Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 17 страниц)

В Испании мосты были разрушены, леса уничтожены, деревни сожжены, и всё это ради некоего губительного безумия, которое требовало истребить всё, связанное старым мироустройством. Как можно было объявить войну потокам лжи, хитрости, развращённости, бороться во имя Равенства против эксплуатации и обмана, и в то же время расстреливать, то есть выносить окончательный (!) приговор существу, которому должны принадлежать те же права. Выбросив в мусор наследство своих отцов, их нравственные уроки, сжигая всё, что их возвращало к правилам старого мира, республиканцы закладывали основы новых нравственных традиций, которые они считали выше всего предшествующего, уподобляясь в этом нацистам, коммунистам, фашистам Виши или Италии.

А завтра и другие будут призывать к этому во имя будущего.

Нужно было вновь найти силы любить, нужно было вернуть силу морали, отказаться принуждать человека во имя некоего идеала, насаждаемого кучкой самопровозглашённых апостолов. Нужно было отыскать ту часть божественного, что имеется в каждом человеке, ту часть, которая отличает его от муравьёв, бросающихся в горящий муравейник, чтобы спасти там свои личинки, часть, делающую его достойным тех, кто бросался в пламя, бушевавшее над Аррасом. Они отказались встать на колени. Они решили доказать это своей жертвенностью в борьбе с несправедливостью, своим стремлением разоблачить лжецов. В тумане анонимных боёв или в центре арены они превращали свои жизни в легенды, чтобы человечество знало и помнило, что смелость, любовь, преданность живут, что именно эти ценности формируют убеждения детей.

Можешь действовать – должен действовать.

Он решил быть сильным, чтобы в момент, когда вокруг него всё рушилось, подставить плечо и мало-помалу вытащить машину из топи, чтобы быть со всеми, чтобы почувствовать биение сердца тех, кого он уважал, чтобы без колебаний броситься в воду и спасти утопающего, сделать всё, чтобы человечество выжило, чтобы слиться со своим домом, своей деревней, своей страной. Бороться, чтобы позволить всем жить богато и привольно, бороться, чтобы возродить надежду, как он это делал несколькими годами раньше в Испании.

ГЛАВА III
НАДЕЖДА ВОЗРОЖДАЕТСЯ

Мадрид жил под бомбами. Он был похож на старое разрушенное здание, чьи высокие белые трубы плыли над тёмными водами болотистой лагуны, город разваливался под ударами молоха бомбардировок. Его жители научились считать до пяти: время между вспышкой молнии и оглушительным треском дерева, которое неожиданно рассыпается, пронзённое пулемётной очередью. Каждый оглушительный пушечный выстрел усиливал сумасшедший эгоизм всеобщей безучастности. Привыкают ко всему: к безразличию, к отречению, к трусости. Повальный обстрел городских кварталов унижал население города.

Каждый носил уже в себе тяжесть собственного траура.

Белое облако поднимается над землей. Прохожие разбегаются, ощутив на своих плечах обломки гипса, крохи слепой случайности. Женщина поднимается – пронесло, чудо свершилось, и тут же обнаруживает у своих ног окровавленный сверток, откуда уже не доносится лепет. Она падает на колени перед тем, что осталось от маленького существа, которое ещё несколько мгновений назад заставляло её забывать все ужасы войны своим щебетом, тайное значение которого понимала только она. Она не в состоянии ничего понять. Паника исказила ужасом её взгляд, она ищет место, в котором её ребёнок мог бы скрыться, прячась от абсурдности игр взрослых. В её взгляде вспыхивает безумная надежда на новое чудо. У неё отняли ребёнка. Где его спрятали? Ужас реальности заглушает крик отчаяния, который её уста не могут выплеснуть, чтобы передать страдание. Она уничтожена. Берёт в руки маленький окровавленный сверток. Последний раз качает его. Ещё раз поёт ему колыбельную, после которой он засыпал, насытившись молоком. Она шепчет эту песенку, которая станет частью её страшной памяти и погрузит во тьму безумства. Она плачет сухими слезами, вырвать которые дано лишь раненой душе. Она прикрывает собой ребёнка, которого ненависть разорвала на части. Она пытается вновь обрести дыхание, которым щекотала его шею, когда нежно ласкала его в своих объятиях. Земля поглотит его. У неё не останется ничего: ни мужа, расстрелянного анархистами, ни родителей, убитых подонками, которые думали больше о деньгах, чем о своих идеях, ни её единственного ребёнка, которого только что отняли у неё националисты. К чему теперь жить?

Из дома, стоящего напротив места драмы, выходит мужчина с ведром, наполненным тёмной жидкостью. Широким движением он выливает её на мостовую, где несколько мгновений назад лежал разорванный на части ребёнок. Запах дезинфекции наполняет улицу. И ребёнок умирает ещё раз. Никому нет дела до горя его матери. В абсурдной сумятице истории их смерти бесполезны. Кажется, что они никогда и не существовали.

Никто не бежит более навстречу заплаканным матерям.

Идёт осадный дождь, отвратительный, пропитанный копотью, пробирающий до нитки, превращающий уличную пыль в грязное болото, покрывающий грязью обувь, тоскливый дождь, падающий косо, чтобы наверняка достать несчастных, которых он сбил с пути. Его порывы хлещут по лицам редких прохожих, попавших под его шквал, вновь и вновь обрушиваются на них, как только они поверят в то, что укрылись от него. Вода сбегает с крыш каскадами водопада, под которым в детстве, возвращаясь из школы, он любил стоять, сжавшись в комочек. Это было в Мансе. Встревоженная мать поджидала его.

– Они промокли. Бедные дети, что с вами приключилось?

Его брат и он сам полностью отдавались заботам матери, которая и не думала бранить их.

– Они простудятся. Поторопитесь, Мария. Вытрите им головы, они насквозь промокли. И волосы тоже. Боже мой, лишь бы не заболели. Завтра не пойдёте в коллеж. Останетесь дома. Не хочу, чтобы вы подхватили какую-нибудь болезнь. Вы только посмотрите на них!

Франсуа посылал брату улыбку заговорщика. Они выиграли целый день, им не придётся вставать спозаранку, они смогут провести его с матерью. Мария принесёт им на завтрак ревеневое варенье.

– Нужно, чтобы они быстро поправились. Мария, у Вас осталось ещё немного ревеневого варенья? Это лучшее лекарство от простуды.

– Есть ещё одна или две банки. Не могу сказать точно, но пойду посмотреть.

Благодарных взглядов мальчишек было достаточно, чтобы бравая крестьянка, из которой сделали мастерицу на все руки, догадалась о мошенничестве. Но как устоять перед парой этих прелестных маленьких шалопаев!

Шумят потоки воды. Чтобы не замарать башмаки, ему приходится скакать, чтобы добраться до уцелевших от бомб участков тротуара.

Он мог бы пройти прямо в отель «Флорида», но предпочитает заглянуть сначала в бар дю Шикот, где можно встретить авантюристов разного рода и разношерстных мошенников, военных корреспондентов крупнейших газет из стран, которые поддерживают один или другой лагерь, цензоров, экспертов по части правдивых и ложных новостей, которые позволяют обоим лагерям оправдывать то, что оправданию не подлежит.

Зал переполнен. Сначала он пожалел, что не отправился обсохнуть прямо домой. Но это сожаление исчезает сразу, едва он переступил порог: на него обрушивается море музыки. Гитара поддерживает своим горячим шёпотом старую песенку бандонеона. Официант с трудом отыскивает для него свободное место за столом, за которым уже сидит какой-то тип в пуловере с воротником. Его почти слишком шикарная кожаная куртка повешена на спинку стула. Он пьёт джин с ангустурой. За тем же столом расположилась девушка с квадратным лицом, сколоченная подобно укротителю хищников. С ней худощавый мужчина. Носит галстук своей бывшей школы. Оба выглядят навеселе, вкусив каталонской виноградной водки, которую всего несколько дней назад ухитрились доставить сюда. Скоро будет плохо с мукой и сахаром, но не с водкой!

Пьющий джин вовсе не разговорчив. Соседство двух остальных ему явно не по нраву. Короткий взгляд вокруг. Сутолока на подходах к бару затрудняет проход. Не очень охотно Антуан садится за столик, указанный ему официантом.

– Сигарету? – предложил он соседу.

И протягивает ему пачку американских светлых сигарет.

– Смотри-ка, ещё один! Где вы их нашли?

– У меня осталась ещё пара блоков.

– Лучше поберегите их. По нынешним временам они обеспечат Вам любые пропуски в мире!

Теплый и насмешливый голос выдавал чудесный американский акцент.

– Англичанин? – спрашивает Антуан.

– Нет, американец. Работаете на радио?

– Странный вопрос.

– Все гражданские со странной походкой работают на радио.

– Это заявление, от которого не отказался бы американский журналист в поиске материала для газеты.

– Вы, по всей видимости, хотели сказать писатель.

– Американская литература не существует, а потому нет и американских писателей.

После такой провокации мужчина поднял голову и, кажется, впервые посмотрел на него. Он отклоняется слегка назад, глубоко затягивается, ждёт, пока дым медленно доберётся до лёгких, затем выпускает дым через ноздри. В глазах промелькнула улыбка.

– Мне недостаёт Парижа. Это город, который я люблю больше всех городов в мире. Вы знакомы с Парижем?

И добавил, не дав ему ответить.

– Всё же у нас были Эдгар По, Герман Мелвилл, Генри Джеймс. Но и Вы правы, наши первые писатели могли бы остаться жить в Англии. Но они ухитрились как-то укоренить на американской почве концепции, идеи, истории, пришедшие прямиком с другой стороны Атлантики. Они использовали слова, употребляли обороты, которые никто не употребляет в Новой Англии. Они великолепно знали английскую литературу. Да, они обладали здоровым, строгим, глубоким рассудком, но были очень скучны. Они писали, будто приводили доказательства. Они уподоблялись друг другу, следили друг за другом, если нужно было, прибегали к самоцензуре, дабы не разрушить каноны академизма, который, по их мнению, должен был позволить достичь совершенства в литературном творчестве. Что-то вроде Ваших трёх постоянных – места, времени и... Что там было третьим?

– Действия. Применение этого правила позволило создать шедевры.

– Писатель должен работать в одиночестве. Он осуждён жить в одиночестве, находить на дне своей собственной бутылки пищу для вдохновения.

– А что в Америке, в ваших бутылях лишь виноградная водка, у всех ваших писателей один и тот же стиль, один и тот же подход, те же нелепости?

– Зато у Вас много разных вин, так?

Он не обижается. Этот спор почти разбудил его. Он забавляется.

– Алкоголь, скорее, один и тот же, а вот опьянение разное. Разная глубина, разная реакция. У меня голова всегда кружится по-разному, когда переберу! – добавляет собеседник.

– Разве способно опьянение преодолеть то, что не способна сделать женщина – заставить писателя отказаться от своего одиночества?

– Не знаю, я не писатель.

– Я тоже.

И американец продолжает.

– Американские писатели много зарабатывают. И вовсе не потому, что пишут хорошие книги. Тем не менее, это так. А так как они получают много, газеты решают, что они великие писатели, ведь они продают много книг, приносящих им большой доход. И тогда люди бросаются читать великого писателя, а его издатель уже требует от него новую книгу, и ещё книгу, и ещё, и продаются они всё больше; растёт и гений писателя в соответствии с ростом продаж его книг.

Наши американские писатели-мужчины похожи на Mere Hubbard, Мамашу Гусыню, грызут тайком кости, которые они украли у сторожевых собак академизма. Что касается наших писательниц, те думают, что они эдакие Жанны д’Арк, хотя и не затеяли ни одной битвы. Некоторые разоряются после первого гонорара, другие паникуют после первых критических стрел, некоторые придумывают себе учеников, некоторые стараются спасти свою душу, описывая сотни раз одну и ту же интригу, но разными чернилами.

– Вы строги к своим соотечественникам.

– Скорее, весьма объективен. Кого из американских авторов вы читали?

– Помню книжку Марка Твена «Геккельбери Фин», она очаровала меня, когда мне было пятнадцать или шестнадцать лет.

– Вам повезло прочесть лучшую книгу во всей американской литературе. И остановитесь на этом. Больше ничего не читайте. Всё, что было написано в США, вышло из этой книги.

– Хотя её окончание показалось мне странным по отношению ко всей этой истории.

– Согласен, нужно было остановиться там, где негра Джима отняли у мальчишек. Это настоящий финал. Да, я ж не представился. Меня зовут Берни.

– Друзья зовут меня Тонио.

– Спасибо за честь причислить меня к своим друзьям! Я, пожалуй, слишком много выпил этим вечером. Не хочется говорить об этой проклятой войне, лучше поговорим о том, что напоминает мне о счастливых днях, когда мальчишкой я ходил с отцом ловить лосося. Чего Вам хотелось в детстве?

– Я хотел стать святым. Мне так долго внушали, что это было при любых раскладах единственное пожелание, что я сам поверил в то, что стану святым. Вечером я засыпал, веря в то, что утром, проснувшись, обнаружу, что стал святым. Рано утром я был очень разочарован, убедившись в том, что остался прежним. Я думал, что эта милость мне была отказана за то, что ночью начинал ненавидеть нашу служанку, которая не подбросила дров в печь в моей спальне, хотя там было очень холодно.

– Если бы Вы стали святым, что бы это Вам дало?

– У меня выросли бы крылья, и я смог бы летать.

Женщина, похожая на докера, обращается к ним. Тон категоричный.

– Фашистские разговорчики!

Она говорит громко, явно желая быть услышанной. Два типа в фуражках, они сидят поодаль, осторожно поглядывают в их сторону.

Проказа была повсюду, оставаясь невидимой. Она опустошала все головы. Она таилась в каждом уголке сознания. Она убеждала каждого в своей непобедимости и давала женщинам, мужчинам уверенность в истинности своих мнений. Она сожрала их сомнения и парализовала их способность критически относиться ко всему происходящему. Они принесли себя в жертву. Всё, что они делали, делалось во имя пришествия всеобщего блага, контуры которого были неясны, пределы не очерчены, содержание туманно, а правила абсолютны. Как бы они себя не называли, множество женщин и мужчин были замучены в предшествующие века, множество костров было зажжено только потому, что эти несчастные не захотели следовать по пути, который некий ясновидец выбрал для них как путь к их искуплению. Они были обречены на смерть, так как болезнь, которую они несли в себе, содержала семена совсем другого урожая, доказывая безосновательность амбиций новых крестоносцев.

Но эта война не относилась к этому ряду. Это была эпидемия. Они боролись против заразы, чьи внешние признаки были невидимы. Как отличить прокажённого от чумного в темноте узкой улочки? А коли так, то при малейшем симптоме расстреливали. Они не сражались против врага, который пришёл отнять их земли, их богатства, их женщин или их детей. Они сражались с собой. Враг был не за линией фронта, обозначенной чёрной полосой траншей на опустошённой земле. Враг был повсюду, позади, впереди, над и под ними, в строю товарищей, дома, в их постелях, за их столами. Развертывались не сражения, а руководимые сверху чистки. С болезнью боролись, расстреливая заражённых. Не было пощады пленным, носившим в себе семя, которое нужно было любой ценой исторгнуть. На вопли «Да здравствует Франко! Здесь нет больше коммунистов!» анархисты отвечали тележками казнённых.

К бездыханным, лишённым жизни останкам жертв относились не лучше, чем к останкам собак. Подобно ставшим ненужными сломанным манекенам, тела сжигались с известью в полях удобрений, куда никогда не попадёт ни один поминальный цветок. К чему знаки уважения для человеческих останков, отмеченных чумой?

Он вспоминает о туберкулезном санатории, в котором ещё веселый подросток медленно угасал, окружённый любовью его матери и сестёр. Он держится немного в стороне. Он не умеет плакать. Мальчиков не учат плакать.

Он вновь видит платформу вокзала в Амберьё, пыхтение локомотива, которое постепенно стихает, медленно идущие вагоны, скрежет колёс. Поезд останавливается. Кто-то бежит к последнему, багажному, вагону, его боковая дверь отодвигается. Появляется голова солдата. На платформе маленькая ручная коляска. Солдат передаёт первый чемодан, наспех обвязанный бечёвкой, затем второй, старинный, изношенный, ещё дорожный сундучок и свёрток, которые нагромождаются друг на друга. Открываются двери вагонов. С величайшей осторожностью выносятся первые носилки. Солдат с забинтованной головой медленно спускается, костыль опережает беднягу, он ковыляет на одной ноге. Ещё носилки, и ещё, их подхватывают крестьяне, явившиеся помочь монахиням из соседнего монастыря, превращённого в госпиталь с началом войны. Два или три добровольца Красного креста составляют списки, проверяют документы, опрашивают тех, кто ещё способен говорить, мелькают повсюду, точно пчёлы в поисках медоносного цветка. Здесь же его бабушка, поразительно властная. И весь этот мирок окружает добротой этих бедных парней, искалеченных кто снарядом, кто гранатой.

Мимо проходят вполне здоровые солдаты, но неожиданно короткий сухой кашель сгибает их вдвое. Им хотелось бы выпрямиться, вдохнуть хотя бы немного свежего воздуха, изгнать из лёгких затаившийся в них туман иприта. Они открывают рот, как рыбы, вытащенные из воды. Но приступ кашля не кончается.

Этим солдатам повезло. Они ещё живут. Их спасли. Они вновь увидят белую кайму золотых колосьев, которые образуют летом границу между небом Бри и полями их предков. Для них уже прозвучат рано утром не сообщения о смерти, но правила многообразной жизни, в которой им придётся искать своё место.

В Мадриде на вокзале не было ничего торжественного. Платформы не освещены. Мрачные поезда скорее угадываются, чем различаются в темноте ночи. Молчаливые, грустные, серьёзные люди входят в них без всякой охоты. Они знают, куда отправляются. Им понятна судьба, что их ждёт. Независимо от лагеря, на этой войне пленных не берут.

Здесь не летний санаторий, здесь нет медсестры в маленьком головном уборе, в белом фартучке, бретельки которого перекрещены на спине, нет и толстого усатого господина, того, что вручает медали, произносит речи и жмёт руки выздоравливающим. Здесь завязывают глаза людям, чтобы они не могли проклясть своих убийц. Их привязывают к столбам, если есть эти столбы. Но чаще грубо толкают к стене. Команда, залп. Скрип плохо смазанного колеса тачки. Нужно торопиться. Через час или два труп закостенеет. «Если будешь ждать слишком долго, малыш, придётся отбивать кувалдой члены, чтобы затолкать их в ящик, – объясняли ему, – напрасная работа. Пока труп ещё свежий, ему можно придать любое положение. В Фигуерас вдоволь позабавились. Там расстреляли всех: монахинь, кюре, его служанку, двух или трех бродяг. Их распяли ещё живыми на воротах у входа в деревню, рука вытянута в сторону церкви, её подожгли, чтобы указать дорогу в рай фашистам, которые навалились на нас».

О чём же он напишет? Расскажет о том, что видел? Скажет всю правду? Нужно ли погасить последний лучик, который ещё дрожит в глубине этого человечества, сползающего к варварству? Не будет ли лекарство хуже болезни?

Женщина, сидящая напротив, зло смотрит в его сторону. Она измеряет, взвешивает его. Подозревает. Он появился, чтобы отравить её правду. Она должна разоблачить виновников заблуждений, которые могут навредить делу общественного здоровья, которое помогает ей переносить все невзгоды.

– Вы рассуждаете, как кюре, – повторяет она по-испански.

Её лицо стало серым, как расстрельные стены. Он пытается перехватить её взгляд. Но она не отрывает взгляд от стола. Выродок, сопровождающий её, что-то ищет под курткой, как будто хочет найти запасную мужественность, эдакий слащавый приап, изрыгающий свинец. На лице смятение – подруга явно призывает его разобраться с незнакомцами. Ему страшно, но надо что-то делать. Он дурно пахнет. Он почти готов, собрав всю свою смелость, решиться на подвиг. В этот момент тяжелая рука обрушивается на его плечо, большая, короткая и широкая, вся измазанная машинным маслом. Пальцы почернели от пороха. В другой руке стакан.

– А ты сама-то из монастыря?

Большие чёрные усы словно перечеркивают лицо вновь прибывшего. Он не брился уже несколько дней. Густая седеющая грива начинает покрывать его щёки. Его кожаная куртка рыже-коричневого цвета измазана гудроном и белёсыми пятнами. Зеленоватые бархатные брюки, давно потерявшие всякую форму, подвязаны верёвкой. На нём большая из чёрной кожи портупея, которая идёт высоко, почти под мышкой, на портупее кобура револьвера. На нём кожаный шлем танкиста с мягким козырьком. Оба наушника торчат горизонтально.

– Мы коммунисты, – бормочет она. – Вот мой членский билет.

– Я предпочитаю анархистов.

Женщина собирает остатки смелости. Она задела столько людей, что не может сбежать так быстро. Двое в кепках, которые уже поднялись, готовые вмешаться, немедленно уселись при появлении нового посетителя. Она бросает последний аргумент:

– Это иностранцы. Если они не из Бригад, что они делают тут?

– Им начихать на тебя, красавица. Возвращайся к клиентам в свой бордель и оставь нас в покое.

Массивный силуэт располагается за их столом. Коротышка и женщина с плечами кетчиста быстренько поднимаются и исчезают.

– Привет, морской лис. Не надо представлений, вы двое уже познакомились, не так ли?

– Привет, Дуррути. Откуда взялся?

– Из Кампо дель Карабансель.

– Ты напоминаешь мне старый немой фильм, я видел его после войны в маленьком мрачном городишке на Луаре, когда пытался продать там грузовики. У тебя голова точно, как у героя того фильма, военного летчика.

– И что случилось с твоим пилотом?

– Понятия не имею. Он кажется был ранен, его отвезли в госпиталь, а там красавица медсестра...

– Американка, надеюсь, – вступает Берни.

– Как тебе нравится. Она его лечит. Он влюбляется...

– Они поженятся и нарожают кучу детей.

Берни перебивает их:

– Всё не так, она предпочитает ему итальянского офицера.

– Ты забыл часть фильма. А до этого он подцепил желтуху! – добавляет Дуррути.

– Как всё прошло? – спрашивает анархист у американца.

– Нам удалось отснять всё сражение. Зачем атаковать в лоб такую позицию? Какой сукин сын заварил эту кашу? Как же можно быть таким кретином?

– Послушай, товарищ, говори потише. А если весь зал решит, что я согласен с тобой? Понимаешь, в какое дерьмо ты меня толкаешь. Не могу же я публично ругать своих генералов! – встревожился испанец.

– Бары – единственное место, где можно сказать, что думаешь. Никто нас не слушает.

– Вы кинематографист или журналист? – спрашивает Антуан.

– Почему ты спрашиваешь? Ты этого не знаешь?

– Нет, не знаю. А разве важно знать людей, с которыми собираешься выпить, поспорить и, в конце концов, расстаться?

– И ты тоже не знаешь?

– Не знаю и знать не хочу. Напротив, меня весьма интересуют два блока сигарет в его чемоданах, – отвечает Берни.

Дуррути поглядывает то на одного, то на другого с явным удивлением.

– На земле не найти и десятка типов, вроде Вас, и надо же именно я должен терпеть эту пару только потому, что сейчас они находятся в Испании!

Они переглядываются. В их взглядах читается тот же вопрос: кто же на самом деле этот третий, с которым их неожиданно свела жизнь? Кто этот двойник, повстречав которого они уже не смогут быть вдвоём. Примет ли теперь новый оборот их поиск самих себя через всех остальных? Не окончится ли этот поиск, который они не хотели прекращать, из-за какого-то стакана джина?

– Поскольку, как я предполагаю, нам придётся совершить небольшую прогулку в ближайшие дни, то предпочёл бы знать, с кем имею дело. До сих пор никогда не отправлялся на серьёзное дело, не зная, кто идет со мной.

– Выходит, самый великий современный американский писатель не знает самого большого современного французского писателя, а тот, в свою очередь, не знает его. Но чем Вы занимались хотя бы через день в Париже, если ни разу не пересеклись в Баре Рица или в Closerie des Lilas?

– Вы...

Раздались три взрыва смеха, оглушительные, почти неприличные в осаждённом городе.

– Простите меня за сказанное. Вовсе не хотел Вас обидеть.

– Как Вы расстроены! Американская литература простит Вам Ваши слова после предстоящего нам турне.

– К Вашим услугам!

– Ну ладно, тогда ни Вы, ни я – мы вовсе не писатели!

– Главное, не говорите об этом моему издателю, он лишит меня хлеба насущного!

– В таком случае плачу я! – бросил главный анархист.

– Позволь, Дуррути. Почему всего лишь одно турне? Пабло! – американец подзывает гарсона, – А ну-ка расстарайся, найди для нас бутылочку бербона[35]35
  Кукурузное виски в США.


[Закрыть].

– Не забудь, завтра рано вставать.

– Завтра – это другой день.

– Я нашёл машину, которая тебе понравится, – объявляет Дуррути. – Роллс[36]36
  Реальный факт.


[Закрыть].

– Для анархиста ты совершаешь нечто великое. И как ты её достал?

– Товарищи очистили английское посольство. В гараже стояли две или три такие машины.

Улица перегорожена баррикадой, скромная стена из булыжника, позади неё анархисты водрузили три или четыре кресла, изъятых у покойного административного совета некой фирмы, которая якобы эксплуатировала народ. Три кресла заняты. Тень от карабина возникает вдруг на стене напротив.

– Документы!

Довольно забавно видеть анархистов, требующих предъявить удостоверение личности – эти реликты строя, который они хотят разрушить, но на которые опираются, чтобы воцарилась другая форма авторитаризма. Тот, кто похож на их начальника, приближается к неровному свету уличного фонаря и принимается тщательно изучать документы.

– Можете пройти, но будьте осторожны. Сообщают о фашистах.

Нарастающий глухой рокот прерывает ответ. По разбитому шоссе медленно продвигается колонна грузовиков, направляясь к вокзалу, где грузятся части, отправляющиеся на фронт, линия которого проходит по сердцу людей, хотя штабные и думают, что считывают её с карт. Продолжается дождь. Они едут вдоль лабиринта стрелок и путей. В составах из вагонов, укрытых коричневым и зелёным брезентом, стальные чудовища. Неясный свет пробивается из одинокого домика в середине платформы.

Он мерцает мгновение, затем пропадает в ночи. На платформе суетятся тени, грузящие пушки, пулеметы, ящики с боеприпасами. Погрузка идёт в полной тишине.

Антуан вспоминает о разноголосом гаме на платформах Буэнос-Айреса. Здесь же, ни песни, ни крика, ни слова. С трудом можно разобрать иногда глухой шум ящика, слишком небрежно поставленного на деревянный настил вагона. Никаких ободряющих или завораживающих песен, никакой воинственной музыки. Война здесь грязная. Сражаются против братьев, родственников, соседей.

– Завтра отправляемся на машине к фронту, если хочешь, к линии, которую они принимают за фронт. Они предусмотрели там начало наступления, которое должно привести их к победе.

Берни шепчет эти слова так, как будто не желает сломать стену молчания, которое уже окутывает этих людей вечным саваном.

– Не зажигайте огонь, пока не закроете плотно стекла дверцы. Напротив гостиницы милиционер получил приказ гасить любой свет из своей винтовки.

Антуан вспоминает о городах, над которыми пролетал ночью. Сверкающих десятками тысяч звёзд – маленьких маяков жизни, выстроенных в параллельные линии, уходящих в пустоту или выписывающих замысловатые арабески. Где-то в глубине несколько солнечных вспышек создают геометрический узор, смысл которого понятен лишь посвящённым, а он толковал, как признак освещённого кафе. Перед ним посадочная полоса, означавшая конец его грёзам и начало ожидания отплытия к новым горизонтам.

На дороге в обратном направлении проходят грузовики с погашенными фарами. Они направляются в горы. Слышен треск мотора мотоцикла. Темнота прячет пыль, поднятую колонной. Однако можно догадаться об её присутствии по вкусу пыли, оставленной на губах. Какая-то машина несётся в противоположном направлении. Время от времени вспыхивают короткие очереди её фар, помогая найти путь сквозь встречную колонну грузовиков. Всполохи жёлтого света выхватывают из тьмы разного рода силуэты. Идущие впереди колонны бронемашины, тяжёлые железные черепахи, ощетинившиеся пушечными стволами, грузно останавливаются. По колонне проходит дрожь, подобная длинной волне, постепенно вздымающей поверхность моря, вся колонна останавливается. Один за другим грузовики замирают под скрип тормозов. Иногда необходимость пропустить другие машины вызывает несколько возмущённых возгласов. Одна, вторая, а вскоре и третья санитарная машина пересекаются с колонной, продвигаясь быстро, но осторожно. Короткие сигналы клаксонов, это штабные машины, узнаваемые по их красному флагу, грязные, разбитые, измазанные коричневыми пятнами, свидетельства пережитого машиной, стараются обогнать колонну. Свет фары освещает на миг кузов грузовика. Он замечает грустные, застывшие, хотя и непохожие, лица солдат, такими настоящими они не осмеливаются предстать в свете дня из чувства стыда или страха, но только до мига, когда бомбардировка или атака заставляют забыть обо всём. Тогда все погружены только в себя. Кто будет вглядываться в лица других, когда страх сковывает душу, вызывает колики в животе, а тошнота подходит к горлу.

Они обмениваются сигаретами.

Берни нарушает молчание.

– Стаканчик доброго рома помог бы мне забыть издевательства этого проклятого Роллса. Кажется, ромовый завод находится в верхней части улицы Бюси, я любил заходить туда, чтобы пропустить стаканчик или два, прослонявшись по набережным в поисках неизвестно чего в ящиках, которые Ваши букинисты ухитряются удерживать в равновесии на маленьких стенках набережных Сены. Однажды вечером один букинист объяснил мне, что очень трудно было оценить стоимость книжек, написанных по-английски. Впрочем, едва ли они стоили больших денег, размышлял он, коли их бросали, оставляли в гостиничном номере, либо пускали под нож. Поскольку я думал, что цена зависела всё же от головы автора, то почти отказался ходить туда в поисках забытых или неизвестных писателей, и так до дня, когда этот букинист растолковал мне вполне серьёзно, что поскольку хорошие авторы должны публиковаться в прекрасных книгах, их цена должна устанавливаться, исходя из качества рисунков, переплёта и бумаги.

– Ну, тогда он не очень оценил бы мою прозу. Ведь ещё ни одна из моих книг не заслужила позолоченной обложки, как у книг Жюля Верна.

– Не торопитесь, однажды этот день настанет.

И вот они прибыли.

Извилистая линия траншей образует тёмную дорогу, в нескольких сотнях метров от неё находились три десятка зданий со стенами из сухого камня и крышами из плоских черепиц, окна были заложены щебнем и мешками с песком.

Сумрак ночи неожиданно был разорван вспышкой из одного дома. Подобно собачьему лаю, нарушающему тишину ночи и вызывающему ответный лай соседних собак, хрупкая тишина, длившаяся не более нескольких секунд, была разрушена этим выстрелом. Мозаичный треск выстрелов в ответ. Линия фронта сразу просыпается и освещается многочисленными огненными стрелами. Всё это было похоже на взрыв рудничного газа: его огненные щупальца буквально искромсали сумерки.