Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц)

А ведь казалось, что война вот-вот иссякнет. Чтобы сохранить тишину, достаточно было часовому, стоявшему за своей бойницей, не испугаться ужасов ночи, а его безумному выстрелу не разбудить огненный мираж сражений.

Громовой гул перекатывается волнами. Хаотический треск маузеров выделяется на фоне грохота тяжёлых залпов артиллерии, в которых тонким пунктиром врезаются пулемётные очереди.

Слухи разносятся быстро. На заре скомандуют атаку, чтобы отнять у тех, что напротив, три десятка домов, которые торчат, подобно ячменю на глазу, в республиканских боевых порядках и мешают наступательным операциям. Приказ штаба сух. Застигнутый врасплох неприятель будет отброшен в утренние часы, вершина, которая видна вдалеке, будет взята почти в то же время. Тогда республиканская армия сможет атаковать тылы противника и окончательно захлопнуть ловушку, в которой и будет уничтожен враг.

Население, загнанное в сеть ходов сообщения, этакие молчаливые тени, научившиеся прятать своё достоинство в нечистоты иллюзий пышных деклараций политиканов с их грошовой протофилософией, вновь задумывается о своей судьбе во время этой передышки на несколько часов. Не имея танков, им придётся разрушать каждую стену взрывчаткой, прорываться через ещё дымящиеся бреши, стрелять и просить небо, в которое они не верят, чтобы те, напротив, были уже мертвы. Подобно пловцам брассом, им необходимо восстановить дыхание, делать 10– 15 шагов и нырять в следующую стену.

Эта вражеская, ничем вроде не вызванная, стрельба, и была причиной страха, охватившего людей, и без того настороженно вслушивавшихся в шумы, которые служили прелюдией к наступлению. Враг был, очевидно, информирован несколькими предателями, подобно той старухе, встреченной ими раньше; она видела, как они шли, и рассказала об этом проклятому кюре, а тот уж поторопился сообщить об этом фашистам. Нужно было расстрелять её, всех расстрелять. Враг затаился в темноте, чтобы удобнее было разгромить, уничтожить их. Побоялись приставить револьвер к их затылкам – теперь эти звери выскочат из своих нор, чтобы перегрызть им горло. Враг атакует первым, а мы ещё не будем готовы. Если же они атакуют, не зная, что мы уже готовы их встретить, мы уничтожим их. Зачем они открыли стрельбу, зачем понадобились эти залпы минометов, которые звучат до сих пор, к чему этот непрерывный огонь, который только сейчас начал слабеть? Какую ловушку приготовили они? И сколько ещё вопросов, ответы на которые будут даны только с началом атаки, когда уже будет слишком поздно.

Корабль трещит по всем швам. Через его щели лохмотья рыжеватой луны освещают холмистую местность, усеянную минами, по которой придётся бежать. Держаться впереди, позади... как повезёт... враг ждёт или не ждёт.

– Почему вы согласились умереть? – хотел бы он спросить у них.

Как это не похоже на то, что он видел всего несколько месяцев назад. Все эти люди постарели. Их глаза больше не сверкают. Они поблёкли. Прошло время прекрасных деклараций, больших речей, призывов к построению совместными усилиями человеческого братства. С тех пор поток сражений развеял иллюзии. С тех пор потоки грязи погребли последние мечты. Когда настанет пробуждение, будет оно тяжёлым, гнетущим. Оно обрушится дубинкой на плечи всех этих мужчин и женщин. Оно оглушит их на несколько мгновений, а потом оставит наедине с их кошмарами. Рано утром их пробуждение будет не освобождением, но ядром, которое унесёт их в общую могилу, в то состояние, когда отвращение к самому себе ведёт к отвращению ко всем остальным, когда это отвращение таково, что заставляет совершать поступки, за которые ещё вчера они осуждали тех, напротив. Что осталось от их ценностей, которыми они оправдывали своё участие в этой войне?

Рассвет занимается слишком медленно, не принося надежду, но предвещая новый день страха и опасений, день, когда партизаны окажутся лицом к лицу с их фантомом, когда каждый шумок будет нести смерть, когда каждый будет ежесекундно спрашивать себя, не будет ли этот свист последним. Затем неожиданно раздастся новый свист, принося чувство облегчения и беспокойства: облегчение – не в этот раз, беспокойство – ибо снова придётся прислушиваться, надеяться услышать этот проклятый шум – символ жизни для тех, кто может различить его приближение, и знак смерти для тех, кто не услышит его.

Ни слова, ни звука, ни разговоров, но все небольшие группы людей, затаившихся в уголках траншей, всем своим существом ощутили приказ, избавлявший их от ожидания и бросивший их в опьяняющее забвение своего будущего. Их доводы, жесты, действия сконцентрированы сейчас на ближайшем будущем.

На всё ещё сонном лице старого сержанта выражение какой-то болезненной гримасы. Именно он должен выйти первым, сделать последние пятнадцать или двадцать шагов, которые отделяют его от родителей, погибших в Андалузии. Пулемёты уже, наверное, развернуты к трещине, отмечающей выход из крысиной норы, откуда он должен выскочить через несколько мгновений, подобно боевому быку. Но встретит его не тепло песчаной арены, а сухая и грубая земля. Тяжёлые солдатские ботинки прижмут к земле, сделав похожим прыжок, которым он должен обмануть пулемётные очереди, на гротескный кувырок в тот миг, когда пуля сразит его. Настал его черед. Он уже не задумывается. У него не осталось права надеяться.

По приказу политкомиссара сержант выскакивает из траншеи, на какое-то мгновение оглядывается, делает несколько прыжков вперед, ему показалось, что там есть небольшое земляное укрытие, снова вскакивает и бежит к дому, который им был указан как цель.

С той стороны ни единого движения. Ночь ещё не рассеялась. С трудом можно различить группы сгорбившихся теней, бегущих длинными прыжками, молча, без криков. Дрожь тяжело струится в сумерках, подобно той, что пробегает по веткам деревьев при каждом ударе топора, подобно удару прилива, набегающего на пляж, подобно топоту солдатских ног, бегущих к их могилам.

Первая граната открывает серебристую рану в неясном свете рождающегося дня. Раздается стрекот пулемётов, запускающих волну искр. Грохот бомбы, вырывающей кратер из пламени и грома. Первые дома деревушки взрываются один за другим, вздымая облака камней, целые блоки щебня, из которых потом возведут мавзолеи, символизирующие поиск бесполезной эфемерности в вечности. Гигантский фейерверк рассыпает золотые снопы света, освещающие бег человечества в небытие.

Почему ему не дали ружьё, которым он орудовал бы, как саблей, идя на абордаж глупости, на штурм бастионов обид, озлоблений и ненависти, прокладывающих борозды, в которые люди бросают семена собственного существования. Как сделать так, чтобы ночь, тающая при первых лучах дня, не унесла бы с собой хрупкие силуэты, играющие со спичками своих жизней. Почему не доверили ему пулемёт, чтобы он мог скосить вампира, раздувшегося от крови детей Испании.

Неожиданность штурма, средства, использованные при нём, должны были захватить неприятеля врасплох. Обмен ночными выстрелами был лишь хитростью – нужно было внушить республиканцам, что националисты твёрдо удерживали свои позиции, хотя сопротивление быстрому продвижению интернационалистов казалось весьма слабым.

Одна, затем другая бронемашина, сопровождаемые двумя грузовиками, пытаются спастись из этого ада. Белая вспышка в сотне метров от первой машины. У республиканской артиллерии было время скорректировать стрельбу. Машина подпрыгивает и валится на бок, тяжело взлетает и падает теперь навзничь, как большая толстая черепаха. Колесо ещё крутится в пустоте. Машина загорается. Вскоре она превращается в один сплошной костёр, который тщательно старается объехать первый из двух грузовиков. Он продвигается по диагонали и натыкается на громадный обломок стены, отвалившийся от церковной колокольни и заброшенный в середину главной улицы чередой взрывов, которые разнесли маленькое село. Грузовик опрокидывается на бок, вновь встаёт на колёса и разбивается около остатков фонтана, который украшал когда-то своим журчанием жизнь села. Вторая бронемашина, следовавшая на полной скорости за первой, сумела не наткнуться на оба каркаса. Она мчится вперёд, за ней второй грузовик, они стараются найти убежище в сосновом бору и в кустарниках, которые виднеются в трёх или четырёх километрах от села. Залпы миномётов не могут прервать их бегство.

Село взяли меньше, чем за два часа, почти без сопротивления. Все удивлены, счастливы, ошеломлены. Весть об этой молниеносной победе отозвалась эхом невообразимого ликования в частях интернациональных бригад и испанских резервистов, которых утомило длительное ожидание. Казалось, что отсутствие тяжёлых бронемашин никого не беспокоило.

– Эта молниеносная победа кажется мне слишком простой. Никогда не видел, чтобы эти бандиты так бежали.

– Да, весьма удивительно.

– Будущее покажет. Будете снимать?

– Да. Идите со мной. Мы расположимся с Вашей машиной с другой стороны, на склоне холма, который расположен напротив вершины, доминирующей над дорогой на Сарагосу. Я смогу отснять прибытие дивизиона в разрушенную деревню. Возможно, что республиканцы расположат там свои тылы, в то время, как их передовые части будут захватывать лесок на вершине. Если всё пойдёт нормально, мне удастся снять отличный фильм.

Складка местности кажется подходящей для того, чтобы поставить там камеру. Они растягиваются на ковре из сосновых иголок, устилающих землю, прислушиваются к шумам дня, пытаясь украсть у бегущего времени несколько мгновений спокойствия. Верни вынимает из рюкзака круг белого хлеба, толстенный, как тот, что приносил каждый вторник их булочник.

В Сен-Морис-де-Реман булочник приезжал к ним на велосипеде с тележкой, в которой лежал хлеб. Его сопровождала одноглазая немецкая овчарка. Велосипед описывал широкую дугу и останавливался в десятке метров от крыльца, на котором дремал старый тигровой окраски кот, потерявший хвост в неведомой битве. Кот медленно поднимал голову, чтобы взглянуть на собаку, выпрямлялся, выгибал спину, тянулся, устраивался на первой ступеньке. В нескольких метрах от него усаживался пёс, также внимательный и угрожающий. Казалось, что между двумя зверями с самой первой их встречи, когда пёс лишился глаза, было заключено перемирие.

Потом булочник уезжал. Оба животных поворачивались спиной друг к другу, демонстрируя взаимное презрение. Один убегал с хозяином, другой продолжал мечтать о новой схватке, о какой-нибудь заблудившейся мыши, попавшей ему под лапу, он мог бы долго играть с ней, прежде чем прикончить её решающим ударом когтей.

– Вы когда-нибудь видели, чтобы кошки нападали на собак?

– Никогда. Кусок хлеба? Сейчас бы добрый багет, который я покупал каждое утро в конце Ля Муфф, но и этот пригодится.

– Согласен. Он напомнит мне детство.

– У меня есть еще несколько кусков ветчины.

– Настоящий пир!

– И немного вина.

Он поднимает кожаный бурдюк, одной рукой подносит его к своему плечу, наклоняет и тонкой струйкой наливает вино – жёсткое и терпкое, как горящие камни на тропах, на которых они сталкиваются с бессмыслицей этой войны. Струя бьёт по горлу. Он пьёт маленькими глотками.

Ему дали оружие – револьвер. Он достаёт обойму, проверяет затвор. Вынимает пули, одну за другой, выталкивая их указательным пальцем, ощупывает, затем заворачивает в старую жирную тряпку. В его руке обойма не такая весомая. Снова вставляет обойму, затем – затвор, прячет револьвер в кобуру, прикреплённую на его поясе. Он снова свободен.

Местность перед ними заполняется многочисленными чёрными пятнами. Республиканская армия рассыпается совершенно беспорядочно, готовясь продолжить наступление. Поднимается лёгкий ветер. Длинные цепи мулов, тяжело гружённых, расчерчивают склон холма, который маячит перед ними. Изуродованная снарядами дорога, которая вела к разрушенному селу, забита колонной трясущихся на ней грузовиков, казалось, что им вовсе не хотелось тащить пушки. Группы солдат в разных униформах продвигаются без видимого порядка по ровной местности.

– Страх вызывает жажду.

– Перед боем всегда появляется страх, – говорит солдат, которого послали сопровождать их.

– Мне хочется пить после боя. Бой вызывает у меня жажду.

– Вы поляки? – спрашивает солдат.

– Нет, я американец, он француз.

– Странно. У вас лица польские.

– В штурмовой бригаде много поляков, русских и французов. Никогда не видел американцев. Ты уверен, что ты американец? Ты не похож на американца.

– Возможно, что не похож, но я всё же американец. А ты откуда?

– Я был бухгалтером в Барселоне.

Солдат мал, худ. Он не брился два или три дня. Впавшие щёки. Несколько волосинок на острие его подбородка придают ему вид эдакого Дон Кихота, которого из-за пенсне, посаженного на длинный и острый нос, можно было бы принять за интеллектуала, вышедшего только что из заднего двора подпольной типографии.

– Ты из Ламанча.

– Как Вы догадались?

– Не знаю. Инстинкт.

Человек опускает кусок хлеба в стакан с вином. Ищет в кармане своей полевой формы кожаный кошелёк и прячет его под мышку. Достаёт из другого кармана небольшой плоский пакет, осторожно вынимает тонкий листок прозрачной бумаги, кладёт на ладонь левой руки. Правой рукой копается в кошельке, вытаскивает из него горсточку табака, аккуратно насыпает поперёк бумаги. Свертывает сигарету. Она прилипает на целых полчаса к его губам, прежде чем он решается зажечь её.

Антуан хотел бы спросить его, что он делает здесь, почему прибыл сюда, кого оставил дома, задать ему ещё тысячу вопросов, чтобы понять, что таится в складках души человека, готового пожертвовать своей жизнью, почему согласился на то, чтобы страница его судьбы была перевёрнута у подножия этого холма, название которого ему было неизвестно до самого вчерашнего дня. Чего стоили эгалитаристские рассуждения салонных утопистов по сравнению с его жизнью, жизнью ребенка, который не появился бы на свет, с лепетом маленькой светловолосой девчушки, которая играет с тряпичной куклой, либо с щебетом малыша, рассказывающего о якобы пережитых им приключениях по дороге из школы домой, которая проходила в тени баобабов в стране Жекс.

О чём ведал этот бухгалтер из Барселоны в тот момент, когда известие о смерти малознакомого коллеги по работе, с которым случайно встречался в коридоре этажа, куда он обычно не заходил, стало предметом яростных дискуссий в столовой. Скромный и малоизвестный офисный чиновник буквально преобразился в атмосфере неистовой экзальтации в героя какой-то героической поэмы о борьбе за иберийскую независимость. Чем руководствовался незнакомец, обратившийся к нему: «Едем?». И он ответил: «Да». Тогда, подобно деревенским уткам с подрезанными крыльями, у которых пролёт диких уток вызывает зависть, ты загорелся мечтой бежать в края, доступные лишь ласточкам, пролетающим над твоим убогим прозябанием, чтобы вдруг обнаружить, что лихие кавалерийские атаки в погоне за славой ограничивались утомительными маршами по навозной жиже, в которой быстро тонут все иллюзии.

Нужно ли было объяснять, что нельзя, спекулируя на готовности к риску, выдавать ничтожество бесполезных жертв за служение долгу. Это желание убежать от повседневной реальности исходило из достаточно банального и широко распространённого предрассудка, согласно которому суп под деревенскими платанами по другую сторону холма вкуснее, что у соседа и подушки на кровати более пушистые, что грозди на другом винограднике более сочные, сахаристые, а в их аромате мёд смешивается с боярышником и лесной ежевикой.

Нужно ли было объяснять, что настоящими героями были те, кто строит дома, топит печи, те, чьим трудом работают заводы, скрипел мел на школьных досках, те, кто рожает и никогда не оставляет детей на их длинном жизненном пути, кто не хочет, чтобы они оказались в когтях хищников, продлевающих своё существование, лишая жизненного тепла своих соседей. Можно ли считать подвигом разрушение домов, в строительство которых было вложено столько времени и любви. Как грустны были стены разрушенных домов, украшенные обоями, которые так понравились женщине, что она соорудила из них небо в детской, они с мужем выбрали эти обои после долгих колебаний и клеили их вечером после трудных рабочих дней. Дубовая лестница, приставленная к стене, больше не вела на чердак, где сгрудились воспоминания стольких людей. Мудрёные стратегии завоевания власти, чтобы осчастливить народы, не учитывали того, что между стропилами провалившейся крыши плюшевый мишка будет напрасно ждать возвращения своего маленького товарища по играм, убитого одной из бомб.

Отправившись на один из фронтов войны, о которой мало что знали, они встретили по пути немало людей, вовлечённых, как и они, в эту катастрофу. Стараясь убежать от пошлости повседневности, занятой созиданием несовершенного мира, они отныне стали невольными и повседневными свидетелями разрушения мира, детьми которого были, хотя и отказывались от его наследия. Увлечённые наивным поиском потерянного рая, они день за днём обрекали на гибель свои корабли, на которых хотели вернуться к истокам, сотворившим из них людей. Отрезанные от всех, оболваненные дешёвой демагогией пустозвонов, они плелись к грустному будущему: макияж волшебного праздничного вечера потёк, уступая место бледной маске постаревшей подруги. Подобно баранам Панурга, они поверили безумцам, что, подобно титанам, способны одним взмахом крыла пересечь пространство, ведущее к Всемирному городу. Они даже не жаловались. Похоже, уже смирились с тем, что никогда им не достичь другого берега океана, где белый песок отражается в опаловой лагуне рая иллюзий. Протянут ли они ноги в ящиках, сколоченных их четырёх плохо подогнанных досок, либо их сложат одного за другим в длинной траншее и вернут в безвестность земли?

Антуан не ощущал в себе ни смелости, ни, особенно, права судить их, упрекая в том, что на какой-то миг они позволили себе поверить в существование синей птицы, которую он когда-то встретил, пытаясь найти убежище от разбушевавшейся стихии. Где-то в закоулках его памяти хранилось воспоминание об этом.

Нужна долгая жизнь, чтобы создать человека. Нужно много времени, чтобы выковать пламя в душе человека на наковальне, форма которой вырабатывалась длинной чередой умельцев – созидателей культуры народа. Нужно много времени, чтобы сплести хитрую вязь дружбы многих людей, созидающих человеческую личность. Напротив, достаточно удара случайной молнии, чтобы уничтожить труды человека, следующего примеру Бога, чтобы заставить смолкнуть его симфонию.

Дыхание разума когда-то разбудило их на ранней прозрачной заре, чтобы превратить глину их тел в россыпь звёзд, чей блеск обречён был погаснуть в грохоте безумного потока железа и стали.

Свет расползался длинными пятнами, захватывая все извилины холма напротив, наполняя их спокойными красками, контрастировавшими с бурей, бушевавшей здесь несколько часов назад. На какой-то миг возникало впечатление некоего хрупкого равновесия, когда достаточно было малейшего дуновения, чтобы оно снова нарушилось.

Неожиданно где-то под вершиной холма взорвался чёрно-коричневый фейерверк. Прочные здания одинокой фермы рассыпаются. Затем следует глухой и дальний взрыв. Поднимаются клубы дыма, похожие на каменные гейзеры. В прозрачном небе появляются гигантские мухи. Они тут же исчезают, затем снова и снова поднимают до неба длинные тёмные и тонкие всполохи, которые, падая снова на землю, превращаются в длинные параболы. Гигантские зелёные и серые скарабеи суетятся вдали в кустарниках, извергая огонь из своих щупальцев-антенн. Поступательным широким маршем эти пятна продвигаются к революционным войскам, застигнутым врасплох. Неожиданно резкий алый свет освещает одно из уже разрушенных зданий маленького поселка, в котором расположились на отдых почувствовавшие себя в безопасности республиканцы. Вскоре там показались языки пламени, которые смешиваются со стремительными клубами дыма и пыли. Националисты, затаившиеся на лесной опушке, бросаются в массированную контратаку при поддержке своей авиации.

Республиканское наступление оборачивается разгромом. Чёрные пятна бегут отовсюду, залегают, вскакивают и снова бегут, затем снова залегают. Иногда маленькая чёрная точка замирает, не обнаруживая более никаких признаков жизни, как будто её заморозила волшебная палочка. Опереточный героизм маленьких чёрных пятен беспомощен против чудовищной военной машины, с которой Антуан столкнется через несколько лет в небе Арраса.

Интернационалисты отступают под раздирающий душу вой снарядов, осколков металла, свистящих повсюду. Они уже не способны наступать, они уже не могут сделать и шага за железный занавес, обрушившийся на них. Им остается отступать или погибнуть.

– Я бегу туда, – говорит им барселонский бухгалтер. – Я должен быть вместе с моими товарищами.

Невысокий силуэт удаляется. Несвежие брюки, пара грязных башмаков. Он идёт с непокрытой головой, сдвинув на плечо кепку. В одной руке он держит ружьё, кобура револьвера болтается на бедре. Он идёт словно сомнамбула, стараясь удержать равновесие на канате своей судьбы. Вот он уже исчезает за камышами, словно ищет случайную пулю, которая отправит его в небытие.

Их Роллс стоит за ними, замаскированный кучей веток. Они прячутся там же. Мощный рокот 12 цилиндров мотора ободряет их. Они переваливают на другой склон холма и исчезают под листвой оливковой рощи, направляясь к штабу Интербригад.

– Немедленно покиньте сектор, – советует им командир Бригады между двумя приступами гнева. – Мне нужен был дивизион. У меня же и бригада с трудом набирается. Танкисты остались внизу, из трех батальонов, которые мне были преданы, один я точно потерял. Плевать я хотел на их стратегию полишинелей. Им нужно было хотя бы на миг появиться здесь, на поле боя, чтобы увидеть, как на самом деле обстоят дела, вместо того, чтобы давать свои идиотские приказы. Теперь у меня полно дезертиров. Как только мои политкомиссары хватают их, тут же пулю в затылок. Как иначе я должен поступать. Мы в дерьме. Убирайтесь отсюда до того, как их каток раздавит нас всех. Вы не имеете права погибнуть, Вы – писатели, вам придётся свидетельствовать, когда занавес будет опущен.

Солнце медленно исчезает за горизонтом. Обесцвеченные тучи раскрашивают небо многочисленными розовыми и красными лепестками герани. Длинные лиловые борозды разрывают фиолетовые тюлевые занавеси, за которыми небо переходит от бледно-голубого к светло-серому. Воздушный поток маленьких молочных мазков покрывает горизонт. Оранжевая дымка растворяется в фиолетовом занавесе заката, который вскоре окрасится в цвета ночи.

Машина с трудом продвигается по каменистой почве вдоль тропы, уходящей вглубь сосняка, покрывающего весь склон горы, которую они стремятся быстрее покинуть. Поворот следует за поворотом. Извилины некоторых из них достаточно широки, чтобы могли разъехаться две телеги. На других едва хватает места, чтобы проползти между скалистой стеной и головокружительным обрывом, в глубине которого можно различить пение цимбал, задающих темп бегущему потоку. Старый мост с единственной яйцевидной аркой позволяет им перебраться через пропасть. Постепенно спуск становится более плавным.

– Через пять или шесть километров после моста мы должны найти хижину альпийского клуба партизан.

– Повезёт, доберёмся туда до наступления ночи.

Дорога идёт теперь по течению потока, иногда совпадает с ним, затем расстаётся, когда скалы перекрывают его. Неожиданно усиление шума подсказывает им соседство с водопадом. И в самом деле, дорога делает поворот под прямым углом и обегает гигантскую каменную глыбу, в которую упирается кипящий поток.

Немного в стороне, за этой громадной глыбой двое наблюдают за их передвижением. На первом серые брюки, чёрная блуза, открытая на груди, покрытой густыми чёрными волосами. Широкий тканевый пояс сжимает талию. Ружьё стоит рядом с ним. Второй постарше. На нём совершенно круглые очки в стальной оправе. По всей видимости, в детстве его нос был сплющен копром. Отвисшие уши придают ему странный вид. Он невысок. Коротко подстриженная борода образует тёмное жнивьё, которое поглотило всё его лицо, доходя почти до глаз. Он тоже в чёрной рубахе. У обоих на ногах холщёвые туфли. Старик наблюдает за приближающимся автомобилем в бинокль, на котором подвешен странный козырёк, скрывающий блеск стёкол. Карабин висит у него за спиной.

С ловкостью козлёнка молодой внезапно падает на землю в нескольких метрах перед машиной, направив ружьё на капот, в это же время старик спокойно прицеливается.

– Стой, кто идёт?

– Салют, товарищ.

В то время, как старик выскакивает из-за скалы и занимает позицию сзади машины, Антуан рассматривает молодого. У него совсем нет шеи. На одном ухе запеклась чёрная кровь. Длинный шрам, ещё фиолетовый, пересекает всё лицо. Широкая гематома отметила его лоб тёмно-красным пятном, переходящим в матовое.

Берни кладёт обе руки на руль. Медленно открывает клапан левого кармана своей рубашки, чтобы вынуть пропуск. Протягивает документ. Очевидно, что мужчина не умеет читать.

– Посмотри печать.

– Принимаешь меня за невежду?

– Дай, – говорит ему старик.

– Первая печать штабная. Вторая – Службы военной разведки. Ты должен знать эту печать.

– Откуда эта машина капиталистов? Вы не беглые капиталисты? Чем можешь подтвердить свою личность?

– Отведи меня к своему начальнику.

– Здесь я начальник. Вы оба иностранцы. Я ненавижу иностранцев. Вы принесли нам горе. Что в этих тюках?

– Динамит. Вам должны были доставить динамит. Вот мы и привезли его.

Они начинают тихо переговариваться.

– Он пойдёт впереди с усатым. Я сяду позади тебя. При малейшем подозрительном движении я свалю вас обоих.

– Куда ехать?

– Поднимись приблизительно на двести метров. Оставишь машину в укрытии. Дальше пойдём пешком.

Они продолжают путь и проникают в маленькую котловину, образующую края долины. Через густые стволы он видит скалистый выступ, который маскирует хижину, служащую пристанищем для альпийского клуба. Место кажется спокойным, невидимым с воздуха. Его можно заметить, только находясь вблизи. Кажется, что его не охраняют, но, подойдя поближе, замечаешь человека, который опирается на выступ скалы напротив входа в убежище, рядом с ним ружьё.

– Они привезли динамит.

– Хорошо. В доме очаг.

Человек, похожий на часового, принимается вновь колоть дрова.

Внутри свежо. Вся комната прокурена, повсюду запах табака. Несколько продавленных стульев вокруг стола, накрытого грязной вощёной скатертью. Мигающий свет сальной свечи, воткнутой в горлышко бутылки анисовой, стоящей посередине стола, отбрасывает на стены их уставшие тени. Женщина склоняется над огнём в очаге из торфа и угля. Ей лет сорок, коротконогая, одинакова что в высоту, что в ширину, настоящая маленькая бочка в крестьянской юбке. Она также одета в чёрную блузу и обута в тканевые туфли. Её лицо словно вырублено топором из многовекового дерева. Она мешает ложкой в железном котле. Едкий дым торфа режет глаза, но она не плачет, она просто не умеет уже плакать. Запах масла и лука заполняет комнату. Внезапно Антуан вспоминает, что голоден.

– Куда пошли остальные?

– Отправились искать летчика, видели, как он прыгнул с парашютом после полудня.

– Давно пошли?

– Два или три часа тому назад. В любом случае, найдут его или нет, они возвратятся только ночью. А откуда явились эти?

– С фронта. Так они сказали. У них документы и динамит.

– Это ничего не значит. Хуану решать.

Они усаживаются на деревянную скамью у стены напротив очага.

– Тонио, сигарета не завалялась?

– Возможно, есть ещё две или три.

Он протягивает ему свой пакет, вытащив из него одну сигарету. Берни берёт зажигалку, трет колёсико. Вспыхивает маленькое пламя. Он делает долгую затяжку, выдыхает, закинув голову назад, смакует.

– Сигарету?

Он протягивает пакет партизанам, которые привели их сюда. Каждый берёт по сигарете. Первый тут же зажигает её и принимается курить. Второй прячет её себе за ухо.

– Идите поесть. У Вас ведь тоже день выдался тяжёлый.

Женщина ставит полдюжины тарелок на стол, кусок хлеба, кувшин, возможно, с вином, стаканы. Приносит железный горшок, который разогревала в очаге, в нём аппетитно смотрится крольчатина. Старик достаёт свой нож, погружает его в горшок и вытаскивает из него кусок спинки кролика. Молодой поступает также. Они принимаются есть по-испански, из тарелки. Антуан берёт кусок хлеба, окунает его в соус из красного вина, в котором плавают несколько перчинок, горошины, куски сала и несколько грибов. Очень вкусно!

Входная дверь резко распахивается. Первым появляется грязный блондин. Он измучен и, кажется, страдает от боли. Одет в кожаную куртку с воротником из вывороченной бараньей шкуры. Он идёт тяжело хромая, опираясь на костыль, сооружённый из большого куска дерева. К правой ноге привязаны три дощечки, поверх которых бинт из куска парашютной ткани. К воротнику его куртки прикреплён орден. Это свастика с двумя скрещёнными крыльями. За ним входят три человека. Двое в одинаковых чёрных рубашках, на третьем лишь изношенная замшевая куртка.

Они привязывают пленника к стулу, затем садятся вокруг стола и принимаются есть.

– Где вы его нашли?

– С другой стороны. Он не мог уйти далеко. У него сломана нога.

– Ему повезло, что его нашли. С нашей помощью он помрёт быстрее.

– Он мог бы подыхать в чаще два или три дня, если бы мы его не схватили.

– Он способен, тем не менее, есть, – осмеливается Берни.

– К чему портить еду. К тому же на голодный желудок легче помирать, – сухим тоном возражает тот, кто похож на командира. И добавляет:

– Кто эти два?

– Они с фронта. Привезли динамит.

– Как там всё прошло наверху?

– Очень плохо. Мясорубка. Кто-то предупредил фашистов. Наступление, которое должно было застать их врасплох, само оказалось в западне. Половина бригады погибла, – ответил Берни.

– Это были интернационалисты?

– Да.

– Если это были интернационалисты, что вы делаете здесь? Вы иностранцы?

– Я – американец. Он – француз.

– Проверили их документы?

– Они дали мне вот это.

– А как они добрались сюда?

– На машине. Роллс.

– Что?

– Роллс.

– Смеёшься надо мной!

– Нет, Хуан, клянусь матерью и матерью моей матери. Они приехали на Роллсе. По северной дороге.

Старик протягивает Хуану бумаги, которые ему дал Берни.

– Это ничего не доказывает. Кто угодно мог иметь такие бумаги. Вы могли их украсть. Обыскали их? Где их оружие?

– Мы не взяли их оружие.

– Кретины, тёмные кретины!

Он сказал несколько слов по-каталонски. Один из партизан, прибывших с ним, поставил стакан с вином, который уже было поднес ко рту, так и не выпив его до конца. Он поднимается, встает у них за спиной, рядом с дверью. В наступившей тишине слышен двойной отклик заряжаемого ружья.