Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 17 страниц)

Огненные кобры обрушивают до самого зенита шквал молний, те рассыпаются многочисленными щупальцами, облизывая крылья их аппарата. Они мчатся по рядам золотых колосьев. Иногда одному из огненных щупальцев удаётся разрушить оболочку колоска и вырвать из него зёрна, которые, разлетаясь в воздухе, детонируют с грохотом, странно напоминающим грохот орудий.

В стороне от одного из облаков приближается десяток маленьких чёрных точек. По тому, как они летят, как работают их крылья, по их построению, которое только кажется хаотичным, хотя это совсем не так, ясно, что это немцы. Прежде, чем он успел предпринять какой-либо манёвр, они уже атакуют его. Как на параде они разбиваются на пары, чтобы отрезать ему путь к отступлению. Два аппарата уже прямо над ним, они покачивают крыльями, подобно воронам, готовым насладиться богатой добычей.

Ему надо скрыться в облаках. В долю секунды он закладывает нисходящую спираль, пара Focke-Wulf над ним, третий располагается перед ним, четвертый держится снизу и последний чуть в стороне. Неожиданно он ощущает себя тренировочной целью для школы истребителей Luftwaffe. Антуан лихо увернулся от боковой атаки противника, в этот же момент другое звено заходит в атаку. Он резко бросает свой самолёт в противоположную сторону. Один из Focke-Wulf летит слева от него в каком-то десятке метров.

– Куда же они делись?

Небо пустынно. Он больше не видит их, и вдруг напоминает себе: «Тебя собьёт противник, которого ты не видишь». Инстинктивно бросает самолёт ввысь. Чувствует их за собой. Но не осмеливается повернуть голову. Трассирующая очередь едва не задевает его. Он рвёт вверх, молясь о том, чтобы эти двое над ним, которые хотят отрезать ему путь, совершили ошибку, зайдя к нему в хвост, чтобы присоединиться к дележу добычи.

Сверху серый силуэт со светлым брюхом, как у щуки, которую он ловил на каникулах на побережье Нантуа, за ним тут же другой, они стремительно устремляются по его курсу. Небо буквально нашпиговано немецкими самолётами. В это же время французские самолёты ожидали приказа в Бордо, выстроившись в ряды, свеженькие, элегантные, новенькие, блокированные, лишённые права подниматься в небо по глупому решению администрации, чьи некомпетентность и самонадеянность стали очевидны всему миру.

Квадратные хвостовые оперения Bloch окаймлены белыми ободками. Крылья освещаются короткими языками пламени, которые мчатся в сторону Антуана. С ужасающим грохотом снаряд разрывается у его правого элерона. Пуля пробивает одну из лопастей пропеллера. Три другие прошивают боковины его фюзеляжа. Ещё один снаряд обрушивается на кокпит.

Он весь в поту. Конвульсивная дрожь сотрясает правую ногу, лишая последних сил. Он сжимается в комок в кабине. Опускает голову, пытаясь спрятаться за бронированной спинкой своего сиденья. Сгорбился, сжался в клубок. Ждёт последнего залпа, который добьёт его. Кислородная маска сползает с лица и перекрывает ноздри. Ручеёк слюны течёт к подбородку. Они добьют его – вопрос времени. Всё слишком отлажено в их атаке, чтобы они упустили его. Один заход слева, и сразу вслед за ним другой справа. Они явно хотят захватить его врасплох. Его члены тяжелеют, мускулы на лице дергаются. Чувствует, как кровь покидает его тело. Грязная масляная капля бьёт в лицо, как удар шпаги.

Боже мой, боже мой, лишь бы они оставили его! Бах, бах, два других взрыва сотрясают правое крыло, между фюзеляжем и трехцветным кругом. Едкая жидкость наполняет рот. Всё его тело физически ощущает страх, который буквально всё перевернул внутри него. Он уже не знает, что делать, чтобы вырваться из смертельной ловушки.

Взгляд назад. Сердце подскакивает к горлу. Громадный Focke-Wulf пристроился прямо за ним, в каких-то пятидесяти метрах три других. Их называли «длинноносыми»: новый двенадцатицилиндровый групповой двигатель мощностью в 2100 лошадиных сил. Ему не выбраться. На этот раз это конец. Крылья его преследователя озаряет огонь двух пушек системы Маузер, установленных в основании крыльев. Сейчас выстрелом в упор в его мотор другая 30 мм пушка нанесёт смертельный удар. На какое-то мгновение ужас парализовал его. Антуана трясёт от охватившего его озноба, в это же время жаркая волна жжёт ему лицо. Рычаг уперся в середину живота, затем он скользит по его бедру одним непрерывным движением, заставляя ожить самолёт. Бах! Выстрел сотрясает бронированную спинку.

Последним движением, почти интуитивно, он толкает штурвал, чтобы нырнуть, вырваться. Оказывается лежащим на спине. Изумлённый преследователь, не ожидавший такой смелости и такого манёвра, проходит над ним. Антуан тянет штурвал на себя, выпрямляет свои элероны.

– Держитесь! – кричит он экипажу.

Мощным ударом ноги по рычагу педального управления он сваливается в штопор. Двумя руками тянет штурвал до живота. Пот течёт между плечами на спину. И по-прежнему это отвратительное ощущение страха, от которого никому ещё не удалось по-настоящему избавиться. Красно-оранжевые клубы потянулись со всех сторон, готовые взорваться чем-то вроде маленьких чёрных тыкв, чьё бесформенное чрево медленно взрывается тонкими завитками. Биение сердца отзывается в висках. Весь мир сузился до двух серых пятен, которые вновь приближаются к нему. Антуан готов сжаться в точку. Все его чувства, силы сконцентрированы на этих двух тенях смерти. На скорости свыше 800 километров в час первый Focke-Wulf крейсировал над ним. Непостижимым образом его пушки не смогли произвести фатальный залп. Ему удалось рассмотреть, пусть и на мгновение, лицо пилота, большие очки и кожаный шлем делали его похожим на сову – символ мудрости – Минерву.

– Да нет, Минерва была красоткой, – убеждал он себя.

– Не понял, капитан, повторите, – отозвался стрелок из хвостового отсека.

В этот момент Антуан был всего в нескольких сотнях метров от земли. Под крыльями разбегались дороги. Ещё ниже. Колокольня церкви промчалась буквально под ним. Ему пришлось маневрировать, чтобы пройти, как бы играя в чехарду, над рощицами. На какое-то мгновение руль глубины застопорился, затем самолёт выровнялся. Чудовищная жара. Антуан буквально утопал в поту, который струился по волосам. Руки, втиснутые в перчатки, отзывались болью, судорожно сжимая рычаги управления двигателями. Резким толчком влево и на полной скорости Антуан заложил восходящую спираль, затем последовало краткое ослабление справа. Почти в отчаянии он набирал высоту, преследуемый двумя Focke-Wulf. Мотор захрипел, раскалился, загрохотал. Выдержит ли? Ещё несколько секунд, равных векам, прежде чем он смог переключить компрессор на вторую ступень. Пот стекал по бокам его кислородной маски. Перчатки промокли. Всё поплыло перед глазами. Альтиметры, гирогоризонты, манометры, светящиеся указатели бросились в бешеную пляску. Стрелки на приборах неслись вскачь. Неожиданно компрессор заработал на полную мощность, оба мчавшихся за ним волка не успели снова приготовиться к стрельбе. Тот, кто был правее, послал ему на прощание последний залп, который задел хвост. Кружась, вертясь вокруг своей оси, Антуан сумел всё же набрать высоту. Бросил взгляд на хронометр. В резервном баке горючего оставалась на три минуты. Тем хуже. Лучше было бы сбросить его раньше, чем плестись и быть снова перехваченным. Он наклонился, резко дёрнул за ручку сброса. Его Bloch подпрыгнул, став неожиданно легче на полсотни килограммов. Бак упал, разбросав оставшееся горючее мелким дождём, который в конце концов воспламенился.

Как же это здорово суметь скрыться во влажной тени кучевых облаков, вновь ощутить шелковистость верблюжьей шерсти в ледяное утро, которое заключает вас в свои тиски. А потом за линией туч прорисовывается другой край, утонувший в ослепительном свете. И больше ничего. Тишина. Как по мановению волшебной палочки небо очистилось. Повисла оглушительная тишина.

Он гладит рычаги почти стыдливо, с уважением, чтобы не оскорбить их, чтобы они когда-нибудь снова послужили ему. Один из элеронов выскочил из своего шарнира и держится лишь на ближайшем алюминиевом обломке. Но все механизмы повинуются ему. Аппарат и он сам по-прежнему составляют одно целое.

Антуан решается выйти из облаков. Под ним речка, чьи зигзаги напомнили ему Сену.

Перед ним очертания моста. Над ним немецкая авиация. Внизу горящий город. Впереди картина, которая кажется ему неясной. Он задает себе вопросы. Неповреждённый мост на этом участке фронта? Ещё раз бросает взгляд в сторону моста. Надо подойти, присмотреться, выполнить задание. И проделать всё это на скорости 500 километров в час и всего в десяти метрах над землей. Вполне возможно, что этот мост сыграет ключевую роль – поможет одним перестроиться, а другим – отвести ещё дальше армию, которая сражается с бессмысленной отвагой, имея в своём распоряжении лишь несколько ржавых сабель против огнедышащих железных чудовищ.

По внутренней радиосвязи он предупреждает экипаж о своём намерении, затем пикирует. Его многотонный аппарат, уносимый тысячью лошадей, получает потрясающее ускорение. Теперь он отчетливо видит настил моста, который устремляется к нему. Он выравнивает самолёт, продвигается вдоль русла реки. И вот когда он находился на расстоянии чуть больше ста метров, в отличной позиции, чтобы сфотографировать свою цель, его ослепляет чудовищная вспышка. Ему кажется, что его задело. Взрыв оглушает его. В течение долгих секунд он полностью лишён зрения. Самолёт подбросило, как соломинку, но он не взрывается! Инстинктивно сбрасывает скорость. Аппарат повинуется! И тут же Антуан соображает, в чём дело. Мост был взорван как раз в тот момент, когда он пролетал над ним. В воздух вздымается туча железных обломков и земли. Bloch подскакивает, как целлулоидный шарик. Он вдруг оказывается на тысячу метров выше. Весь в поту, объятый страхом. И новая напасть – внезапно самолёт сваливается на нос. Мотор резко останавливается. Мощный удар заставляет самолёт хаотично вращаться: один раз, другой. Антуан растерялся: удача явно оставила его. Он слишком поверил в неё. Вполне возможно, что однажды судьба отдаст своё расположение кому-то другому, кто сможет оценить её прелести до того, как вкусит её печали. Несмотря на ремни, которыми он прикреплён к сиденью, его ударяет о перегородки кокпита. В какой-то момент он решает дать команду прыгать. Голова натыкается на что-то. Содержимое желудка вырывается сквозь зубы. В этом положении кажется, что каждая из его ног весит по тонне. Один из приборов бортовой панели, разрушенный взрывом, повис на электропроводе. Искровые разряды потрескивают в его наушниках. Инстинкт самосохранения заставляет его отвести назад штурвал и одновременно нажать на газ с риском окончательно задушить мотор: взорвать его либо взять от него всё. Зверь кашляет, мотор заводится сразу, едва не вырывается из фюзеляжа.

– Подожди нас! – с удивлением слышит он свой голос.

Голос звучит в наушниках отчетливо, вне времени, почти сюрреалистично.

– Что подождать? – спрашивает в наушниках обеспокоенный голос.

– Я разговариваю с нашим мотором! Как там сзади? Не очень задело?

– Чёрт побери! У меня желудок пуст! Вы что тренируетесь к очередному авиационному празднику? – со смехом отзывается голос и внезапно практически пропадает.

– Стрелок, ответьте! Стрелок, ответьте!

Ничего. Тишина. Ранен?

– Стрелок слушает! Стрелок слушает! – слышится откуда-то издали голос.

– Извините, капитан, но Ваше появление на первом девичьем балу было так неожиданно, что я уронил наушники. Я в порядке.

– Продолжаем.

Он поднимается над Роной, как несколько лет тому назад шёл над Шельдой, направляясь к Аррасу. Всё там было спокойно, но неожиданно начался спектакль без зрителей, в котором все актеры играют роль своей жизни. Пролёт над Аррасом так и не состоялся. Через три или четыре года новая попытка, как раз с того места, где полёт был прерван. Ему нужно было бы отчитаться за использование полученной отсрочки, чтобы понять была ли она подарком судьбы или знаком немилости, во время которой ему пришлось вкусить не одну ложку дегтя.

На каждом берегу реки позиции проклятой зенитной артиллерии Flak. Воздух, до сих пор такой легкий, такой чистый, наполняется хлопьями серого дыма, которые вспыхивают за ним, вокруг него, справа, слева. Длинные раскалённые следы вычерчивают пучки прямых линий, которые он должен избегать. Красные и зелёные трассирующие очереди тянутся прямо к нему. Цепочки светящихся пуль проносятся над его головой, пересекаются под крыльями, раскрашивая небо маленькими чёрными грибами. Огненная канитель вьётся вокруг него, она вырывается из облаков и тянется к его крыльям, стараясь коснуться их. Сегодня их день, настоящий салют 14 июля, но только в их честь.

– Чертовски неприятно, – вздыхает Антуан, – они явно на высоте положения. При нынешней ситуации нашей армии просто необходимо рисковать.

Впрочем, кому это необходимо? Кто он, этот незнакомец, никогда не снимающий маску, претендующий на знание всего и отдающий нелепые приказы, понимающий их абсурдность, но всё же отдающий их, ибо такова война, ведь нужно её кормить, содержать, подносить ей все новые жертвы. К чему военные министры, если бы вдруг исчезли войны? Войны должны быть, чтобы существовали армии и чтобы президенты оставались верховными главнокомандующими чего-то там.

Идёт дождь. По его кокпиту стекают сотни маленьких ручейков, они мчатся по выпуклым стеклам, рисуя ангельскую шевелюру. Под давлением воздуха вода просачивается через стыки, образуя крошечные фонтаны, бьющие по бокам коллиматора, наконец, они образуют два больших пятна на штанинах его комбинезона. Через водяную муть он не столько видит, сколько догадывается о приближающейся массе деревьев. Неожиданно небо как бы раздвигается перед ним, чтобы пропустить светящийся поток, сумевший проникнуть в хаос водного вертепа, который он хотел избежать. Крыша собора замаскирована укороченными сводами радуги. Пар скрывает контуры пейзажа и прячет ловушки. Каждое нажатие на педаль ножного управления, чтобы уйти от водяных потоков, немного сбивает его. Вскоре он окончательно потерял ориентировку. Стрелки компаса медленно вращаются в коробке, смешивая север с югом, восток с закатом. Поле колышет свои коротко скошенные травы, неожиданно на горизонте возникает нескончаемая гряда продолговатых холмов, освещённых мрачным светом разорванного в клочья неба. Дороги переплетаются самым тайным образом, пересекаются и уводят его к одинокому дому, из которого, чудится ему, через открытую дверь исходит тёплый дымок очага. Теперь в этом вражеском пространстве его охватывает страх одиночества. Всё вокруг кажется враждебным. Самолёт проваливается в гигантский лабиринт облаков, ползущих в небо на головокружительную высоту. Под ним расщелины разрывают серую вату облаков. Вокруг пасти каньонов, старающихся уловить его. Гораздо выше свод, освещённый рассеянным светом, протягивает ему руку. Тень его самолёта вырисовывается на фоне ослепительных снежных стен, способных раздавить его. На этом облачном фоне его самолёт должен выделяться откровенно и насмешливо, как настоящий вызов немецким истребителям.

Антуан продолжил выполнение задания. Он ощущал себя в тёмной мастерской изготовителя черепиц с одним окном, выходившим на глухую стену, поэтому свет там был включён постоянно, даже в полдень в середине августа. Он принялся избавляться от лохмотьев, подобно экзотической птице, с тем, чтобы снова контролировать компас, отрегулировать ход пропеллера, следить за температурой масла, контролировать уровень горючего, то есть ценить все эти замечательные моменты существования, подобно тому, как красивым почерком выписывал в школьной тетрадке кружочки и буквы обыденной жизни.

Всему предстояло измениться, но стоило ли настаивать на прошлом ради того, чтобы сделать новое частью своего будущего?

В 1781 году в Йорктауне и в Чесапикском заливе добровольцы Лафайета, 5500 солдат Рошамбо, моряки Грасса, поддержанные несколькими тысячами повстанцев, среди которых было много франко-индийских метисов, обеспечили победу свободы в Америке, благодаря которой несколько лет спустя во Франции был сметён королевский режим, просуществовавший девять столетий. В 1914 году русские крестьяне приняли на себя первые валы наступавшей германской армии и позволили Франции избежать разгрома. Зато царская империя в результате этого погибла. И снова судьба мира была в опасности; теперь именно Франции предстояло запустить первую волну либо уйти в небытие, исчезнуть, как печально выразился поэт, напомнивший о том, что и цивилизации смертны.

Что осталось бы от Франции, его Франции после этого разрушительного для цивилизации конфликта? Его страна сохранила бы от начала своей истории, от своего наследства, от своей души всего лишь несколько костюмов, два или три сыра, возможно, язык. Французам пришлось бы забыть о своём искусстве обрабатывать землю, работать, учиться. От некогда гордого народа осталась бы кучка тёмных подёнщиков, ведомых занудными и тщеславными недоумками. Сын Персея, наследник последнего короля Македонии, в венах которого текла голубая кровь Александра Великого, закончил жизнь судебным секретарем в Альбе. За два с лишним века, следуя от одного отречения к другому, последовательно сменявшие друг друга правительства Франции вели свой народ к пропасти. Достаточно было простого толчка, чтобы низвергнуть его туда и обречь на исчезновение, как это случилось ранее со многими мирами. Малограмотные политиканы уже исключили свою страну из нового мира, в котором род человеческий начинал заново дышать, из того нового мира, который когда-то начинали строить его предки. Те же правители, которые проповедовали несовместимость религиозных идей со счастьем и достоинством человека, требовали от молодежи, чтобы она чтила новые катехизисы республиканской мистики, путая свободу со вседозволенностью, равенство с уравниловкой, братство с сожительством, солидарность с нищенством, гражданскую позицию с популизмом, выборы с плебисцитом, пытаясь осуществить бесполезные акции, лишь бы сообщения генерального штаба никогда не признавались в том, что и сообщать-то было нечего, ну если только о смерти какого-нибудь праведника во фронтовых окопах, обращённых на запад.

Как было бы приятно, если бы все приборы в мире вдруг испортились, все сразу. Тогда ему осталось бы лишь ожидать, уютно растянувшись в прохладной тени сосны, пока мир вновь оживёт и отправится в путь. Впрочем, это было бы совсем не похоже на угрюмую подавленность во времена исхода после поражения, когда уже не было надежд, но всё равно приходилось выполнять домашние задания, хотя директор школы сбежал с медсестрой, хозяйственник – с кассой, учителя попрятались по подвалам, ожидая, пока администрация не даст указаний.

Впрочем, не дело администрации решать проблемы, её задача – устанавливать правила и наказывать тех, кто их не выполняет. Администрация никогда не создает ценности, она присваивает богатства, произведённые её подданными. Подобно Корносу, она пожирает собственных детей и утоляет жажду их кровью. Администрация не знает, что делать, когда внезапно приходит поражение, ведь президент говорил лишь о победе, во всех заявлениях министров говорилось лишь о победе, да и планы генштаба предусматривали только победу. Беспомощная, трясясь в эпилепсии, администрация бесконечно твердила одно и тоже, привычное, отправляя в небо самолёты-разведчики, которые могли лишь подтвердить степень её некомпетентности. Впрочем, вопрос не в этом. Главное для неё заключалось в том, чтобы предусмотренные разведывательные полёты совершались, как этого требовали правила, чтобы планы их предусматривали, чтобы генштаб приказывал их совершать, чтобы министр издавал соответствующие распоряжения, а президент повелевал это делать. А в это же время волны апокалипсиса уносили с собой высохшие на солнце простыни, в складках которых притаились пакетики с лавандой, шкафы, из которых вынули оловянные кувшинчики, фаянсовые тарелки, детские коляски, обручи-серсо, свадебное платье бабушки, кухонную посуду, вольтеровские кресла – словом, всё барахло конца света, увозимое, уносимое, перевозимое на всём, подо что можно было подставить колёса, и всё это в обстановке всеобщего хаоса.

Антуану довелось встречать этих несчастных, бродящих по всей Франции. Он пережил с ними чёрные часы этого немыслимого разброда. Иногда их объезжала машина какого-нибудь министра в бегах, шокированного тем, что ему приходилось смешиваться с этим сбродом. «Чем заняты эти люди на дороге? – восклицала некая дамочка известной профессии, притулившаяся к представителю уже не существовавшего государства. – Пусть расступятся и дадут нам проехать! Дорогой, посмотрите на этих дерущихся людей! Почему они не на фронте? Вы должны издать новый закон, чтобы положить конец этим беспорядкам», – хихикала любовница на ухо своему покровителю.

Исход разрушил полстраны, лишив её всего. Он же разрушил другую половину, затопив её потоками сотен тысяч беженцев. Почему покидали они свои деревни? Они этого не знали. Куда направлялись? Не знали. Чем собирались заняться? Не знали. Но генштаб должен был всё так же посылать людей на бойню, чтобы оправдать прекраснодушные и сентиментальные порывы одного из министров. Да, того самого, о котором на следующий день газеты писали, что он преисполнен отваги и решимости, остерегаясь, впрочем, напомнить о том, что тот же министр превозносил ранее в своих умиротворяющих речах силу и величие отказа от насилия, расхваливал преимущества отказа от своих прав, а втихомолку финансировал безумства маленького австрийского капрала, чьи маленькие усики a la Charlot уже ни у кого не вызывали улыбок.

Ведь в те же мгновения пуля взрывала голову мальчишки, отправившегося поиграть в солдатики, преисполненного энтузиазмом своих восемнадцати лет, желавшего защитить веру в свою страну. Для него Свобода была облачена в светлые одежды и провозглашала право каждого созидать и жить в своём мире. Этот новобранец едва вышел из мира подростков, его невинный рассудок ещё не был замаран правой и левой демагогией, в которой погрязли политиканы, не имевшие собственной программы, в этой омерзительной тине, в которой барахтаются депутаты, стараясь сберечь свои кормушки и привилегии, лицедействуя над урнами перед стадом глупцов.

Сколько раз он пережил этот кошмар?

Слухи. Слухи. Немного дальше к югу дорогу бомбили. И действительно, слышны взрывы. Но никто уже не паникует. Толпа продолжает покидать глубинку страны, растекаясь по дорогам Франции, как вчера по мостовым Мадрида. Люди потеряли лицо. Они просто не существуют. Страдания поглотили их. Это те же привидения, которых он встречал в Испании и на путях траурного лета во Франции. Оторванные от самих себя, они превратились в фантомов, бродящих от одной войны к другой.

«Странная война» – эти слова часто всплывали в разговорах, он слышал их и в Нью-Йорке, и в Алжире. Особенно странно они звучали в устах тех, кто планировал, придумывал «стратегии», кто политиканствовал, запивая все это бербоном – американским кукурузным виски или пастисом в богатеньком клубе на 5‑й авеню или на террасе ресторана Marchetti в Алжире. Что общего с ними могло быть у друга его юности Бертрана де Соссин! Это ему пришлось перед Порт-Жантий, когда ледяная вода ворвалась в его смертельно раненую подлодку, ставшую целью не для вражеского Kriegsmarine, но для «союзнического» Royal Navy, всплыть на поверхность, чтобы спасти экипаж. Сам же он предпочёл исполнить до конца свой долг и погибнуть в командирской рубке. Или, например, у пилотов из его эскадрильи разведчиков, чей самолёт был превращён в жаровню немецким снарядом. Позабавила ли эта «странная война» те 150 000 французских солдат, убитых за две недели до того, как радетели пацифизма не дали делегатам парламента проголосовать, рука на сердце, за бюджет, который бы позволил достойно вооружить этих солдат. Эти тартюфы год за годом боролись против единства французов, против духа самопожертвования, против права мыслить по-своему, против общепринятой морали, против религиозной идеи, против идеи родины, против идеи семьи и дома. Это они постарались разрушить, пусть и слабые, фортификации, которые могли бы преградить путь нацистам, это они голосовали за передачу всех полномочий старому маршалу в Виши, а после войны оказались в новом парламенте, дословно воспроизводя те же непрерывные монологи четырёхлетней давности. Именно у них не хватило решительности заклеймить с негодованием и с трагическим пафосом тех, кто привёл Францию к катастрофе, и потребовать наказания виновных. Но пусть добрые люди не беспокоятся: они готовы указать им путь Возрождения, но прежде проголосовать за свои парламентские оклады, разнообразные льготы, компенсацию своих расходов, число своих сотрудников, размеры их офисов, толщину ковра, за содержание меню и винной карты в парламентском ресторане!

Право говорить о войне должно принадлежать лишь тем, кто готов был пожертвовать своей жизнью. Выживали же те, «другие», храбрые на словах. Что касается льгот, они были оставлены про запас пожирателям молодых куропаток из предместья Сен-Жермен.

Нужно ли было утонуть, чтобы спасти прохожего, прыгнувшего в воду, либо смотреть, как он тонет[33]33
  Jeremy Bentham (1748 – 1832) in « Principes de la morale et de la legislation » (1789).


[Закрыть]?

Нужно ли было бесполезно жертвовать жизнью во имя морали, которую её приверженцы сами ни во что не ставили?

Неожиданно для самого себя Антуан запел:

Луковый суп, демократический бульон,

Фаршированные куропатки предместья Сен-Жермен...

Его поддержал другой голос:

Всех вас сожрут, таков закон природы,

И в большом количестве и сегодня, и завтра.

Теперь пора вступать стрелку:

Напьемся дерьма...

– Капитан, скорее, мы в этом дерьме!

(«La Pompe a Merde», фривольная песенка из цикла «Chansons paillardes» – прим. пер.).

Все три голоса смешиваются в наушниках, слегка охрипшие и севшие от нехватки воздуха. Странный, почти сюрреалистический, концерт звучит между стальными перегородками холодного монстра, уносящего трех людей к почти верной смерти. Хватило же у них ума петь в тот момент, когда нити их судьбы могли быть перерезаны уже через несколько минут, самое большее через час. Несознательность, сумасшествие, непонимание, незрелость? Неужели они и в самом деле были лишь проказниками на пикнике, поющими фривольную песенку, подобно банде студентов-медиков, которые не могут расслабиться после ночи, проведённой рядом с пострадавшими?

Ничего подобного. Просто счастье добраться до конца пути с людьми, проживающими свою судьбу, свою сознательную, а вовсе не жертвенную смерть, жизнь, отданную земле, чтобы из неё поднялось новое дерево, чьи гордые ветви принесли бы завтра свои плоды, смерть, преисполненную любви и благодарности, способную возродить надежду.

Человеку нужна увлечённость, чтобы решиться умереть. Ненависть ведёт лишь к разочарованию, опустошению и краху. Кто из людей, называющих себя людьми, согласился бы умереть, чтобы смерть укрепила, хотя бы немного, его обгоревшие и обледеневшие крылья?

– Стрелок, чем занимались на гражданке, до того, как попали в эту переделку?

– Торговал разной мелочёвкой в Везуле.

– И как же Вы очутились у разведчиков в авиации?

– Служил на действительной в полку связи.

– Почему же не стали штурманом?

– Сейчас объясню, месье капитан. Однажды вечером понадобились добровольцы, их отправили в Адмиралтейство в Сен-Тропе. Я засомневался и не вызвался. Остальные были посланы в Лимож в тыловой транспорт. Поскольку я не был добровольцем, меня приписали к саперному полку.

– Совсем непростая история!

– Но в мои переводные документы вкралась ошибка, так я оказался в Орконте.

– Позвольте, а из пулемёта-то вы стреляли?!

– Не беспокойтесь, не боги горшки обжигают. Должен сказать, капитан, я ведь вызвался добровольно в полёт с Вами. Боялся, правда, что Вы меня не возьмете.

– Почему?

– Ну, Вы ведь не первый попавшийся, месье капитан. Не каждому повезёт погибнуть с Вами.

– Спасибо за комплимент! А Вы, штурман, наш математик, топограф, фотограф и бог знает ещё кто, чем занимались до армии?

– Я был смоловаром в Ландах. Уж чего мне будет недоставать после смерти, так это радости вдоволь надышаться волшебным ароматом смолы ранним утром, когда роса покрывает каждую иголку своим опьяняющим дыханием. А ещё и легкого тумана, скрадывающего глубину длинных аллей между соснами: иногда туман расступается и позволяет разглядеть оленя, окружённого ланями. Приходилось ли Вам, месье капитан, отведать клейких белых грибов?

– Нет, никогда. А что это за зверь?

– Никто их не ест, не умеют правильно готовить. Я Вам объясню при первой же возможности.

– Я Вас не доведу до Кенигсберга.

– Не понял. Можете повторить?

– Так, ничего, вспомнил об одной книжке.

– Курс 122, капитан.

Он был не прав, позволив себе стареть, покинув детство, пожелав увидеть краски фруктовых деревьев, растущих там, за облаками, вместо того, чтобы бежать и спрятаться за спину своей тирольской гувернантки.

Фосфоресцирующие снаряды ткут паутину из нитей золота, молний и горящих частиц. Ловушка захлопнулась за ними. Раскалённые пузырьки окружают их со всех сторон. Шрапнельное колье то сжимается, то распадается на их пути, за ним другое и ещё одно, и так до момента, когда резкий толчок заставляет их осознать, что их опять задели. В этот миг тишину взрывает ликование чёрных туч, аплодирующих появлению новых трасс зениток, желающих обязательно сопровождать их до мгновения, когда они нанесут им смертельный удар.

Продираясь через завесы огня и железа, Антуан вдруг почувствовал, что перестал понимать свою страну, её новые моральные принципы и её новые традиции. Её города стали для него постепенно чужими. Нужно было уехать. Больше не было такого волшебства, которое позволило бы ему избежать семерки пик.

И вся эта непереносимая канонада, последствия которой ему очевидны, напоминает осаду Мадрида франкистами: фонтаны земли, поднимающиеся на сотни метров, пыль, медленно оседающая после каждого взрыва, сокрушённые стены, квадраты окон, с оглушительным шумом падающие на мостовую, внезапно разваливающиеся крыши, вдруг обнажающиеся фасады домов. Бегущие люди. Потерявшая способность плакать толпа.

Путы, которыми правители опутали мысль, были разбиты, но лишь для того, чтобы уступить место новым цепям. Маятник истории возвращается, чтобы обнаружить то, что уже было, с теми же словами, идеями, мелодиями. Бессовестно эксплуатируя обманутые надежды, и всё для того лишь, чтобы набросать эскиз нового обмана, сектанты 5‑й авеню, фанатики алжирских террас и догматики гостиниц Виши снова повторяли, подобно змеям, выползающим на свет при первых тёплых денёчках, ту же самую ложь. Всё, что было прекрасного, великого, щедрого в человеке, отступало под натиском лжи в одеждах добродетели. Пошлость стала долгом, декаданс – модой, цинизм – моралью. Мир, которому предстояло возродиться из ещё тёплого пепла феникса, жаждал богатства, хотел жить настоящим, тратить свою энергию на всякую ерунду, на забвение, чтобы, как они говорили, обрести потерянное время, воспрянуть после чёрных лет. Собственные грехи выдавались за служение всеобщему благу[34]34
  Bernard de Mandeville (1670 – 1733) in «La fable des abeilles» (1713).


[Закрыть].