Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 17 страниц)

Когда французская эскадра в Атлантике соединяется с французской эскадрой в Средиземном море, морское преимущество Франции становится – в послевоенном контексте – угрозой для Англии. Во время охоты за немцами под руководством Жансуля в ноябре 1939 года, как об этом уже было сказано, англичане с удивлением обнаружили явное превосходство наших кораблей. Они более современны. «Худ», их самый мощный корабль, построен в двадцатых годах, а четверо из наших крейсеров только что сошли со стапелей. Наши корабли более быстроходны. Их максимальная скорость на 10 узлов превышает максимальную скорость английских кораблей. Они лучше вооружены. Черчиллю ясно, что итальянский флот, по планам обязанный контролировать Средиземноморье, был бы сокрушён при первом же боевом столкновении с французским флотом, следствием чего было бы французское превосходство в Средиземном море, чего англичане допустить не могли.

Из этого для первого лорда Адмиралтейства следовал такой вывод: необходимо разрушить любой ценой уже сейчас, на этом этапе, лучшие французские корабли, чтобы потом, в долгосрочном плане, защитить интересы Великобритании.

– Месье Друэ, Ваша всем известная англофобия подводит Вас. Англичане наши самые верные друзья. Они доказали это во время Великой войны. Они доказали нам это, предложив Франции, переживающей самые мрачные годы, пойти дальше, чем простое сердечное согласие, они предложили органическое единство Англии и Франции.

– А что это такое – органическое единство?

– Франция и Англия станут одной и той же страной. У нас был бы общий парламент, а говорить можно было бы и по-французски, и по-английски.

– Как Швейцария? Это была хорошая мысль. Почему её не приняли?

Голосок Друэ, бородка, рвущаяся в бой, мстительное пенсне, пытается перекрыть шум в зале:

– Вы просто болван, месье. Вы не поняли, что в случае этого органического слияния наши колонии перешли бы легко и без единого выстрела в мошну Англии. Наши «дорогие друзья» взялись бы управлять ими без нас, чтобы помешать тому, чтобы, подобно нашему флоту, они не достались бы немцам!

Будучи удовлетворён собственными доказательствами, профессор возвращается на своё место, поглаживая кончик своей бородки с каким-то эйфорическим сладострастием.

В 14-30, в час, назначенный Соммервилем для объявления боевой тревоги и как последнее предупреждение о том, что срок ультиматума истекает в 15‑30, Жансуль, не знавший о распоряжениях Соммервиля, просит его продолжить переговоры и прийти к соглашению на почетной основе. Лишь в 16‑15 Соммервиль приказывает Холланду вернуться на борт «Дюнкерка» для продолжения переговоров.

Впоследствии Холланд признавался, что лишь во время этой второй встречи адмирал Жансуль впервые по-настоящему осознал реальность английской угрозы. Только лишь в этот момент он понял, что невозможное возможно, что следовало ожидать худшего, что он столкнулся с трусостью, предательством, что он даже и думать не мог о таком ультиматуме, который был ему предъявлен этим утром. Что это не было кошмаром, что он окончательно проснулся, весь в поту, дрожа от мысли, что мог быть выдуман такой чудовищный сценарий.

Но кошмар рядом с ним, он вполне реален, до него можно дотронуться, он отражается в его глазах. Это ультиматум Соммервиля.

Вот тогда он сообщил Холланду секретные инструкции, полученные им 24 июня от Дарлана под его личным кодом Ксавье‑377.

Дарлан приказывал принять все меры, чтобы ни один французский корабль не попал в руки немцев или итальянцев. Для этого корабли должны были, прежде всего, попытаться добраться до Антильских островов, затем направиться в один из портов США, чтобы быть там разоружёнными, поскольку в это время США ещё были нейтральными. В крайнем случае, все адмиралы флота должны были принять секретные меры потопления, чтобы не позволить врагу силой захватить корабли. Именно эти инструкции были буквально исполнены в 1942 году, когда весь флот в Тулоне был потоплен, чтобы он не попал в руки немцев. В своём послании Дарлан указывает, что его приказ должен быть исполнен несмотря ни на какие контр-приказы, которые бы ему пришлось отдать впоследствии. Он предвидел, что может сложиться обстановка, в которой он уже не будет хозяином своих актов и поступков, что ему придётся отдавать распоряжения, противные его воле. В этом случае, писал он, командиры подразделений обязаны не повиноваться ему. Сказано более, чем ясно. Дарлан отдал приказания, которые нужно было отдать, чтобы французский флот не попал в руки немцев или итальянцев.

– Капитан Холланд, секретные инструкции, которые я получил, предписывают мне направиться на Антилы или в США, чтобы там разоружиться. Эти инструкции соответствуют вашим требованиям.

Жансуль замечает Холланду, чей французский был безупречен, что полученные им секретные приказы, соблюдают условия ультиматума британского Адмиралтейства и что он готов их исполнить.

Холланду и этого было мало:

– Дайте нам письменное заверение в том, что разоружение произойдёт под контролем английского правительства.

И продолжает настаивать:

– Более того, чтобы получить гарантию в том, что вы не отправитесь в море пополнить ряды немецкого или итальянского флота, вы должны согласиться с тем, что все ваши корабли переходят под английское командование.

– Под английское командование? – раздаётся голос в зале. – Но это было невозможно!

К Жансулю прибегает радист, в руках у него новое послание Соммервиля. Ультиматум истекает в 16‑30, а ведь Холланд поднялся на борт «Дюнкерка» в 16‑15!

Холланд обращает внимание Жансуля на то, что он получил от Дарлана, в частности, приказ затопить корабли.

– Адмирал Дарлан предоставляет вам также возможность затопить свои корабли. Это полностью нас удовлетворило бы!

– То есть тогда Вам не пришлось бы это делать самим. Давайте, месье, пусть у Вас хватит, по крайней мере, храбрости дойти до конца в Вашей вероломности! Стреляйте, стреляйте в нас, господа англичане!

После этой коротки вспышки гнева Жансуль немедленно взял себя в руки и продолжил, стремясь уловить взгляд англичанина, который всё время прятал его на уровне своих ботинок:

– Я не могу представить себе даже на мгновение, что Вы сможете открыть огонь по моей эскадре. Мы сражались вместе всего несколько месяцев тому назад. Ваш «Худ» и вся эскадра были под моим командованием. Как Ваш адмирал может отдать приказ стрелять в меня? Неужели он способен на такую низость?

Холланд молчит, как карп, затем бормочет:

– Мы моряки. У нас есть приказы. Я должен их исполнять.

Жансуль поднимается. На его лбу большие капли пота.

– Прошу передать адмиралу Соммервилю, что согласно полученным мною инструкциям, а Вы подтвердите, что они соответствуют посланию, которое Вы мне передали, я отдаю приказ моей эскадре отплыть тотчас же к Антильским островам, чтобы там начать разоружение. Делайте то, что Вам подсказывает совесть. Что касается меня, месье, я выполню свой долг, но с честью.

Соглашаясь с отплытием на Антильские острова, а затем в США, он убеждён в том, что удовлетворяет 3‑ю альтернативу, предложенную Соммервилем[54]54
  «To sail their ships with reduced crews to some French port in the West Indies such as Martinique. After arrival there they would either be demilitarised, to our satisfaction, if so desired, or be entrusted to the U.S.A. jurisdiction for the duration of the war. The crews would be repatriated».


[Закрыть]. Ему кажется, что тем самым он спасает эскадру, но больше всего он думает о том, что у него будет возможность сохранить честь и продолжить борьбу, согласно его интерпретации секретных инструкций Дарлана. Он тяжко ошибается, англичанин пришёл, чтобы уничтожить его.

Жансуль приказывает проводить Холланда на корму к наружному трапу. Караул отдаёт ему честь. 16‑25.

В 16‑29 оптическим сигналом Холланд информирует Соммервиля о том, что Жансуль согласен направиться на Антильские острова. Но добавляет он маленькую подлую фразу: «Не все условия ультиматума приняты»[55]55
  «Admiral Gensoul says crews are being reduced and the threatened by enemy would go to Martinique or U.S.A.; but this is not quite our position. Can get no nearer».


[Закрыть].

В 16-57, не дожидаясь, пока Холланд поднимется на борт корабля и доложит лично о результатах переговоров с Жансулем, Соммервиль приказывает открыть огонь. Линия английских кораблей вспыхивает огнём. Французская эскадра совершенно неспособна отвечать. Никто к этому не готов. Это убийство.

В течение всего этого расстрела Холланд остаётся на борту своего катера, на выходе из рейда, что отлично помогает ему управлять огнём английских пушек по французским судам. Лишь в 18‑14, когда первый акт расправы закончится, торпедный эсминец заберёт его вместе с лейтенантами Спирманом и Дэвисом, а также с моряками «Фоксхаунда», дежурившими на борту катера.

– Паша приказал отплыть на Антилы, как и просили его англичане! Что им ещё надо было?

– Они никогда не хотели вести переговоры. Они пришли, чтобы нас разгромить. Всё остальное, это – кино. Их танцор, этот Холланд, был уполномочен лишь строить нам гримасы.

Первый залп – недолёт. Снаряды падают перед молом. Второй – перелёт. Снаряды попадают в пирс. Третий – точен. Резня может начинаться. Методично, без перерыва.

Хорошо осведомлённые Холландом, убийцы быстро пристреливаются. Англичане стреляют, как на учении. С третьего залпа снаряд 380 мм разрывается позади второй трубы «Бретани», другой вспахивает корму «Прованса», а третий взрывает ангар с гидросамолётами «Дюнкерка». Снаряды падают посреди рейда, вздымая громадные столбы воды. Хватит четверти часа, чтобы разгром завершился. Никогда ещё морская «победа» не причинила столько разрушений. Никогда ещё не было столько погибших за такое короткое время!

С завыванием смерча на «Бретани» вспыхивает одно из бортовых орудий, чёрный дым поднимается выше мачт. Чудовищно искалеченные трупы уже усыпали палубу. Вся корма старого крейсера в пламени. Люди бегают повсюду, не зная, что делать. Никто не готов к случившемуся. Не было дано сигнала к бою, и не случайно! Никто не мог поверить, что в этот день одно из самых ужасных военных преступлений, в тысячу раз гнуснейших, чем Пирл Харбор, будет совершено. Некоторые раздеты по пояс. Лица других покрыты жиром, тела измазаны мазутом. Это такой ад, по сравнению с которым ад Данте кажется раем. Ещё одно бортовое орудие вспыхивает на «Бретани», вспарывая корпус. Из чудовищного отверстия мазут стал растекаться в море, оно принялось гореть. Два других снаряда 380 мм падают на нос «Прованса». Шрапнель подобно псевдогигантам сносит целые группы моряков, занятых тушением пожара, оставляя после себя аллеи окровавленных трупов. Смерть повсюду: на палубах, в коридорах, в трюмах. Чудовищные морды пушек 406 мм и 380 мм «Гуда» рвут и мечут, чтобы кошмар не заканчивался. Беспощадное разрушение продолжается. Тонны стали продолжают обрушиваться с неба, объятого огнём и дымом.

– Тридцать шесть залпов, они обрушили на нас тридцать шесть залпов.

– Несколько тонн стали на рожу.

– Почти 1300 убитых за четверть часа!

– 977 точно с «Бретани».

– А мы, что мы сделали? Отстреливались?

Нет. «Дюнкерк» ответил белым дымом, тотчас за ним «Страсбур»[56]56
  Этот малоизвестный факт реален.


[Закрыть]

– Белым дымом!

Все поражены.

Тишина за всеми столиками. Стрелять белым дымом означает холостыми. В этих случаях дым, выходящий из стволов, белый, а не чёрный. В этом случае противник знает, что его визави не защищается, не собирается защищаться, что он отказывается стрелять, сражаться. Для адмирала Жансуля выстрелить белым дымом означало соблюдение данного им слова, отказ стрелять в союзника, что бы там ни случилось.

– И весь флот последовал за флагманом.

– Конечно. Если корабль Паши стреляет белым дымом, значит, это был приказ Паши.

– А англичане продолжали стрелять?

– Да.

– А мы продолжали отвечать белым дымом?

– Да, во время всего боя мы отвечали белым дымом. Отовсюду неслось железо и прямо нам в рожу, а мы, как идиоты, не отвечали.

– В это трудно поверить, это немыслимо.

«Провансу» удалось развернуться на своих якорях и отдать швартовы. В тот момент, когда он добрался до центра рейда, чтобы выйти в открытое море, две бортовые пушки поражают его в корму, вызвав новый пожар и открыв пробоину. Корабль начал медленно погружаться в воду кормой. Другой залп попал в центр судна. Он стал выползать из боя, как смертельно раненный зверь, направляясь к Розвилю, чтобы выброситься там на песок пляжа. В его корпусе бушует пожар, угрожая ежеминутно взрывом боеприпасов. Кучка артиллеристов борется с этим адом, чтобы спасти экипаж от апокалипсиса, помешать огню достичь боеприпасов, чтобы взрыв не разнёс всё вокруг.

Вокруг столько дыма, что видимость на рейде стала почти нулевой. В ярко-красном цвете пожаров, пожирающих свою добычу, вырисовываются трубы, мачты, пушки, силуэты, которые ещё сохранили признаки разума. После того, как неожиданность прошла, чувство дисциплины экипажей берёт верх. Это уже не несчастные, ищущие повсюду спасение, но люди, отказывающиеся сдаться, поддаться трагедии, которая их постигла.

Немного позже, 17‑00, Жансуль просит прекратить огонь, чтобы подобрать раненых и эвакуировать суда. В ответ он получает следующее: «Пока я не увижу потопленными все ваши корабли, я буду продолжать стрельбу»[57]57
  Реальный факт.


[Закрыть].

Натолкнувшись на такое упрямство, на стремление всё разрушить, Жансуль отдает приказ попытаться выйти из боя. Несмотря на град снарядов, нескольким матросам удаётся отрубить топором якорные цепи, которые удерживают противоторпедные корабли. Получив неожиданно свободу, они вырываются. Менее чем за две минуты им удается увернуться от огня, они идут в центр, набирают скорость и на скорости больше 20 узлов выбираются из прохода в открытое море, к жизни. Не думая о минах или заградительных сетях. Все проходят, кроме «Могадора», который задевает кормой одну из мин, поставленных несколько часов ранее одним из самолётов «Арк Ройял». Удар такой силы, что «Могадор» взлетает вверх, сползает на левый борт, как машина на лёд. Все люди, находившиеся на корме, унесены взрывом. Тут же возникает пожар. Несмотря на опасности, на гибель, на снаряды, которые продолжают падать, два буксира прибывают в следующую минуту, чтобы подхватить «Могадор» и вытащить его на пляж Сент-Клотильд. Он потерял свои винты. Нет больше штурвала. Остался один остов.

В глубине рейда продолжается драма «Бретани». Несколько залпов настигли корабль. Он всё сильнее даёт крен, но его палачам этого мало. Плотный огонь по-прежнему сконцентрирован на нём. На задней мачте все развивается разорванный, прострелянный, почерневший от взрывов флаг, подобно Гаврошу, издевающемуся над живодерами, которые расправляются с ним. Под страшный грохот двойного попадания бортовых пушек 406 мм между трубами корабля он получает последний удар. Гигант смертельно ранен. Он наклоняется на бок. Матросы на палубе скользят вдоль киля, другие бросаются в море. Некоторые оказываются там без сознания. Им трудно плавать в плотном слое мазута, который разлился по поверхности воды. Многие утонули, другие горят там, как факелы, освещая поверхность рейда. Матросы из погребов, из машинного отделения, у затворов обречены на мучительную смерть. Система закрытия, которая управляет дверями и перегородками, блокирована. Им придётся умереть в гробу из чугуна и стали.

Море горит вокруг «Бретани». Треногая мачта погружается в воду, затем обе трубы. Киль всплывает, чтобы тут же плавно исчезнуть. Новый, совершенно бесполезный залп поражает корабль ещё раз.

Часовые форта Сантон берут на караул, со слезами на глазах, чтобы последний раз приветствовать то, частью чего они были сами.

Голос дрожит от волнения. Горловой кашель. Плохой кашель. Кто-то незаметно смахивает слёзы, кто-то сморкается слишком громко.

Гомес продолжает.

«Дюнкерк», хотя и очень пострадал, также сумел сняться с якорей. Но только он начал сниматься с морских якорей, как залп двух бортовых орудий накрывает его, он тяжело ранен. Чтобы избежать потопления, его командир выбрасывает корабль на сушу против плотины маленького рыболовного порта Кебир.

Другой боевой крейсер, «Страсбур», принимает иное решение, пытаясь избежать бурю огня и железа. Капитан «Страсбура» велел травить, а не тянуть якорную цепь, а швартовые рубить топорами. Затем на полной скорости бросается к проходу. Он пересекает рейд, прорывает заградительные сети, которые опоясали бухту, оказывается в открытом море и соединяется с четырьмя эскадренными эсминцами, которым уже удалось вырваться. Вместе они маневрируют и занимают боевой порядок. Завязав борьбу пятеро против семнадцати, они надеются облегчить судьбу своих братьев, оставшихся в западне на рейде, заставив противника направить часть огня против них.

Судьба готова измениться. Почти 18-30. Несколько минут после того, как «Страсбуру» удалось вырваться из ада, чёрный дымок появляется на востоке на линии горизонта, сначала едва заметный. Он превращается в чёрную точку, которая начинает расти. Надежда меняет лагерь. Она возрождается у жертв Мерс-эль-Кебира, как только они смогли различить тонкий силуэт «Индомптабл», пришедшего из Алжира с невероятной скоростью в 50 узлов, заставив котлы работать на полную мощность, рискуя в любой момент взорваться. Буквально летя по волнам, он идёт на помощь. С ним на помощь Жансулю идёт вся алжирская эскадра.

Соммервиль приказывает кораблям «Аретьюза» и «Ентерпрайз», а затем и «Худ» с «Валиант» идти навстречу «Индомптаблу», который даже в одиночку начинает борьбу. Дальности английским орудиям явно недостаточно, чтобы побеспокоить француза. Им приходится маневрировать, чтобы избежать его торпед. Но одному «Индомптаблу» нереально вести бой. Нужно дождаться подхода алжирской эскадры, чьи многочисленные дымки предвосхищают её быстрое приближение.

В 18-50 Соммервиль приказывает шести «Swordfish» атаковать торпедами «Страсбур» и эскадренные миноносцы. Но едва они взлетели, как в небе появились истребители с базы Сенья: это были «Dewoitine 520», поднятые по тревоге после получения просьбы французской эскадры о помощи. Их преимущество сокрушительно. Два английских бомбардировщика были немедленно сбиты. Четверо в полной панике укрылись на английском авианосце.

С прибытием алжирской эскадры в полном составе из шести крейсеров и четырёх миноносцев «победа» явно сменила лагерь. Эскадра позора вот-вот была бы взята в тиски между алжирской эскадрой, в открытом море, «Страсбуром» и четырьмя эсминцами на востоке, на суше батареи форта, контролирующие Мерс-эль-Кебир и ещё способные вновь обрести свою мощь, в воздухе истребители «Dewoitine», чья база находится всего в нескольких километрах, они намного превосходят по скорости самолёты на борту «Арк Ройял» и могут, наконец, вмешаться в борьбу.

Столкнувшись с риском борьбы на равных, как всегда трусливый, Соммервиль предпочёл подлое решение. Он приказал всем своим кораблям поставить громадную дымовую завесу, спрятаться за ней и скрыться. Будучи уже не в состоянии потопить все французские корабли, как он об этом заявил Жансулю, он бежал самым жалким образом.

– Командиры эскадренных миноносцев, увидев, как удирают англичане, запросили разрешение адмиралтейства преследовать и разгромить английскую эскадру торпедами, пока она не успеет скрыться в Гибралтаре. Адмиралтейство отказало. «Они по-прежнему наши союзники. Вам не следует ошибаться врагами, и заниматься делом немцев».

– Адмиралтейство отказало. Немыслимо!

– Однако это так.

Человек сидит в глубине зала. Он худощав, тонок, не очень высок, кожа матового оттенка, узкое лицо, выступающие скулы. Его взгляд выдает переживания, связанные с этой драмой. Его акцент напоминает пустоши низких холмов, окружающих Ниццу. Интонации его голоса, тембр его горла позволяют фильтровать далекое звучание колоколов, которое разносит ветер с альпийских лугов. На его голубоватой спецовке, измазанной жиром и салом, можно ещё различить нашивку подводника, старшего матроса-электрика.

– Я был на борту «Ариан», подлодка 550 тонн, класса «Сирена». Нас на борту было сорок человек. Мы были на манёврах в море в районе Мерс-эль-Кебира.

– Рассказывай, Поль.

– Кто это? – спросил Антуан у соседа.

– Маиссё. Его зовут Китайцем. Он тоже был в Мерс-эль-Кебире. Кажется, старшим матросом-электриком[58]58
  Реальный факт. Личное сообщение Поля Маиссё (1908-1980). Старший электрик. Военная медаль.


[Закрыть].

Маиссё рассказывает.

– Мы были в открытом море, когда радист перехватил обмен посланиями между «Дюнкерком» и Адмиралтейством. Мы получили также все послания, которые Жансуль посылал командирам своих кораблей. Тогда наш старик приказал вернуться в Мерс-эль-Кебир. Когда показался берег, мы увидели, что отовсюду подымался дым, из осторожности нам было приказано уйти под воду. Мы прибыли, когда драма была в самом разгаре. Старик на минуту прилип к перископу до того, как реагировать, пытаясь понять, что там наверху происходило. Он позвал своего помощника Шюбнеля, он был из Альзаса, чтобы тот тоже посмотрел. Помощник посмотрел и принялся ругаться по-немецки. Наш старик, нормандец, здоровый мужик, был мертвенно-бледный.

– Чёрт побери, почему они стреляют холостыми? Они сошли с ума!

Он велел нам взять курс на северо-восток, чтобы обогнуть английские корабли, а затем вернуться на траверзе «Худ». Мы зарядили наши семь аппаратов.

– Сейчас я их сделаю, – злился Фортье, уткнувшись головой в перископ. – Сейчас я их сделаю, этих сволочей.

Но офицер с двумя галунами сказал ему, что лучше было бы запросить разрешение Алжира сделать из них кашу.

– Мы не участвуем в войне. Они вроде наши союзники.

– Если я запрошу разрешение набить им морды, эти сволочи запретят мне это!

– Месье, прошу Вас, Вы не можете им врезать без приказа. Это гарантированный военный трибунал.

Фортье снова разразился руганью.

– Какой бордель!

– Маиссё, скажите радисту связаться с Алжиром, – приказал мне Шюбнель.

Старик одобрил. Алжир ответил почти сразу: «Запрещено стрелять».

Тогда старик повернулся к Шюбнелю и сказал ему:

– У меня в кают-компании завалялась бутылочка кальвадоса. Пошли отпразднуем вместе эту новую «победу» англичан над нами.

Они протрезвели, когда через день мы были на траверсе Тулона.

Слова сжимаются, сталкиваются в горле у подводника. Это вовсе не спокойная гармония провансальских колоколов звучит в его голосе, но глухой ропот потоков, которые преодолевают Меркантур. Голос прерывается; подводник опускает голову, сжимает её руками. Долгое, печальное, горькое рыдание сотрясает его.

И снова тишина падает на столики.

– У «Худ» не было шанса.

– И у «Фоксхаунд».

– И у«Арк Ройял».

– С морем шутки плохи. Иначе жди беды. Море не обмануть. Последнее слово всегда за ним. Оно наказывает жуликов, рано или поздно.

– В случае «Худ» ждать пришлось недолго.

– Не говорите глупости. Вовсе не морякам, пошедшим ко дну, довелось праздновать, а этим ловчилам гомикам из адмиралтейств всех флотов мира. Только вчера был приём в Адмиралтействе. Столы ломились от явств и шампанского, мы же должны выкручиваться с нашими продуктовыми карточками!

Солнце как-то незаметно покинуло небо. День стал клониться к ночи, опуская тяжёлый занавес сумерек на сцену трагедии. Облако из маленьких красных тучек пришло на смену чёрным гроздям, вылетавшим из стволов пушек-убийц. Первая звезда проткнула небо. Затем луна, мертвенно-бледная, безжизненная накрыла своим смертным покровом рыдания людей. В этой ночи не будет покоя. Отдых стал невозможным для тех, кто остался жить, кому ещё предстоит проснуться, и снова повторять, что они и представить себе не могли, этот братоубийственный кошмар. Пережившие не смогут более увидеть этот момент нежности, когда сумерки сгущаются, чтобы уступить место обещаниям рассвета.

Ароматы любви цератония, горького миндаля, разносимые ветром, прилетевшим с ближайших холмов, укрытых оливковыми деревьями, были поглощены грязным запахом пороха, сажи, горячего жира, горящего металла и масла в пламени. Аромат жизни уступил место испарениям смерти. Крики чаек, которые ссорятся из-за нескольких кусков рыбы, из-за мусора, смолкли, уступив место призывам умирающих. Завтра земля не раскроется, чтобы впитать благодать дождя, но для того, чтобы принять длинный ряд чёрных гробов.

В Оране больницы и клиники переполнены. Морские пехотинцы превратили в морг единственный зал кинотеатра. Непрерывно увеличивается ряд трупов, большинство из которых чудовищно изуродованы. Моряки снуют между дебаркадером и последним убежищем в алжирской земле, доставляя останки своих подло сражённых братьев по оружию.

Робкие тени бегут по набережным, прерываются вспышками пожарищ, которые освещают своими кровавыми факелами следы побоища, чтобы потом быстро исчезнуть в цветах траура, где свету нечего делать.

А тела выстраиваются в шеренгу, тела людей, которым не придётся радоваться жизни, ощутить её страдания и страсти, мгновения счастья, проведённые с жёнами и детьми, людей, для которых чувство чести было священным, людей, которым довелось слишком быстро встретиться с миром теней и памятных досок ex-voto, со всеми этими «мы не забудем тебя», с сердцами, украшенными фотографиями гордого моряка, который лишь раз окунулся в воду на рейде Мерс-эль-Кебира, чтобы обнаружить там холодную воду смерти. Узы, связывавшие их с местами, где сердца бились в унисон, были разорваны смертоносным безумием, которое ничто не может оправдать. У них не было грехов перед жизнью. И всё же они мертвы. Они не жульничали. А у них отняли самую большую ценность – жизнь, а ведь им так хотелось верить, надеяться. У них украли эту надежду те, которые должны были укреплять её. Надеяться, зачем, для кого? Разве надежда не была последней из болезней, вылетевших из ящика Пандоры, в котором кишели все несчастья человечества?

Ночь полностью вошла в свои права. На улочках Мерс-эль-Кебира бродят потерянные, пьяные от гнева и мести группы полуголых моряков. Это выжившие. Потрясающий жест братства, солидарности: коренных французов и алжирцев, богатых и обездоленных, буржуа и бедных рыбаков – всех принимают, оказывают помощь, ободряют. Неожиданно, на окраине городка слышится долгий похоронный крик. Протяжное монотонное пение: берберские песни мёртвых заполняют пространство ночи, чтобы помнили, чтобы проводили сына, моряка, родственника, друга в рай, обещанный ему полумесяцем или крестом. Плач и крики сливаются в молитвенную литанию. Женщины отвечают заплаканной матери. Возгласы отчаяния ширятся, разносятся тёмными тучами, пропитанными запахами пороха и серы, они накрывают маленький порт, который навсегда распрощался с миром.

На следующий день, 5 июля, перед бесконечной вереницей гробов адмирал прощается со своими детьми-моряками. В толпе плачущие женщины и мужчины. Они оплакивают живого человека, которого у них отняли. Они оплакивают и свою судьбу, будущее, то, что им обещает завтра.

Что нужно сделать, чтобы возродить надежду, против кого надо бороться, чтобы завоевать мир? Сражаться? Зачем? Что остаётся от ценностей, которые им преподавались, которые им передавались от поколения к поколению женщинами и мужчинами чести, если путь долга вымощен такими трагедиями? К кому обратиться теперь? К Лондону? Это теперь невозможно. Остаётся, увы, Виши. Возможно, завтра к американцам или русским, если они решатся вступить в войну против нацистов.

За сутки и ещё ночь адмирал Жансуль постарел на десять лет. Даже голос изменился. И всё же он находит в себе силы сказать несколько слов, обняв мать одного из погибших моряков, выходца из Орана. «Обнимая Вас, мадам, я обнимаю матерей всех моих дорогих детей». Аббат Коегер, кюре прихода и капеллан ВМС, обычно весьма говорливый, чьи проповеди с кафедры зачастую запоминались навсегда, а иногда, в эти трагические годы, захватывали людей, которых война вырвала из их очагов, так вот сейчас даже у него не было слов. Произносит всего несколько слов, чтобы напомнить живым о том, что смерть – это переход к лучшему миру, в котором мы все встретимся с нашими дорогими ушедшими. Он отпускает грехи. Отряд моряков берёт на караул. Горнист медленно играет отходную по погибшим.

Но и это ещё не всё. Худшее ещё впереди.

Через день, 6 июля, с рассветом на маленьком рейде, заваленном обломками чугуна и стали, появляются самолёты британцев. Первый раз они облетают рейд. В это время рыболовный траулер «Тер-Нёв» маневрирует возле выбросившегося на берег «Дюнкерка», готовясь извлекать членов экипажа, оставшихся на борту. Операция начинается. Они думают, что для них ад кончился.

– Ведь по каретам скорой помощи не стреляют, – думают они.

Атака стремительна. Самолёты разворачиваются, возвращаются и пикируют на «Дюнкерк» с востока, солнце оказывается сзади них. Первая волна состоит из шести Swordfish. Вторая из трех Swordfish, эскортируемых шестью Swordfish. Неожиданность полная. Подлецы исчезают, почти касаясь воды, в направлении северо-запада.

Пять из шести торпед, сброшенных во время первой атаки, поражают цели и снова попадают в «Дюнкерк». На втором проходе истребители-бомбардировщики Skuas сбрасывают несколько цепочек бомб. Одна из них поражает точно «Тер-Нёв». Уже эвакуированные моряки снова буквально скошены. Их тела взлетают в воздух, ужасный парашютный десант, из которого вырывается чёрный дым. «Тер-Нёв» тонет за несколько секунд. Ещё одна бомба пробивает широкую брешь в безжизненном корпусе «Дюнкерка». Буксир «Естерель» буквально разрезан пополам третьей бомбой. Он мгновенно тонет.

Моряки, оставшиеся на борту «Дюнкерка», а за ними и моряки «Прованса», а также береговые батареи смогли опомниться во время второй атаки. Они уточняют свою стрельбу и попадают не раз в британские самолёты. Один Skuas разбивается при посадке на авианосец «Арк Ройял». Его экипаж спасают.

«Коммандан-Тест» и два эскадренных миноносца вышли в море ещё до зари и смогли избежать этого нового преступления. Они встретятся со «Страсбуром» и его эскадренными миноносцами, а также со всей алжирской эскадрой в Тулоне.

Но и это не всё. Обезумев от крови, озлобленные незначительным успехом их предательского замысла, англичане ещё в течение нескольких дней продолжат побоище, атакуя всё, что носит триколор.

Но кто же отдавал подобные приказы? Что это были за люди, которые так слепо повиновались? Можно ли считать людьми тех, кто сделал то, что никогда не делали самые дикие животные?

Достоинство человека присуще ему каждый день, оно строится каждый день. Это выбор, воля, личная ответственность, которую никогда не перенести на коллектив. Нельзя отмыть руки от преступления, в котором участвуешь, перекладывая ответственность на другого. Человек, сознательно совершающий поступки, несёт за них ответственность, отвечает за свои поступки вместе с тем, кто приказал их совершить.

– Где был потоплен «Риго де Генуйи»?

– Я помню, что он был потоплен английской подлодкой через один или два дня после Мерс-эль-Кебира, во второй половине дня.

– Его потопила «Пандора». «Сент-Барб» был задет и взорвался. «Риго де Генуйи» затонул за несколько минут. Погибли люди и сам корабль. Никого не удалось спасти.

Опять мёртвые.

Он встаёт. Он думает обо всех этих погибших моряках, о всех убитых на этой войне, он снова думает о Бертране, которого эта глупая война отняла у него перед Пор-Жантий. Его подлодка «Понселе» столкнулась с судами Каннингхэма. Обнаруженная и подвергнутая бомбардировке, она всплыла на поверхность, чтобы эвакуировать свой экипаж. Оставшись в одиночестве, Бертран затопил лодку и добровольно ушёл на дно со своим судном.