Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц)

– Где динамит?

– В мешке, – отвечает Берни.

– Покажи.

– Нет. Ничто не доказывает мне, что ты именно тот, кому я должен передать динамит.

Хуан выпрямляется. Его большие брови сжимаются. Он уставился на Берни. Пытается понять. Достаёт револьвер с барабаном из кобуры, подвешенной под мышкой, берёт 6 патронов, которые спокойно отправляет в барабан. Удар указательного по барабану. Легкое жужжанье. Барабан вертится без усилия.

– Хорошее оружие, – говорит ему Берни, выкладывая свой пистолет «luger» на стол.

– Ты передашь динамит мне. Этот револьвер – единственный документ, которым я располагаю. Придётся довольствоваться этим.

Неожиданно Хуан направляет свой пистолет в сторону Берни.

– Понял?

Поскольку никто не обращал на него внимания, Тонио быстро вынимает свой пистолет и целится в висок Хуана, тот не успел даже моргнуть.

– Я всё понял, – говорит он.

– Теперь что будем делать? – спрашивает Берни, спокойно закуривая сигарету.

Хуан разражается смехом, искусственным, натянутым. Все остальные с некоторым запозданием следуют за ним.

– Да ты тоже шутник. Это же была шутка, амиго! Женщина, принеси-ка нам что-нибудь выпить.

Они тоже начинают смеяться, смехом не очень убедительным, скорее смехом вежливости, смехом по обстоятельствам. Дураков нет.

Сидевшая у очага женщина пошла в комнату и вернулась с небольшой бутылью вина в соломенной рубашке. Вино сильное, сочное. Оно пахнет свежей смолой, это запах, который можно почувствовать, когда свежий весенний дождь ласкает ветви, снова украшенные нарождающимися почками, спрятанными в их маленьком смолистом коконе. Почти чёрная «одежда» вина напоминает своим цветом кровь быков.

Она наливает всем, за исключением пленника.

– А ему? Он не имеет права выпить?

– Ты прав. Женщина, налей ему. У него больше не будет случая.

– Что вы собираетесь сделать с ним? – спрашивает Тонио.

– То, что мы делаем со всеми нашими пленниками.

– Мы готовы выменять его на динамит, – говорит Берни.

Они заговорили все сразу по-каталонски. Ни он, ни Берни их не понимают. Самый молодой из двух партизан, который сопровождал их до убежища, поднимается взбешённый и уходит, громко хлопнув дверью. Разозлённый Хуан стучит кулаком по столу. Страсти накаляются. В этот момент почти неслышным шёпотом заговорил старик. Все взгляды обращаются к нему. Рты разжимаются и на губах появляется даже нечто вроде улыбки, а затем все дружно хохочут.

Женщина приносит им пучок соломы, старик обрезает соломинки, чтобы раздать их каждому, за исключением одного, причём все они строго одинаковые по длине. Женщина берёт соломинки, прячет обе руки за спину, несколько мгновений перемешивает их.

– Ты самый старый: тяни первый.

– Нет, первым должен тянуть самый молодой.

– Позови Карлоса, он тоже должен тянуть.

Один за другим они вытягивают соломинки и тщательно прикрывают их рукой. Хуан тянет последним. Все переглядываются в тишине. Хуан кладёт свою соломинку на стол, за ним все остальные, лица их светлеют. Лицо Хуана сереет.

– Да ты большой шутник, американец, – говорит старик. – Теперь Хуан и ты сыграете в игру, которой нас научили русские товарищи. Возможно, ты её знаешь. Вы оба возьмёте свои пистолеты. Я выну все пули, потом ты вставишь одну в барабан. Потом ты вставишь ствол пистолета себе в рот и нажмешь на крючок. Как видишь, игра очень простая, её легко понять. У тебя есть пять шансов из шести остаться живым и увести с собой пленного... Только если Хуан не захочет тоже сыграть, чтобы оставить у себя пленного. Честно, не так ли?

– У него «luger», – вмешивается Антуан. – Он не может играть. У меня револьвер с барабаном. Я сыграю вместо него.

– Даже речи не может быть об этом. Они попросили сыграть именно меня, не Вас, – отвечает Берни.

– Пленный – летчик. Из соображений товарищества играть мне, а вовсе не доброму человеку, который тащится по земле, не замечая красоты там, в небе.

– Тогда орёл или решка.

– Знаю я Вас – Вы начнете хитрить. Американцы всегда хитрят в азартных играх. Из уважения к моему предку, который когда-то способствовал Вашему освобождению от тирании короля Георга, я требую честь сыграть в эту идиотскую игру. Вы гораздо лучше меня как писатель. Вы сможете описать эту сцену так, что благодаря Вам крыло славы коснётся и меня.

– Хватит Ваших объяснений. Играть будет француз. Если проиграет, одним аристократом будет меньше.

Они встают друг против друга. Старик располагается у края стола. Все остальные поднимаются. Женщина тоже приближается. Пленный выворачивает шею, чтобы видеть. Антуан кладёт свой револьвер на стол и располагает на нём рядами шесть пуль. Старик вынимает пули из револьвера Хуана, чтобы тоже расположить их на столе.

Антуан берёт свой револьвер, крутит барабан первый раз, второй, приставляет его к уху, чтобы внимательно выслушать гимн смерти. Берёт первую пулю, взвешивает её в руке. Прикрывает другой рукой сверху, закрывает глаза. Кажется, что он шепчет себе какие-то слова.

– Тебе надо повернуть барабан хотя бы раз.

Антуан повинуется, вставляет ствол в рот и без колебаний нажимает на крючок. Еле слышный щелчок. Всё. Он снова кладёт свой револьвер на стол.

– Пленный мой.

– Нет ещё. Очередь за Хуаном.

Хуан бросает угрожающий взгляд на партизана, произнесшего эти слова. Это маленький человек в облезлом берете, покрытом пятнами. Впалые щёки обостряют до предела черты его лица. На его длинном, с горбинкой, носу повисла капля. Он смахивает её обшлагом рукава гимнастерки.

– Твоя очередь.

– Не волнуйся, скоро ты займёшь моё место командира.

Хуан берёт свой револьвер. Несколько раз поворачивает барабан, берёт пулю, как бы взвешивает её, берёт другую, также взвешивает её. Снова берёт револьвер, прикладывает его к уху и снова крутит барабан. Крестится, колеблется в выборе пули, наконец решается и берёт одну из них. Закрывает глаза. Его губы в движении, словно что-то шепчут. Жемчужина пота медленно стекает с макушки на его серое лицо, оставляя за собой маленькую более светлую полоску. Он подносит револьвер ко рту. Лицо искажается в тот миг, когда палец медленно нажимает на спусковой крючок. И вот освободительный щелчок. Он ликует.

Не оставляя ему времени насладиться успехом, Антуан тут же берёт ещё одну пулю, накрывает её рукой, бормочет короткую фразу, затем помещает пулю в ячейку. Крутит барабан, прикладывает его к уху. Едва успел барабан остановиться, как он вставил ствол в рот и нажал на крючок.

Щелчок.

– Пленный всё ещё мой.

Никто не осмеливается что-то сказать. С трудом можно уловить дыхание. Лицо Хуана приобрело землистый оттенок. От него исходит тяжёлый запах пота. Он вытирает лоб, оставляя на нём следы. Его рука слегка дрожит, когда он выбирает вторую пулю. Крутит барабан, кажется, что он ищет ячейку противоположную той, в которой находилась первая пуля, приходит в себя и помещает пулю рядом с той, в которой находилась первая. С трудом крутит барабан, медленно поднимает револьвер, приближает его ко рту, вынимает его. Он желал бы проглотить его, но не может. Пытается проглотить слюну, чуть не задыхается. Чудовищный кашель скручивает его вдвое. Отпускает. Глотает снова, более легко. Тяжело дышит. Крестится, подносит ствол, погружает его в рот, очень глубоко, аж до самых миндалин, как если бы хотел разорвать стальной ствол, который вот-вот разнесёт его голову.

Щелчок.

Он кладёт револьвер на стол, шумно вздыхает, смотрит вокруг, пьяный от высвобождения, которое переполняет его радостью. Он выиграл.

– Следующая пуля будет для пленного.

– Подожди. Ты ещё не выиграл.

– Ты продолжаешь? – вздыхает Хуан. – Почему ты рискуешь жизнью ради какого-то фашиста, иностранца! Ты сошёл с ума.

Антуан берёт третью пулю и кладёт её на ладонь правой руки, затем левую сверху, тихо произносит несколько слов, вставляет пулю в барабан.

– Тонио, хватит, чёрт тебя побери. Ведь это тот тип, который чуть не угробил нас своими бомбами каких-то несколько часов назад. Ты же не хочешь взорвать себе мозг за человека, которого ты даже не знаешь. Ты не можешь бесконечно испытывать судьбу. Ты сделал больше, чем кто-либо другой мог сделать. Оставь им пленного.

– Он прав. Остановитесь, – впервые заговорил немец по-французски. И продолжил по-испански. – Вы были великолепны. Но умирать следует мне, не Вам. Такие люди, как Вы не должны умирать.

– Пленный прав. Фашист не стоит того.

Антуан смотрит на них с почти беззаботной улыбкой, слегка ироничной, в коллеже она стоила ему столько строгих выговоров, эта улыбка шла из его далекого отрочества, потом исчезла со смертью Франсуа, чтобы появиться только этой ночью. Никто не успел ещё ничего понять, как он уже засунул ствол в рот и нажал на крючок.

Щелчок.

Он кладёт револьвер и смотрит на Хуана.

Тот смотрит на него с ужасом. Переводит взгляд на свой револьвер. Даже густое руно его ресниц не в силах остановить пот, стекающий с его лба. Попадая ему в глаза, пот словно хотел помешать ему выровнять четыре оставшиеся пули. Он вынимает большой бело-голубой клетчатый платок и вытирает им лицо, потом глаза. В его ряду четыре пули. В ряду иностранца только три. Его кошмар не закончился. Опять его очередь. В конце концов он берёт пулю, играет ею, зажав между большим и указательным пальцами. Берёт свой револьвер и замирает. Запах мочи распространяется по комнате.

– Чёрт! Берите этого сучьего сына. И убирайтесь все трое. Оставьте меня в покое! Забирайте немедленно Вашего мерзавца, Вашу немецкую сволочь!

Берни тут же поднимается, открывает свой нож и направляется освободить пленного от пут. Антуан собирает на столе три оставшиеся пули, кладёт их в карман вместе с револьвером.

– Динамит в машине.

– Ладно, ладно, убирайтесь. Педро, помоги им дотащить пленного до машины и принеси динамит. Карлос, пойди с ними. Если там нет динамита, убей всех троих.

Тем временем, ночь полностью вступила в свои права, сквозь темноту пробивался лишь лёгкий серебряный свет, покрывающий какой-то тайной стволы деревьев. Они подошли к машине. Опираясь на партизана, хромая, немецкий пилот старается из последних сил передвигаться быстрее. Каталонец открывает заднюю дверцу и толкает пленного на сиденье, на которое тот рухнул, стараясь, пересиливая боль, занести туда же свою раненую ногу.

Берни уже за рулем. Мотор заводится сразу. Он берёт мешок динамита и передаёт его второму партизану.

– Можешь проверить.

– Да, ладно. Я тебе доверяю, товарищ.

Фары машины разглядывают дорогу перед ними.

– Куда поедем? Вернёмся?

– Нельзя продолжать путь с пленным, можно снова нарваться на партизан. Попытаемся найти пост националистов, чтобы передать им пилота.

– Это всё равно, что броситься в пасть волку!

– У нас пленный. Знаешь, ты меня здорово напугал. С чего тебя потянуло на эти геройские игры?

Антуан смотрит на него с улыбкой, вынимает три пули из кармана, потом что-то ищет в рукаве и вытаскивает оттуда три других пули.

– Ну и негодяй! Как тебе удалось?

– Я всегда любил фокусы, с картами например. Это отличное средство дать передышку уму, улучшить концентрацию и контролировать спокойствие. Я тебе потом покажу.

– И ты ещё смел утверждать, что именно американцы всегда хитрят. А я-то принял тебя за сверхчеловека, за одного из этих могучих рыцарей старых времён, без колебаний приносящих в жертву свою жизнь ради спасения вдовы и сироты.

– Ну, речь не шла ни о вдове, ни о сироте.

– Что делает пленный?

– Сзади нет оружия?

– Нет, нечего бояться.

– Ты заметил, что этот Хуан принялся молиться, когда дело дошло до второй пули? Теперь он должен объяснить товарищам, что верит в Мадонну и во всех её святых!

– Следовательно, религия действительно опиум для народа. Она способна толкнуть на самые безрассудные поступки. Она лишает народ всякого критического подхода, суждения. Если подумать, то религия подменяет реакцию.

– Алкоголь тоже опиум для народа. Дайте им выпить, и они пойдут на фронт, ничего не боясь, не хватаясь за живот от страха. Алкоголь делает трусов храбрыми. Он фабрикует героев, а они бегут под пулями, презирая опасности, которые их затуманенный рассудок не в состоянии уже различать.

– А музыка? Разве она не опиум для народа? Что можно сказать об оркестре, который дефилирует строевым шагом? Об его ударниках, которые заставляют вибрировать сердца на улицах, приводят в восхищение гуляк?

– И впрямь, военные оркестры, чьи бронзовые громыхания не очень-то похожи на музыку, приводят в безумие всё население.

– А что ты чувствуешь, когда слушаешь третью часть 7‑й симфонии Бетховена, или финал 3‑ей симфонии Сен-Санса, когда орган соединяет свой монолог с кантиленами струнных? Не служит ли эта музыка наркотиком, заставляющим всё перевернуть, забыть или, наоборот, вспомнить? Пропаганда на радио также действует как наркотик, вызывая эмоции, направляя в нужном русле возмущение, сея разочарование и гнев там, где были лишь спокойствие, песня, мир.

– Уже римляне обнаружили, что игра была лучшим из наркотиков, чтобы оболванить народ.

– Амбиция – худший из наркотиков. Она сбивает с толку. Она кружит голову.

– Всё опиум. Хлеб – опиум для голодного желудка.

– Опиум народа лежит в самом народе, в его отказе существовать не только ради этого опиума, в отказе от поиска божественного ради лёгких удовольствий, в иллюзии вечности материального, тельца, которого хотят принести в жертву, чтобы потом поклоняться ему, как только золотой песок, что бросают в глаза верующим, окутает их вуалью обмана.

Дорога улучшилась. Местность стала почти ровной, частично каменистой. Пространство расширилось, крутизна смягчилась. Повороты стали более плавными. Они покинули горы и покатили в ночи по дороге, которая, казалось, вела в пустоту. Температура становилась более щадящей.

Они опустили стёкла на дверцах. Перед ними открылась большая долина, освещаемая время от времени короткими вспышками света. Слева побежала роща, постепенно показались две трубы завода, группа небольших домов, жмущихся к обочинам. Дорога обсажена вилообразными платанами. Впереди часть дороги загромождал комбайн, вынудивший их сбавить скорость. За ним увидели грузовик, препятствующий проезду. Пришлось тормозить, почти остановиться. Неожиданно две мощные фары ослепляют их. Предупредительный выстрел пулемёта напоминает о том, что они пересекают воюющую страну.

Два солдата-националиста в светлой форме африканских частей держат их под прицелом, а третий – осторожно приближается.

– Амиго, – кричит пилот и продолжает уже по-немецки, – 7‑й эскадрон бомбардировщиков. Был сбит, мне пришлось прыгать с парашютом. Они спасли меня.

– Медленно выходите из машины, руки вверх.

Они выходят.

– Он ранен. У него сломана нога, – говорит Антуан.

В темноте за ними звучит короткий приказ. Два других солдата бегут к раненому.

– Пройдите к фарам. Вы, большой, повернитесь в профиль. Так. Теперь лицом ко мне, оставайтесь в свете. Француз?

– Да.

– Что делаете в Испании? Куда направляетесь? – продолжает голос из темноты.

– Я пишу, я журналист. Мы должны вернуться в Мадрид.

– Вы журналист или писатель?

– И то, и другое, по обстоятельствам.

– Вам не удастся добраться до Мадрида по дороге. Один из моих солдат будет сопровождать Вас до аэродрома с приказом о реквизиции на Ваше имя. Там найдёте старую развалюху легендарных времён начала авиации. Вам передадут самолёт. Я их предупрежу. Вы с ним справитесь, это «Simoun».

– Но откуда Вам известно, что я могу пилотировать «Simoun»?

Офицер выходит из тени. Высокий, чудовищно худой. Кепи почти на макушке. Гимнастерка великовата. Четыре галуна марокканских вспомогательных войск.

– Я был в Порт-Джуби. Вы меня не знаете, но Вас там знают все, без Вас один из наших пилотов был бы замучен и убит солдатами Р’Гиба. Я отдаю долг. Уезжайте побыстрей.

Он снимает перчатку и протягивает ему руку.

– Спасибо.

– Удачи.

В комнатушке, где его положили, немецкий пилот спрашивает:

– Вы их знаете? Кто они?

– Я знаю только одного, француза. Как пилот, Вы должны бы его знать. Это самый великий пилот.

Час спустя, за штурвалом старины «Simoun», Антуан мысленно возвращается в прошлое.

– Ты уверен, что умеешь вести такой аппарат? – спрашивает Берни.

– Да, именно на таком я разбился в пустыне.

– Ну, тогда я вполне спокоен!

– Пристегнись получше, однажды я потерял пассажира.

– Это меня ещё больше успокоило. Знаешь, Тонио, я буду вспоминать о нашей встрече. Мы отметим это в баре дю Ритц.

Отроги гор становятся всё более крутыми. Самолёт трясёт.

И снова он один, Берни исчез. Это уже ни «Bloch», ни «Simoun», который несёт его к месту последней встречи, а американский мустанг. И вот уже исчезают куда-то Пиренеи. Он перелетал их множество раз, знал все их ловушки, капканы, убежища и откровения. Антуан вспоминает. И память воскрешает уже не Пиренеи, над которыми он летит сейчас, но Альпы.

ГЛАВА IV
НАЗАД В ДЕТСТВО

Перед полётом ему уточнили несколько необходимых деталей его задания: перелететь долину Роны, затем массив Альп до Гренобля; оценить эффективность стратегических бомбардировок; собрать данные о позициях вражеских сил, в частности, о продвижении немецкой колонны, которая поднималась к Валансу и весьма занимала штаб. Какова судьба состава, замеченного у Сорга, неоднократно обстрелянного и подвергнутого бомбардировке?

– Let look around[37]37
  Проверьте всё вокруг.


[Закрыть], – приказали ему.

Он проходит Сен-Бом и обнаруживает гору, сотворённую из чудес и красок с палитры гения, его фантазия дорисовывает вертикальные борозды, подчеркивающие её форму, организующие пространство, в которое она вписывается. Цветовая палитра оттенков этого пространства содержит в себе поэзию, передающую тембр, который люди хотели придать этому спектаклю, поставленному природой. Ему видится нагромождение штормовых туч, окрашенных в более холодные тона, идущие от светло-жёлтого до тёмно-зелёного. Все преобразуется в абстрактность форм, ибо только они позволяют ему увидеть и выразить по-своему следы ветра, разносящего по всем горизонтам основы истины и красоты. В его диалоге с природой эта красочная презентация пространств, в которых он летал, структурировала абстрактную конструкцию реальности, отмеченной мистикой и юмором. Ему хотелось освободиться от многочисленных форм трагической реальности, чтобы добраться до философского видения вселенной, в которой свободно выразится его способность воссоздать абстрактность замыслов, как это случилось когда-то в африканской пустыне.

Река Дюранс ведёт его к Соргу. Мост, который забыли разрушить, ещё перешагивает Рону. На её правом берегу извивается железная дорога, напоминая теперь лишь линию с многоточиями. Всё было унесено бомбами. В немой, никому не слышной мольбе скрученные рельсы тянут свои руки к небу. Бесчисленные развалины громоздятся в пирамиды отчаяния. Товарный поезд, разбитый локомотив которого был отброшен к уклону пути, застыл в ожидании ставшего невозможным отхода. Вокруг этого поезда-призрака никаких следов контейнеров, цистерн, баков. Какие ценности перевозил он, чтобы всё испарилось так стремительно? Что привело в такой гнев пилотов союзных бомбардировщиков?

Он вновь поднимается к Карпантре. Дорога петляет между бесконечными рядами виноградников. По ней, направляясь к северу, течёт длинный чёрный поток. Большая колонна. Это целая вражеская дивизия, которая в строгом порядке поднимается к Лиону, по секретным данным генштаба. По ходу движения совершаются преступления, насилие и неоправданные расправы.

Но есть что-то странное в этой колонне, что не клеится, что-то не идёт. Есть нечто ненормальное в этой длинной процессии. Их слишком много, чтобы двигаться пешком. Ничто не выдает в них готовность к насилию и зверству войск захватчика, скорее мрачную сосредоточенность новобранцев.

Некоторое время он продолжает полёт в сторону предгорья Альп, вновь снижается, скрываясь за холмами, чтобы вынырнуть позади колонны, всего в сотне метров над ней.

Это вовсе не колонна видавших виды вояк, но жалкое зрелище пленных. Справа и слева несколько немецких солдат с собаками на поводке.

Его самолёт вызывает панику, страх или надежду, в зависимости от цвета мундиров. Машут руками, вздымают ружья. Он проносится над колонной. И не верит своим глазам. Это даже не военнопленные, но жалкие существа, одетые кто в полосатые пижамы, кто в лохмотья и обноски; они не идут, а скорее плетутся; тех, кто упадет, ждёт удар прикладом или пинок ногой, живые трупы, проклятые всеми, спотыкающиеся о каждый камень на дороге, избиваемые немцами и расстреливаемые союзниками, караван зомбированных теней, которых их покрытые стыдом мундиры тащат в ад при содействии трусливой администрации. И это была та самая загадочная колонна, заставлявшая уже несколько дней ломать голову французское командование, изобретавшее тысячу и один способ уничтожить эту ударную силу, способную разрушить задуманные и продуманные стратегии, выношенные где-то в тишине кабинета[38]38
  Реальный факт: колонна пленных – бывшие участники войны в Испании, партизаны 34 тулузской бригады, а также заключённые евреи из тюрем Тулузы и Бордо – отправилась в битком набитых вагонах для скота 3 июля из Тулузы. Союзники приняли их за немецкую дивизию и атаковали неоднократно 31 июля в окрестностях Copra, в том числе и военными самолётами Франции. Выжившие, большая часть которых сошла с ума, дойдут в конце августа до цели их «похода» – Дахау.


[Закрыть] каким-то полным кретином, чтобы оправдать повторное убийство всех этих несчастных людей. Явно ничего не изменилось в этой громадной машине, которая слепо гнала людей на бойню. Легче было расстреливать, резать этих несчастных, брошенных судьбой, чем идти на помощь жертвам Веркора.

Гнев, возмущение, ненависть подступали к горлу.

Перед ним Мон-Ванту. Он набирает высоту и взбирается высоко над отрогами Дофине. Дюранс слева снова подаёт ему знак. Он не знал, на чём остановиться, где завершить свой путь, перед ним пробегали названия мест, которые беспрерывные бомбардировки этих последних месяцев принесли в жертву, якобы из-за присутствия вокзала, сортировочной станции, важного железнодорожного центра: Карпентра, Оранж, Болен, Гриньян, Монтелимар, Лорьоль открывали ему путь на Веркор. Антуану казалось, что он различает крутые скалистые пропасти, защищающие горный массив, где величавый полёт орлов никогда не был потревожен шумом мотора, где поздняя осень уступала место пробуждающемуся лету, покрывающему поля долины Роны золотом русских икон, где лучи света, запахи и краски стоили лишь цену их открытия. Легкого нажатия на штурвал было достаточно, чтобы вновь ощутить вневременной холодок иголок инея. Ещё одно касание, и снова смена климата, он уже летел над папским дворцом, или над тяжёлым прямоугольным замком Гриньян, который подпирали две круглые башни, покрытые плоской черепицей. Представления об этих городах, об их памятниках, о пейзажах, в которые они вписывались, влияли на смысл слов и выражений. Так, пограничный столб подсказывал присутствие человека, хотя пилот и не мог разглядеть его со своей высоты. Слова приобретали привычный смысл, вызывали знакомые ещё со школы ассоциации. Хлеб обозначал булочника, его печь, хлебный колос, мешок муки, мельницу, круассан с маслом, опущенный в чашку кофе на террасе ресторана Порт-де-Сен-Клу, куда он приходил иногда, когда жил на улице Микельанджело. Позже его уже не стесняли эти обязательные ассоциации, вроде рисунков на большой афише, которую их учительница открывала с жестами гурмана, когда приходило время объяснить им, что такое хлеб.

Гриньян, если мерить его локтем Севинье, напоминал каменные кружева с тонкой графической проработкой на белой странице белоснежного неба, он ассоциировался с названиями лаванды и чабреца, чудесным образом освежёнными духом, струящимся из фонтанов Дрома, с обиталищем, созданным солнечными лучами, превращающими капельки росы с паутины, прицепившейся к ветвям туи, в мириады жемчужинок из полированного серебра, с волшебными кухнями, где самые тонкие блюда были готовы принять чёрные звёзды, скрывавшиеся под дубами. Оранж представлял из себя смутный образ расцветки, окаймляющей грилованную хлебную тартинку, приготовленную Паулой в Сен-Морисе; он напоминал также человека, сообразившего, что недостаточно мечтать, чтобы что-нибудь предпринять и преуспеть, необходимо проявлять упорство, выдержку, смелость, решимость никогда не поддаваться, не признавать поражения. В самом деле, нужно однажды уйти, чтобы вернуться победителем. Оранж – это также напоминание о границе между городом живых и миром мертвых, памятник тем, кто нёс на своих крыльях славу своей страны, гарантируя будущее цивилизации. Оранж сохранял на своей стене отпечаток с древних скрижалей, воспевающих места, где легенды доводили до моря циклопов.

Смутное зеркало человеческих войн исказило эти образы, увело их в сторону, стёрло линии, черты, изменило и закоптило краски. Во всех местах, которые он пролетал, пересекались два образа: один, освещённый косыми лучами утреннего солнца, приукрашенный милостью и чистотой, эдакая подспудная реминисценция, ещё не исчезнувшая с сетчатки его памяти, и другой, резко освещённый чудовищными прожекторами, соседствующими с зенитками. Нереальные образы весенних утренних часов стирались. Ему приходилось читать либретто вагнеровской оперы, которую играли там, внизу. Всё это предвещало бесконечные катастрофы. К разрушениям, причинённым немцами, добавились бомбардировки союзников в прошлом году, а также совсем свежие, последних дней. Ещё одна бомба закончила дело, начатое несколько месяцев тому назад, за ней последовали вторая и третья, чтобы никому не было обидно и чтобы добавить ещё несколько блюд в меню похоронного застолья.

Ангел-губитель буйствовал над куполами и часовнями, над процветающими фермами и городами, над мэриями и школами, над заводами и больницами, срезая готические кресты, разнося в клочья арабески, кромсая фасады из красного кирпича и золотисто-жёлтого камня, оставляя после себя лишь устрашающие каркасы.

Почему его страна должна так дорого платить за свободу? Как можно было, обескровив её, требовать ещё и выкуп? Почему одни и те же эмблемы фабрикантов на капотах грузовиков, заливших своим зелёно-серым Европу, и ныне на грузовиках, смывающих его?

Он выскочил на Драк, где его притягивали, как магнит, громадные известковые утёсы плато Веркора, защищавшие внутри потрясающую природную крепость, изолированную от окружавших её долин. Слегка отклонившись от общего направления вершин, колоссальная плоская скала, усеянная громоздящимися друг на друга утёсами, выступает справа от длинного карниза. Лесистые плато чередуются с зеленеющими ложбинами, затем проваливаются в цирки с их пропастями. Длинная продольная борозда пересекает скалистую поверхность. Дороги, смело прилепившиеся к откосам скал, отмечают более светлой чертой края пропастей. Вода скопилась в каждом углублении, в каждой ложбине, в каждом изгибе почвы, в каждой проделанной ею горловине. Акварельные размывки пропастей предвосхищают своими изломанными рисунками профанацию убежища, предназначенного, казалось бы, для медитации в картезианском монастыре. На юге возвышалась до двух тысяч метров гора, увенчанная белой стрелой.

Большие альпийские луга продолжают лес, нависают над расщелиной, пронизывающей весь массив головокружительными вершинами и горловинами. Местность поднимается последовательными террасами, следуя чудесному чередованию холмов, покрытых пастбищами, на которых выделяются тёмными пятнами орешники. Огромные охровые перегородки встают непреодолимой стеной. Глубокая горловина прорубает лесной массив, который украшает своей роскошной листвой центр горного массива. То там, то здесь в центре малюсеньких полян, деревянные мельницы испускают тончайшие струйки дыма. Немного ниже, под сводами каньона, манит своей свежестью листва.

У подножия отрогов, расположенных к востоку от массива, лежит терраса, зажатая между высокими скалами и глубокой долиной, она вся расчерчена жилками многочисленных водоёмов. По этим узким тропинкам, замысловато скользящим по извилинам местности, всего лишь несколько дней назад осторожно пробирались небольшие группы людей.

На опушке буковой рощи ещё дымятся руины деревни.

Около обломков нескольких планёров огонь пожирает то, что осталось от другой деревни. Там, где две недели назад его пролёт вызвал настоящий энтузиазм, повисли тишина и уныние. Антуан взглянул на свой план полёта. Куда делись городки, их жители, искавшие спасение под крылом своей церкви. На его картах нанесены названия, но они уже исчезли с земли людей. Куда делись в Веркоре Па де л’Эгвий, Отранс, Меодр, Вальшевриер, Вассье, Ла-Шапель?

Он закрывает глаза, чтобы не видеть эти нагромождения камня, кучи кирпича и керамических плиток, обломки стены, провалившиеся крыши, поля руин.

Он наблюдал, как десятки бойцов поднимались к каменной крепости, как они карабкались, одолевали гору. Он чувствовал, как билось сердце возрождения, как закипала кровь у новых людей, преисполненных решимости смыть позор и построить новую республику. Его охватывала дрожь от звуков их песен победы. Его волновало эхо надежды. Всё снова становилось возможным. Благодаря жертвам, принесённым его народом, он вновь увидел золотые яблоки, украденные у него той проклятой ночью, когда он был побеждён мглой и разрухой. Он вернулся из долины реки Эридан, которую только что пролетел, чтобы разделить с соотечественниками надежду под сенью сожжённой рощи из тополей, ив и вязов.

Но помимо этого, он обратил внимание во время последнего полёта на то, как чёрная гидра охватила своими щупальцами горный массив. Ему удалось разглядеть колонны танков, которые производили перегруппировку в долинах, ведущих к Веркору. Увидел чёрные «ситроены» полицейских, спрятанные в рощах. Все донесения предшествующих разведгрупп говорили о неизбежности штурма. В Валанс, Романс, Сен-Низьер прибывали несколько дивизий и ничего не предпринималось, чтобы этому помешать... в то время как чудовищным приказом повелевалось преследовать и уничтожить колонну заключённых!

В течение нескольких дней самолёты Люфтваффе могли летать над цитаделью обновления, и это никого не волновало.

Неожиданно с неба обрушилось, сопровождаемое хищным вороньём, страшное дыхание Waffen SS, проливая повсюду кровь и пожирая партизан. ВВС ещё призывало к восстанию, когда на его глазах волки валькирии преследовали своих жертв до малейших расселин плато. Отбросив данные обещания, взятые на себя обязательства, ничего не сделали, чтобы сбросить партизанам оружие, чтобы у них было хоть что-то, помимо рогаток, трёх вил и двух ружей.

А за несколько дней до этого[39]39
  27 июля 1944 года французская авиация подвергла бомбардировке район Лиона.


[Закрыть] он пролетел немного севернее Веркора над группой летающих крепостей, сопровождаемых стаей охотничьих собак – истребителей. Почему их не направили разрушить гнезда шершней, окруживших первую освобождённую цитадель Франции? Почему союзные истребители не вступили в бой с самолётами Люфтваффе, которые, теперь ему это было ясно, смогли утолить свой страшный аппетит, не встречая ни малейшего сопротивления? Почему превосходство в воздухе союзников не было использовано, чтобы облегчить положение, помочь, поддержать солдат внутренних сил?