ее облика. Он и представить себе не мог, что способен испытать нечто подобное в объятиях взаимозаменяемых женщин.

Луиза была хороша. В её красоте просматривался разум, её шарм был настолько сказочным, что ни одному мужчине не было дано оценить его. Но в чём заключалась её красота? Бывает ли, вообще, красота, которая не нравилась бы? Красота – это не только совершенный овал лица, бархатная и нежная кожа, стройная талия. Антуан считал, что красота – это способ существования, послание будущих особенных мгновений. Его кисть выписывала тончайшие черты её лица, он старался найти выход из лабиринта её фривольности и обнаружить глубину её чувств. Изгиб затылка, рисунок ресниц, тонкий нос делали её похожей на мадонн с картин итальянских художников, придавали ей тот особенный шарм – ключ к его воображению, которое идеализировало женщину, составлявшую одно целое с ним самим. Образ, который рисовался ему, преображал её: большие нежные глаза, деликатное лицо, чудесные локоны, всё, что самый взыскательный эстет находил в картинах Леонардо.

Он страшился момента, когда, оказавшись наедине с ней, не смог бы произнести ни слова, будучи робким пленником своих монотонных и скучных речей, которые могли бы, в конце концов, оказаться фатальными для любви. Он не знал, как высказать всё то, что готово было сорваться с его уст.

Она улыбнулась ему. И всё преобразилось. Как когда-то в Аркашовне, когда она была прикована к постели проклятой болезнью, грозившей навсегда оставить её инвалидом.

– И почему ты сравниваешь меня с Луизой де Ла Вальер[41]41
  Фаворитка Людовика XIV, прихрамывала от травмы, полученной в детстве.


[Закрыть]?

Он не осмелился ответить.

Он доверял ей. Если он любил её, если они любили друг друга, то это было потому, что они не были похожи ни на кого другого, потому, что их история никогда не смешалась бы с серостью огорчительной посредственности. В нём поселилось новое существо, которое боялось даже подумать, что не сможет видеть её, которое нетерпеливо ожидало всё более краткие мгновения, когда он мог наслаждаться её присутствием, он чувствовал себя пришельцем, добровольно отказавшимся от свободы, который наслаждался даже тем, что был приколот к деревянной дощечке, подобно одной из бабочек, пойманных в лугах для удовлетворения её мимолетного увлечения энтомологией.

Антуан отказался от возможности летать, расцветать в небесной лазури, поскольку был уверен в том, что нашёл рядом с ней это замечательное ощущение свободы, это полное опьянение от скольжения в облаках. Рядом с ней он находил тот экстаз, который ощущал в полёте. И тогда уже не имели значения ни зловещие гостиницы, ни изматывающие дороги, ни скучные разговоры в грустных гаражах, где на тысячи ладов рассуждали о достоинствах грузовиков, об этих неуклюжих и безжалостных машинах, которые перемещались, лишь цепляясь за землю. Лишь бы только видеть благодарность в её глазах!

Подали обед. Луиза светилась умом, культурой и находчивостью, шутила по поводу отсутствующих, блистала тысячью огней, в которых сгорала болезненная слабость, красиво оставляя на поверхности восторженность и спонтанность.

Он говорил мало, несколько смущённый этим всплеском обаяния, обращённым ко всем присутствующим. Он был и не был на этом вечере, наблюдал за всеми его пружинами, его ходом, за вежливыми церемониями, которые там разыгрывались, его смущали эти проявления показной скромности, за которой не было ничего, кроме тревожащего его беззаботного тщеславия. Она была любезна, почти нежна с ним, выказывала ему трогательные и одновременно скептические знаки внимания, вобравшие в себя видимость искренней радости узреть друга, вернувшегося с края земли, страдающего от неизлечимой болезни, чей исход уже совсем близок.

«Он с удовольствием съел маленькую котлетку из ягнёнка. Завтра попробуем кусочек ветчины в белом соусе. Вы пробовали опустить кусочек хлеба в яйцо всмятку? Я специально посылала за солёным маслом для Вас в Геранд, к месье Леглю, помните того одноглазого бакалейщика, который скармливал фуа-гра своим котам. Как он смешил нас своими глупыми словечками!»

Антуан стал мечтать об отъезде, о возвращении эмоций, испытываемых им при взлёте, о мурашках, которые пробегают по коже, рукам, ногам, которые электризуют его. Вот, наклонившись с высоты кокпита, он машет ей рукой. Самолёт катится по взлётной полосе. Но тут ему вдруг пришло в голову, что он согласился подсчитывать день за днем груды черепицы, чьи пирамиды громоздились то тут, то там (орёл/решка), аж до вершины позорного столба, где на карту была поставлена его жизнь. Черепица была повсюду: на его письменном столе, в столе, под его ногами, в его шкафу, вплоть до его кровати, черепичные кошмары преследовали его повсюду: пожирали стены, прыгали с вершины на вершину, вываливались на улицы Парижа и заваливали Сену.

– О чём Вы думаете?

Одного слова было достаточно, чтобы заморозить многоцветную реку, которая хотела проснуться. Слегка холодный взгляд, слегка строгое замечание превратили эту реку в ледяной поток, затем остановили и сковали её желания. Эта громадная масса наполнила его холодом, проникла в ноги и руки. Будущее казалось туманным.

– Эта дорога убаюкала меня. Мне кажется, что мы ещё едем.

– После Парижа дороги оставляют желать лучшего...

– Я бы хотела вернуться к себе.

Её комната находится в одном из угловых помещений замка, выходящего на городок, расположенный у озера. На противоположной стороне дорожка вьётся между стеной замка и глухим рычанием потока, черпающим свою силу в Жюре. Не включая свет, Антуан остаётся в темноте у раскрытого окна. Он с удовольствием выкурил бы сигарету, но не осмеливается нарушить магию места клубами дыма. Далёкий шум поезда нарастает, перекрывает блеяние потока, затем снова удаляется. Отдалённое пыхтение локомотива снова усиливается на несколько мгновений с помощью дыхания норд-веста, пришедшего охладить пору сенокоса.

В темноте под чьими-то ногами хрустит гравий. Два голоса, один бас, тяжёлый и громыхающий, ему кажется, что в этот вечер он слышит его впервые, и другой ясный и живой, хорошо знакомый ему. Порыв ветра доносит до него несколько слов.

– Что значит для Вас этот молодой человек? Он на самом деле Ваш жених?

– Это такая шуточная помолвка.

Лезвие гильотины упало.

Равняясь по струнке, ряды белых грибов поднимаются, поднимаются без конца до самого неба, в самую высь, как старый виноградарь из песни, которую он узнал в коллеже во Фрибурге, сборщик звёзд, пленённых каплями росы, которые светятся бриллиантовым отблеском на листьях винограда. Где ты, виноградарь? Припев дрожит на его устах.

Он уехал на следующий день, перебравшись за Жюру, с солнцем в ладонях, прицепив луну к поясу, навстречу своему будущему.

Одним прыжком Антуан взмывает над Сен-Сергом. На Фосий осталось немного снега. В эту зиму в районе Жюра холодно. Опасаясь недовольства матери, которую они очень любили, Франсуа не пожалуется ему ни на холод, ни на сердце, которое иногда билось лишь слегка пощипывая его, и так до того вечера, когда холод охватил всё его тело. Франсуа ушёл, он остался в одиночестве, в таком одиночестве.

Правый мотор Lightning работает с перебоями. Громко чихает, но затем восстанавливает своё ровное дыхание.

Небо вокруг чистое. Клубы полупрозрачных облаков бегут, подгоняемые лёгким бризом. Слева холмы неожиданно ныряют в пропасти, окружённые утёсами, где подвешены фиолетовые вересковые заросли. Справа стелятся луга, покрытые белыми и алыми крокусами, с которыми перемешиваются золотые шары купальниц. Самолёт продолжает полёт, открывая перед Антуаном новые картины: одинокие весёлые долины, каменистые холмы, буковая роща с серыми и белыми стволами деревьев, заросли елей, чьи тёмные портики прячут солнечные кружева. Он обретает вновь первичную, примитивную свободу, подобно птице в полёте, выбирая любое направление, ощущая себя в своём первородном состоянии, хозяином природы, победителем облаков. Жители заоблачных пространств приветствуют его своими гимнами. Леса склоняют головы перед ним, вершины смотрят на него искренне со своих непокорённых территорий, пустыни пересыпают свою бело-золотистую красоту, океаны предлагают ему свои серебряные волны, а жители низин убегают, стараясь замкнуться в тесные города, подчиняясь губительным для свободы законам, готовые перерезать друг другу глотку за слово, за хозяина, за дурь, за идола. Он продолжает свой одинокий путь. Его сердце не бьётся в ритме приличий, сделок и предательств. Его мысли не прикованы к галерам мира, погрязшего в низости и серости. Он свободен. Он признает сувереном лишь Того, кто одной рукой зажёг все солнца мира, а другой дал нам любовь.

Под его крыльями проносится Кре де ла Неж.

Навстречу летят магические имена. Фромант, куски трапецевидной стены, с боку к ней прилепилась круглая башня, башня Сент-Андре, возвышающаяся над окрестными лугами, массивная главная башня, окружённая строениями и жалкими обломками, очевидно, четырёхугольной стены. Немного выше тенистый профиль каменного пальца, устремлённого к облакам, замок Толь, откуда паломники выходили в поход, стараясь понять самих себя в образах святого Жака. Ещё дальше на север, на горе Луизандр, руины крепостной стены, на фланге которой стоит сторожевая башня, напротив неё уже больше восьми веков торчат две полукруглые башни, служившие опознавательными знаками карликам, спустившимся с гор, чтобы искать здесь золото Фракии либо изумруды царя Соломона.

На выступе, возвышающемся над всей долиной реки Альбарин, за двойной срезанной крепостной стеной прячется разграбленная наёмниками революции могила святого рыцаря, который почти тысячу лет тому назад доставил сюда плащеницу из Палестины.

Сколько раз они с Франсуа порывались покинуть покой их парка, чтобы отправиться на поиск рыцарей исчезнувших времён и преследовать вместе с ними в тёмной лесной чаще единорога с золотыми глазами.

От одного склона к другому тени и свет оспаривают благосклонность остроконечных вершин в форме еловых шишек или верхушек сосен с гладкой серебристого цвета корой, широких, как фетровые шляпы лесников.

Уже недалеко от Амберьё. Немецкие зенитки должно быть спрятались на аэродроме. Он не мог долго задерживаться над ними, но и этого было достаточно, чтобы заметить старый сломанный ангар, где Пьер и Габриель полировали их большую металлическую птицу, которая впервые привела его в великую белую тишину ангелов... Габриель, Пьер, так рано ушедшие, первыми отправились на поиски рая, о котором им рассказывала гувернантка.

Тысячу раз он пробегал дорогу, ведущую туда. Посреди прудов, за Сен-Морис, брод позволяет пересечь речушку Альбарин, скорее ручей, рождённый в мистическом лесу горы Луизандр. Затем появляется лес, который начинается в Кормуа, немного дальше часовня церкви в Шато-Гайяр и, наконец, аэродром. Всё произойдёт именно там, где его уже поджидают, как и в первый раз. Ему придётся, после того, как он проберётся в Клюз-де-Опито, снизиться за квадратной сторожевой башней Шато-Аллим, чтобы обнаружить посадочную полосу. Последнее приветствие, покачивание крыльями, затем поворот на юг, и вот уже магия возвращения во вчерашний день, к длинной липовой аллее, сосновым рощам, чьи тяжёлые ветви касаются луговой травы своими маховыми крыльями, где-то здесь затаилось вновь обретённое счастье детства, с которым он никогда не хотел расставаться, детство, которое так быстро кончилось с уходом его брата.

Молчаливая громада леса сменяется яркой зеленью больших разноцветных лугов белых нарциссов и больших жёлтых горечавок. Золотистый ковёр венчиков мыльнянок простирается между более тёмными пятнами горных клеверов. Элегантный силуэт серой цапли парит в поисках серебряной стрелы, скользящей между стеклянными волнами пруда.

Долетит ли он до замка? Антуан не решается. Он боится вновь узреть это ужасное место с их стульями, креслами, столами, кроватями, даже их одеждой, мундирами их отца, вообще со всем, что их окружало, со всеми их воспоминаниями, разбросанными и продаваемыми с торгов, со всем, что любила его мать, что любили брат и сёстры, со всем этим миром, в котором проходили их игры. Продано, продано, продано. И комментарии, все эти непроходимые глупости, дурацкие размышления, которые ему довелось услышать в то время, когда их жизнь погибала под ударами молотка оценщика на аукционе. Продано, продано, продано. Как мог он согласиться с этой профанацией.

Его дом, сотканный из нежности детей Сен-Мориса, отражался в зеркале теней вечных деревьев. Там отливал свои жемчужные брызги ручей, его журчание прорывалось между трелями жаворонков. Его чудесная цитадель с безостановочно текущими ручьями постоянно возникала в его памяти.

– Мама, расскажи нам ещё раз историю дедушки Цезаря, как он сражался с индейцами и англичанами в Америке.

– Да, мама, пожалуйста.

– Он встретил Билла Баффало?

– Это же не возможно, послушайте, Билл Баффало, это было гораздо позже. Наш дедушка сражался в Америке с Лафайетом за освобождение американцев от тирании короля Георга.

Они расположились на траве вокруг матери. Прежде чем она смогла начать рассказ, Франсуа уже прервал её.

– У него был грубый вид, дедушка сделал его красивый портрет, я видел его в книге, которую он Вам оставил.

– Где ты видел эту книгу?

– В Вашей библиотеке, матушка.

– Он был очень злым? – спрашивает самая младшая из сестер.

– У него на макушке был маленький пучок волос, он мог бы показаться очень смешным, но выглядел чудовищно: большие оттопыренные уши, лицо в многоцветных пятнах, бисер, падающий из носа. Носил красную тунику, снятую с трупа одного английского солдата, она была перехвачена широким кожаным поясом, за поясом нож для снятия скальпов, кастет и всё скальпы, снятые им с голов наших врагов.

– Он носил скальпы с собой. Какой ужас!

Величественная липа тянет свои ветви к поляне, на которой прятались фиалки. Большой рыжий кот дремлет на стенке, окружающей террасу замка. Одна из лап повисла в пустоте, почти касаясь плотной и жесткой шерсти сторожевого пса Пиреней, чьи едва открытые веки над глазами орехового цвета говорят о том, что его сон лишь изредка прерывается его же храпом. После рождения рыжего котёнка большая собака серо-жёлтоватой масти с коричневыми, бежевыми и серыми пятнами взяла его под защиту. Большие треугольные уши собаки, надёжно прикреплённые над линией глаз, падали прямо на уши. В той же мере, в какой она могла быть жестокой с чужими, она была ласкова с домашними.

Небольшой ручеёк, петлявший в травах, ограничивал одну из сторон парка. В маленьких бухточках, которые слабый прилив выточил в прибрежном откосе, нашли приют кувшинки. Тени высоких деревьев в парке омрачали прозрачность воды, поддерживая её свежесть чудесами бездонных пропастей, откуда и появлялись нимфы, чтобы застать врасплох отважных рыбаков. Дикие цветы, бледные и гладкие, разбросанные в беспорядке в бархатной пене, распускаются во время праздников любви. Местами прозрачная волна обнаруживает крохотных лягушек, охота на которых требовала немалой хитрости, достойной лучших бегунов по зарослям африканских саван. Берега ручейка блестели под золотыми лучами заходящего солнца, осторожных красок ириса, вереска и торфяного мха, подобно калейдоскопу из тысячи зеркал, старательно отражающих вневременные формы счастья.

По ночам из своего окна он различал нечёткие формы больших деревьев, вобравших в свою листву падающие лучи звёзд. Иногда шум неосторожного шага по гравию нарушал гостеприимство ночи. Большой ёж, осторожный и чуткий, бежал каждый вечер по одной и той же дорожке, направляясь на таинственное рандеву.

Рано утром ясная голубизна дня рисовала в распускающейся листве персидские мозаики, которые осень разукрасила позолотой листьев. Ветер крутил золотистые и коричневые лепестки, падавшие в медленном вальсе на землю и создававшие мозаичную картину, садовник умудрялся собрать её в громадные кучи, которые при малейшем капризе погоды разлетались на все четыре стороны. Аллея золотистых платанов создавала набросок впечатляющей картины, которую её автор никогда не смог бы завершить, выписывая в разгар дня несколько арабесок, заключавших в свои завихрения потоки, которые жадная до свободы кисть не могла побороть.

В оставшемся свободным пространстве невысокое дерево с тёмно-фиолетовой шевелюрой, облачённое в широкий плащ из плюща, служило убежищем целой банде скворцов. Старый дятел долбил днём и ночью ствол, добывая насекомых. Лучи солнца купали верхние ветви в сверкающем изумрудном воздухе, в котором можно было укрыть весь лес. В завитках тенистых столбов сверкающие пески дробили паруса света, падавшего из витража, расписанного Веронезе. В ореоле своих друидических корон большие дубы обсуждают будущее детей, играющих под их сенью. Большой филин просыпался, таращил глаза на маленьких чужаков, затем тяжело взлетал и направлялся к своему убежищу, где уже ничто не могло нарушить его покой.

Они открывали забытое царство, где властвовала белка. Уходили в полной тишине выслеживать её. А белка, жирная, как монахи с коробок камамбера, надувала щёки, как у джазового трубача, держалась в своём обычном месте, зацепившись задними лапками, чтобы ухватить передними шарики жира, которые дети подвесили к нижним ветвям вязов.

Память об этих сценах сохранилась навсегда, как всё, что придаёт обаяние всей жизни. Это было время, когда расцветали старые сады, когда жимолость преобладала на зеркальном дне, в котором возникали отражения наяд.

Голос матери снова звенит в его памяти.

– После труднейшей победы в Саратоге восставшим пришлось преодолеть множество препятствий. Не раз они были буквально в двух шагах от разгрома английскими войсками, прибывшими из соседней Канады или из Англии. Наш король Людовик решил поддержать американцев. При Йорктауне обе армии встали друг против друга.

– Где был наш предок?

– Помолчи! Мама, продолжайте, пожалуйста.

– 5500 солдат Рошамбо покинули район Нью-Йорка в течение лета 1781 года, чтобы спуститься к Йорктауну, где адмирал де Грасс сумел блокировать англичан генерала Корнуэлиса, благодаря своей блестящей морской победе в Чесапикском заливе.

– Дедушка Цезарь был моряком?

– Да помолчи ты!

– Нет, он был капитаном Саарского пехотного полка. К солдатам Рошамбо присоединились три тысячи солдат Сен-Симона, этот полк прибыл с Антильских островов, был ещё один полк, составленный из франко-индейских трапперов-охотников, смелых, но недисциплинированных, всего почти 12000 французов. Американских патриотов было немногим больше 5000 под командованием Вашингтона, в том числе полк из 1500 луизианских волонтёров под командованием Лафайета. Лучшие солдаты лучших полков Франции были там.

Англичане заняли оборону в форте Йорктаун. К их большому удивлению артиллерия генерала Фолара целыми днями обстреливала их, ведь граф де Грасс сумел привезти с собой самые новые типы пушек французской армии, намного мощнее и эффективнее, чем те, что существовали до этого.

Рассвело. Обрушив сначала поток железа и огня на англичан и разгромив их передние линии, франко-американская армия перешла в наступление. В авангарде франко-индейские части генерала Генри: быстрые, одетые в простые холстяные туники или в меховые шубы с тюрбанами на голове, в шапках из лисьего или бобрового меха. Они были вооружены короткоствольными нарезными карабинами, из них они неизменно точно поражали цель.

Слева эскадроны лёгкой кавалерии в зелёных мундирах, в щёгольских драгунских касках. Справа тяжёлая кавалерия, чьи синецветные французские мундиры были украшены тонкой золотой ниткой, кавалеристы носили любопытные галльские треуголки, украшенные белой розеткой.

В центре пехота – 50 полков в белых мундирах, ведомые их барабанами и дудками, это были солдаты, пришедшие с равнин Босе, с тучных лугов Нормандии, заветных земель Бретани, пустышей Прованса, с дремотных гор Оверни, но, прежде всего, два отважных батальона саарского пехотного полка, жаждавших отомстить за своих товарищей, павших от рук англичан несколько лет тому назад в боях за Квебек. На них красивые мундиры с голубыми обшлагами и воротниками, белые штаны, красные куртки с жёлтыми пуговицами, такие же на рукавах. Треугольные шляпы оторочены золотом. На их красно-чёрном знамени белый крест.

– Наш предок был офицером в саарском пехотном полку? А он был знаком с Лафайетом?

– Конечно.

– Ну, раз они громили англичан в Квебеке, Вашингтон должен был быть с ними, они же были друзьями?

– В это время Вашингтон был ещё гораздо моложе. Он сражался с англичанами против Монткалма. Он даже хвастался, что зарезал много французов[42]42
  Реальный факт.


[Закрыть]!

– Так значит, он был нашим врагом[43]43
  Отношение Вашингтона к Франции было весьма противоречивым и остаётся не очень ясным по причине отсутствия объективного анализа его дел и поступков, а также некоторых его записок. Все это делает непростым его статус отца-основателя американской нации. Так, Вашингтон подпишет сепаратный мир с Англией. Оставленная её союзником во время переговоров с Англией, Франция практически ничего не получила от побежденных в качестве компенсации за военные усилия, которые разорили её. Эта же непоследовательность проявится также по отношению к французским солдатам, которым он отказал в американском гражданстве и в возможности остаться в Америке. Им пришлось снова садиться на корабли и отплывать в Европу сразу по окончании войны. Лишь знатным офицерам французской армии будет предоставлено американское гражданство благодаря посредничеству Общества Цинциннати. Оно также проявится в момент, когда Конгресс будет выбирать официальный язык США: именно голос Вашингтона решил выбор между английским и французским.


[Закрыть]. Зачем же наш дедушка отправился помочь ему?

– Чтобы прикрыть армию от назойливых атак и поддержать полки, которые неприятель изрядно потрепал, в арьергарде поставили два полка швейцарской гвардии, несмотря на напор неприятеля ему не удалось смять ряды стойких гвардейцев. Командовал ими полковник д’Ерлах, потомок Гильома Теля.

– Потом я стану миссионером у индейцев, – прервал её Франсуа, – если они возьмут меня в плен и привяжут к столбу для пыток, Антуан примчится спасти меня на своём самолёте.

– И мы все прилетим в самолёте Антуана, чтобы спасти тебя, – хором заявляют сёстры.

– Антуан, куда ты ходил этим утром? Ты не слушаешься меня. Ты ведь ходил в Амберье смотреть самолёты.

– Он даже поднимался в самолёт и летал над нами!

– Ох, дорогой, что ты наделал! Ты же мог погибнуть. Ох!