Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 17 страниц)

Но ведь ты хорошо знаешь Священное писание, так просвети меня, скажи мне, кто такой Иисус.

Старый марабу уже собрался было взять другой камешек. Но вдруг останавливается. Крик верблюда нарушает тишину.

– Иисус, сын Марии, был Пророком Бога. Вслед за остальными Пророками он был послан, чтобы закрепить то, что было до него. Ему было дано Евангелие, так там есть Наставление и Свет, чтобы подтвердить то, что до него представляла собой Тора: Наставление и Свет для тех, кто боится Бога?[13]13
  Sourate V, verset 46 (p. 134), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Иисус – это предзнаменование Бога[14]14
  Sourate XLIII, verset 61 (p. 610), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Он явился, чтобы оповестить о важном событии, о Пророке, который придёт после него и имя его будет Мохаммед[15]15
  Sourate LXI, verset 6 (p. 692), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

Иисус был свидетелем до тех пор, пока оставался среди людей, затем Бог призвал его к Себе, согласно одной непередаваемой Мистерии[16]16
  Sourate V, versets 117 et 116 (p. 149 et 148), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. В Книге записано, что Иисус, сын Марии, Пророк Бога, не был убит, они его вовсе не распяли, просто Бог призвал его к Себе[17]17
  Sourate IV, versets 157 et 158 (p. p. 120 et 121), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

– Но тогда скажи мне, чьим же сыном был Иисус, ведь его мать Мария осталась невинной? – спросил Антуан.

– Ты прав. Ни один человек, никто из смертных не прикоснулся к Марии[18]18
  Sourate III verset 47 (p. 67) et Sourate XIX, verset 20 (p. 373), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Бог послал ему своего Духа, он вдохнул в него разум[19]19
  Sourate XIX, verset 17 (p. 372) et Sourate XXI, verset 91(405), in Le Coran, coll La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. И Бог наказывает тех, кто оскорбляет Марию, кто чудовищно клевещет на неё[20]20
  Sourate IV, verset 156 (p. 120), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть], – ответил мудрец.

– Человек – сын человека. Книга говорит, что Иисус – сын Божьего Духа, следовательно, Иисус не человек, поскольку он не сын человека. Итак, кто же Иисус?

– Тебе не удастся заставить меня оскорбить Бога. Смертным не дано понять Бога, ты же не можешь разрушить землю или достичь горных вершин[21]21
  Sourate XVII, verset 37 (p. 345), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Иисус не Бог. Иисус никогда не призывал людей воспринимать его мать и его самого за двух божеств, стоящих ниже Бога![22]22
  Sourate V, verset 116 (p. 148), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть] А те, кто говорит, что Бог – Мессия, сын Марии, совершают святотатство, ибо Мессия сказал: «О, сын Израилев! Поклоняйся Богу – моему Господину и Вашему Господину»[23]23
  Sourate V, verset 72 (p. 140)


[Закрыть].

– Но кто же в таком случае Иисус, если он ни Бог, ни человек? – настаивает Антуан.

Воспользовавшись молчанием хозяина, которого никто не осмеливается побеспокоить, Антуан продолжает:

– Пророк был сыном Абд Аллаха, сына бану Хашим из племени Кюраих. Его мать звали Амина. Магомет, пророк, который указал людям на Коран, родился от человека и женщины.

– Ты прав. И он провозгласил Ислам как совершенную религию[24]24
  Sourate V, verset 3 (p. 125), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

– Значит, религия, данная Иисусом, не совершенная?

– Именно Магомет открыл для нас совершенную религию, – настаивал старый мудрец.

– Но почему Бог, позволивший Иисусу создать землю, птицу небесную, разрешивший Иисусу исцелить немого и больного лепрой, оживить мертвых, как это написано в Священном Писании[25]25
  Sourate V, verset 110 (p. 147), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть], не сумел сделать так, чтобы Его Дух был способен провозгласить совершенную религию, пришлось ведь исправлять то, о чём говорил Иисус, доверив эту работу сыну человечьему, который сам произошёл от человека?

Почему же ты упрекаешь нас в том, что мы захотели следовать за Словом сына Духа, – продолжил Антуан. – И не очень верить словам человека, рождённого из капли спермы человека, в свою очередь рождённого каплей спермы другого человека, и так из века в век, как об этом сказано в Книге? Кому верить? За кем следовать? За сыном человечьим или за сыном Духа?

Небо на мгновение вспыхивает, окрашивая в фиолетовый вершины дюн, которые сжимают маленький оазис. Сумрак вступает в свои права, отодвигая тени, заставляя их сблизиться, чтобы затем втиснуть в своё шелковое манто всё живое. Расположившись вокруг палатки, остальные кочевники хранят молчание. Сидя на песке, они важно слушают беседу старого мудреца с руми. Костёр освещает широкими мазками их тёмные силуэты, которые постепенно растворяются в нарождающемся мраке. Языки пламени танцуют вокруг очага, пугая толпы ночных мышей, разбуженных ночью.

– Ты плохо прочёл Священное Писание. Ты пока ещё плохо знаешь наш язык. Но ты идёшь по правильному пути. Приходит ночь. Время молиться. Оставь нас, руми, позже мы поговорим о том, что тебя привело к нам.

Протяжное пение, проникнутое ностальгией, растворяется в потёмках, затем снова нарастает, обволакивая вечер неким таинственным присутствием. Антуан не может унять дрожь. Удастся ли ему отыскать Бога своего детства?

Прогуливаясь, он добрался до моря, в котором уютно себя чувствовали суда, а каравеллы превращались в плоскодонные баржи, здесь возникало искушение найти самый легкий путь и избавить спутников Золотого руна от трудного поиска мудрости, попытаться превратить их в грязных и визгливых свиней. Дорога привела его на берег ухода от мирской жизни, откуда он мог бы уплыть к месту вечного покоя.

Почему такой трудной оказалась для него дорога к Богу? Почему идея Бога ускользала между пальцами, подобно песку дюн, в то время как люди в синем буквально по любому поводу обращались запросто к Нему? Разве можно требовать от скромного камешка, чтобы он отождествлял себя со всей пирамидой? Кому-то нужен был храм, а другие обходились молитвой, но и те, и другие могли воспринимать ночные жалобы, восторг радости и крики боли, собирая их в едином гимне?

Он ничего не выдумывал, просто ему хотелось, чтобы за родом человеческим каждый мог бы разглядеть лик Бога, найти путь, который привёл бы к Нему. Ему хотелось быть не камнем на дороге, которая бездумно тянется под ногами путника, но семенем, брошенным в плодородные земли Бри, приносившие самые богатые хлеба. Удастся ли ему сохранить достаточно чистоты, чтобы, преодолев усталость, дойти до избранного народа, смешаться с ним и взлететь над миражами к белоснежным облакам, которые безостановочно раздували полупрозрачные паруса над палатками.

Протяжный стон ветра, налетевшего с востока, принёс с дуновением свежести отдалённый вой шакала.

Круг замкнулся, воцарилась тишина, сотканная из взаимного уважения, желания не нарушать ход мыслей в то самое мгновение, когда день уступает место ночи.

– Мы удерживаем двух руми. Они явились сюда, чтобы осквернить нашу землю. За это их накажут.

– Один из них мой брат. Он прибыл с миром.

– Что тебе до него?

– Друг это тот, кто откроет тебе дверь в любой час, какова бы ни была твоя печаль. Он берёт твой посох и приглашает к своему костру. Слова излишни, ибо он – это ты, а ты – это он. Бог одинаково озаряет лица друзей и братьев. Я вижу образ такого друга. Я чувствую его отсутствие, как однорукий человек ощущает боль там, где когда-то была потерянная им рука. Эта боль сжигает меня. Она пронзает меня, но я бессилен что-либо сделать, чтобы избавиться от неё, ведь руки больше нет. Сейчас это всего лишь мираж, память о котором пожирает меня день и ночь. Но я не крал твоё. Почему ты хочешь отсечь мою руку?

– Мираж, который тебе чудится, – отражение твоей мысли, это образ воспоминания, которое ты хотел бы пережить заново, но оно исчезло в тумане уходящего времени. Также как любая вещь не может иметь двух образов, ты не можешь прожить две жизни, заставляя проснуться свои воспоминания. Пусть дыхание Аллаха вернёт тебя на страницу, написанную задолго до того, как мать родила тебя, ибо наши глаза следят за тобой с момента твоего появления на земле. Ты учишь наш язык. Ты не относишься с презрением, как большинство людей твоей расы, к нашим обычаям. Твои слова – слова святого. Твой брат свободен.

По его знаку два туарега поднимаются и исчезают. Через несколько минут они возвращаются. С ними Марсель.

– Тонио! Чёрт побери!

Он потерял свою куртку пилота. Его рубашка и брюки – одно сплошное грязное пятно, замаранное жиром и мазутом. На шее ещё болтаются очки, на ногах – знаменитые сапоги, которые он не хотел выбросить, несмотря на град насмешек.

– Тебе пришлось хорошенько оплатить небольшие каникулы в глубине Сахары за счёт нашей Воздушной почты, осталось лишь придумать и рассказать истории, которые приведут в восторг почтовых барышень, подслушивающих твои телефонные разговоры! Но одно мне ясно – ты сохранил свои сапоги!

– А, чёрт, они же украли их у меня, а теперь вот вернули. А Серр здесь? Они разлучили нас. Когда я видел его в последний раз, он был привязан к вьючному верблюду.

Настала очередь говорить человеку племени Кел Рела, сидевшего справа от старого мудреца.

– Сказано: верующий выберет между освобождением и выкупом за своих пленников[26]26
  Sourate XLVII, verset 4 (p. 629), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть], добрый человек отдаст своё добро и выкупит пленников[27]27
  Sourtae II, verset 177 (p. 32), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Для твоего брата мы выбрали свободу. Второй руми утверждал, что он друг твоего президента. Ты ведь знаешь наш язык и наши обычаи, ты поймёшь, что мы не хотим обидеть твоего президента, недооценив твоего друга. Я дам тебе знать цену, которую следует заплатить, чтобы твой президент возрадовался, увидев своего такого дорогого друга рядом с ним.

– Но этот руми не причинил тебе никакого ущерба! К чему было захватывать его и удерживать в плену?

– Судьбе этого руми было угодно, чтобы он стал другом вашего президента. Ему и действовать по судьбе – заплатить нам выкуп, если он хочет, чтобы мир воцарился между нашими народами.

– Если всё суждено, никому из людей не избежать своей судьбы, никто не может отвечать за действия, которые он не мог не совершить, ибо это – судьба.

– Судьба судьбой, но именно человек должен выбрать цвет чернил, которыми будут написаны слова.

Марсель молчал.

– Возможно, я смогу внести за него выкуп? – снова вступает Антуан.

– Не думаю, что в твоём самолёте найдётся достаточно места, чтобы привезти нам выкуп. Мы уважаем вашего президента, а потому не хотели бы обидеть его, запросив слишком малый выкуп. Ни в коем случае мы не хотим, чтобы ты обвинил нас в неуважении к президенту. Тысяча ружей и тысяча верблюдов, вот, пожалуй, цена, достойная славы твоего президента.

Антуан ошеломлен.

– Но что такое мог рассказать Серр, чтобы выкуп за него стал таким чудовищным?

– Он утверждал, что был другом Гастона Думерга, надеясь, что это произведёт на них впечатление, и мы будем немедленно освобождены!

– Ну и сволочь! Никогда мы не сможем собрать такой выкуп. Никогда в Министерстве по делам туземного населения не согласятся с тем, чтобы столько ружей и верблюдов оказались в руках племени, которое тут же воспользовалось бы ими, чтобы напасть на нас!

– Этот идиот не выдержит в одиночку здесь, в глубине Сахары. Я должен остаться с ним. Чёрт возьми, это меня бесит, здорово бесит, но нужно, чтобы я остался с ним!

– Подумай. Ты рискуешь остаться в плену надолго.

– Как вино в бутылке!

И оба хохочут.

Их смех разрядил напряжение, которое всё время нарастало в палатке. Без видимой причины рассмеялись и все туареги, один за другим. Широкая улыбка озарила лицо старого мудреца, ещё более подчеркнув его полную безмятежность прекрасным мазком человечности. Противный горбатенький воин колеблется несколько мгновений, боясь нарушить всеобщее веселье. В конце концов, он поддаётся и, в свою очередь, начинает смеяться. Негритёнок, испуганный этим непривычным шумом, просовывает голову в палатку и тоже смеётся, чем тут же вызывает гнев у ближайшего к нему туарега. Плётка рассекает воздух и вот-вот обрушится на череп негритёнка, который тут же исчезает.

– Чему смеёмся? – спрашивает Марсель.

– Мы ведь люди, и мы счастливы найти своих братьев, – отвечает ему один из туарегов.

– Тот, кто утверждает, что он друг вашего президента, – объясняет сосед мудреца, – останется нашим пленником до дня, когда за него будет внесён выкуп, о котором я сказал. Что касается твоего друга, если он хочет остаться с нами, мы примем его. С этого момента он мой гость.

В твою честь забили большую верблюдицу. Раздели с нами по-дружески пищу. Завтра с рассветом твоя судьба не изменится.

– Это большая честь разделить пищу с народом пустыни. Но позволь мне отправиться в путь после еды, когда луна осветит ночь. Наши самолёты летают лучше, когда жара не зажигает ещё небо своими огненными шарами.

Прежде чем расстаться на несколько дней, а может на несколько недель, Марсель и Антуан прошлись вместе по дюне, которая высилась над стоянкой кочевников, добрались до самого гребня – невидимого барьера, который исполосовал закат фиолетовыми бороздками. Над стоянкой завис освежительный бриз. Ветер донёс до них старую песню, вырвавшуюся из сердца ближайших каменных колон недалекого плато. Солнце скрылось за гребнями дюн, унося с собой свои огненные языки.

Дьявольский хохот гиены напомнил им об опасности их положения.

– Давай, Тонио, отправляйся. Чем скорее ты будешь в Порт-Джуби, тем быстрее нас освободишь. Я помогу тебе взлететь.

Никогда ещё взлёт не был таким мучительным. Впервые он пожелал, чтобы его самолёт не смог бы вырваться из звериных когтей, впервые он не захотел ощутить дрожь, которая обычно охватывала его птицу, когда колёса отрывались от земли, впервые он не захотел ощутить чудесное опьянение от короткого покачивания свободных крыльев. Но его крылья снова опирались на воздух. Четыреста лошадиных сил мотора уносили его вдаль. Длинный разворот над стоянкой. Взмахом крыльев он ответил на приветствие Марселя.

В течение долгих четырех месяцев Марсель оставался в плену у мавров, и все только потому, что один идиот решил одурачить людей, умевших расшифровывать миражи реальности.

Уже скоро под его крыльями поплыло слегка вогнутое плато, скопление камней и угрюмых утесов, которое постепенно понижалось к западу. На темном фоне горизонта уносились вдаль звёзды, оставляя на линии горизонта лишь мерцающий Южный крест. За его спиной пространство, соединяющее землю с космосом, неожиданно воспламеняется, знаменуя переход от тёмных часов ночи к обжигающим часам дня.

Неясные силуэты пробегали перед его глазами, прозрачные, как призраки, как образ судеб, сложившихся вдали от лжи, в ослепляющей правде исчезающего братства. Время от времени некое лицо то возникало, то растворялось в воображаемом дыме давно выкуренной сигареты. Иногда нечто напоминающее тембр знакомого голоса превозмогало шум мотора. Временами цветное пятно напоминало ему игры детей в поисках своей судьбы. Сейчас сам он был лишь точкой, несущейся над цивилизацией, замкнутой на самой себе и распадающейся при соприкосновении с другой цивилизацией. Он сам был воплощением опасности, гасившей один за другим огни, возникающие из океана песков.

Мятежники вновь становились покорными, мечтая лишь о том, как собрать скудный урожай, чтобы прокормить стада. На их место могли прийти другие люди, готовые рыть скважины для сбора нефти там, где начинались забытые тропы. Запретные пальмовые рощи готовы были открыться транссахарским туристическим компаниям, отныне некая Бовари, одержимая эмоциями, могла бы, хотя бы и без всяких на то оснований, пожелать сыграть роль Антинеи, ради которой её красавцы – мехаристские вельможи – были готовы на всё.

Время от времени он касается рычага управления двигателем, бросает взгляд на гармоничные ряды приборов, строго следящие за бесперебойной работой самолёта. Он давно сжился с ними, они окружают его своей постоянной заботой. Светлый луч напоминает ему долгий полёт путеводной стрелы, ведущей караван в края, где текут молочные реки, где сок счастья взрывает виноградную лозу, где полумесяц отражается в зеркале водоёмов.

Он готов был дожидаться освобождения Марселя, как он ждал в своё время освобождения Жана, как привычно ожидал продолжения дружеских бесед на одной из станций его Аэролинии, вокруг стола за пустой бутылью, в жалкой гостинице или в роскошном отеле. И пусть там был бы Марсель, весельчак, заражавший всех своим оптимизмом. И он бы рассказывал, рассказывал, рассказывал. И прекрасные вспышки радости снова освещали бы их лица.

Это ожидание могло бы продлиться вечно, если бы однажды не смолк правый мотор – к несчастью снаряд встретился с почтовиком где-то над Мальтой... И Антуану, последнему из друзей, уже не нужно было ожидать их.

– Hello Parky, this is Little boy, Little boy calling!

Дежурный радар этой зоны Средиземноморья внезапно возвращает его к реальности.

Ясная улыбка зари всё больше голубеет, заря всё более явно вступает в свои права. Это уже не те золотистые песчаные волны, которые стелются под ним, теперь это валы безбрежного моря дюн. Красно-коричневые отвесные скалы, обрамляющие побережье зелёной каёмкой, напоминают ему о том, что сейчас он находился неподалёку от берегов Прованса. А залив Сен-Тропе ассоциируется почему-то с припевом детской песенки.

Двухэтажный дом с двумя круглыми башенками, с крышей из плоской черепицы. Дом окружён морскими соснами. На террасе хрупкий белый силуэт седовласой женщины, кажется, что она затаилась, ожидая нечто, что может явиться с неба. Его сердце готово остановиться. Это она, он знает это, как и она знает, что это был он. Он делает новый заход над красно-чёрным замком, машет крыльями. Рука взметнулась вверх, машет, он отвечает.

А полёт продолжается.

ГЛАВА II
ВСТРЕЧИ НА ВОЙНЕ

Солнце посылает свои копья-лучи. Его блеск не может помешать мельчайшим кристаллам льда проникнуть в трубку его кислородной маски. Но он забывает всё: тошноту, усталость, болезненные судороги, холод, кусающий пальцы на ногах, несмотря на овечий мех его кожаных сапог. Дни и времена года перестали проноситься в пустоту. Он вновь увидел Францию в сетке зелёных и светлых квадратов, над ними тёмными пятнами выступали лесные массивы, чьи геометрические формы можно было определить, лишь пролетая над ними. Игрушечные дома окружали часовню. Дымки взмывали над одиноким хутором. С высоты церковных колоколен звучала музыка их часов. По улицам пробегали редкие машины, стирая в памяти остовы легковушек, брошенных во рвах в хаосе бегства. По рыжему руно пшеничных полей двигались, подстригая их шевелюру, сноповязалки и хлебокосилки. Свекольные и кукурузные поля снова заставляли поверить в возможность возрождения, ведь даже войне не удалось окончательно уничтожить надежду.

Он старается угадать, где теснятся маленькие жилища. Вот за этим перелеском, а, может быть, там, прилепившись к голове каменного питона, сжимающего церковь со стеклянной часовней, откуда каждые четверть часа исходят мягкие завитки ясных и глубоких мелодий, а также звон колоколов, которые будили его и заставляли сжаться в комок в уютном тепле его кровати, там, в Сен-Морис-де-Реман.

Дорога бежит, тянется, сворачивает налево, затем устремляется прямо, на несколько мгновений исчезает под кронами леска, возможно, дубовой рощи, а затем ещё быстрее выбегает из неё, как будто радуясь тому, как ловко она хотела провести её. Дорога свертывается в клубок у подножия холма и принимается играть в прятки с небольшим ручьём.

Сегодня погода удивляет его. Светло-серое небо отражается в крутых склонах кучевых облаков, закрывающих нижнюю часть горизонта до самых крыш домов. Ещё выше громадный пирог из слоистых облаков плывёт над менее холодным слоем воздуха, вобравшим в себя снежную равнину с её нечёткими и фантастическими контурами. На высоте больше трёх тысяч метров ему ласково подмигивает дождевая туча, напоминая о том, что готова принять его, если это понадобится.

– Hello Parky, Little boy calling. Orbit please[28]28
  – Привет, Parky, здесь Little boy. Курс, пожалуйста.


[Закрыть].

– Hello, Little boy, Parky calling. What are your angles[29]29
  – Привет, Little boy, здесь Parky. Направление, пожалуйста.


[Закрыть]?

Что там приключилось, если сам воздушный контроль просит его прервать радиомолчание? Наверное, в окрестностях бродит вражеский самолёт; воздушный контролёр хочет надёжно идентифицировать его, чтобы предупредить о грозящей ему опасности.

– Hello, Little boy, Parky calling. Steer two three zero[30]30
  – Привет, Little boy, здесь Parky. Следуйте курсом 2-30.


[Закрыть].

Впрочем, вокруг всё кажется спокойным. После всех его аварий ему трудно поворачиваться в кабине Lightning, слишком узкой для него. Взглянул направо – ничего, налево – ничего. Он покачивает крыльями, чтобы просмотреть и «мертвые» зоны. Взгляд в зеркало заднего вида: и сзади пусто. Но чтобы угрожать ему, немец обязательно должен быть выше его.

– Hello Parky, Little boy calling. You are shadowed by a Hun. Look at eight o’clock![31]31
  – Внимание, Parky, Вас преследует вражеский самолет. Его курс – 8-00


[Закрыть]

Поэзия мгновения, её драгоценное одиночество, её безмятежность – всё было смыто этим незваным пришельцем, который втягивает его, даже против желания, в безумства людей. Впрочем, это уже не важно. Возможно, что именно сегодня его день, каким он был вчера для всех остальных. Немец должен сделать своё дело, а он – своё. Если этот волк хочет добавить ещё одну победу на фюзеляже своего самолёта, да на здоровье! Победа достанется ему довольно легко. Антуан устал. Он ужасно устал от этой трагедии, которая заставила его играть роль, которую он вовсе не желал. Ему хотелось остановить всё это, покончить со всем этим здесь, в небе, в своём прерванном сне. Ничто более не удерживает его, только мать. Она оплачет его, он знает это, предвидит это, но не может смириться. Образ матери, оплакивающей его, вдруг пронзил Антуана.

Он поворачивает голову в указанном ему направлении и сразу замечает блестящую точку над ним, она прячется в перистых облаках. Взгляд на альтиметр. Его высота свыше 35 тысяч футов. Какие из немецких аппаратов способны летать на такой высоте? Возможно, их новый Messerschmitt 262 или Dornier 335, редкий алмаз немецкой истребительной авиации?

У него нет никакого вооружения, ему нечем обороняться. Он сможет выпутаться из этой истории лишь бегством на большой высоте, куда тот не сможет, возможно, забраться. Но для этого ему необходимо выиграть хотя бы несколько секунд, чтобы почувствовать себя в безопасности.

Точка превратилась в маленький чёрный крест.

Он не спускает глаз с немецкого истребителя. Ему не следует изменять ни скорость, ни высоту, ни направление полёта, иначе немец поймёт, что он засёк его, а затем попытаться уйти, используя мощь своих двух моторов, именно в тот миг, когда противник ринется в атаку.

Антуан слегка ускоряется, чтобы суметь взорваться в нужный момент. Всё решится в доли секунды. Малейшая растерянность была бы для него фатальной.

Теперь он ясно видит Messerschmitt 109G, закамуфлированный снизу в светло-серое, сверху – в светло-голубое. Он никогда раньше не встречался с подобным аппаратом, но мгновенно опознал, поскольку много раз изучал его. Но этим утром к бесстрастности фотографий прибавляются дрожание красок, нацеленность истребителя, преследующего свою добычу. Продолговатая кабина пилота – моноблок из прозрачного пластика обеспечивает устойчивость полёта, нос вытянут вниз, звёздообразный мотор, короткие крылья с нарисованными на них большими чёрными крестами с белой обводкой.

Немец пристраивается сзади, следуя за Антуаном в 500 или 600 метрах над ним, ежесекундно готовый нырнуть на него. Антуан замирает. Теперь он может различить нечто вроде громадной кастрюли, образованной винтом и белой спиралью силовой установки.

Несутся свинцовые секунды. Чудовищная боль сверлит живот. Холодный пот течёт по лицу. Страх – этот старый спутник всех служебных полётов – просыпается в нём. Он лишь затаился на время, выжидая миг, когда Антуан снова окажется в объятиях неразлучного друга. Нужно победить страх. Нельзя допустить, чтобы старый некромант одурманил его нервы, блокировал разум, рефлексы, причём в то мгновение, когда всё решится: либо снаряд нанесёт ему смертельный удар, либо ему удастся увернуться и скрыться в поисках спасительного убежища в облаках, где тот не найдет его.

– Атакуй! Или иди к чёрту! – проносится у него в голове.

Казалось, что немец услышал его. Он бросается в нисходящую петлю, которая должна была привести его точно в хвост, за несколько сотен метров от Антуана. Ещё мгновение. Немец начинает пикировать, чтобы выйти на дистанцию стрельбы. Именно тогда Антуан жмёт изо всех сил на рычаг управления двигателем, одновременно отводя рычаг вправо. Подобно мустангу, Lightning взмывает вверх, затем пикирует к земле. Скорость резко возрастает. На высоте больше 8000 метров она достигает 850 километров в час, реальная же скорость – около 1000 километров. Земля несётся навстречу ему. Ухватившись двумя руками за рычаги, он тянет их на пределе сил, стараясь удержать самолёт на прямой траектории, малейшее отклонение могло бы погубить его план. На крыльях вскипает краска. Двигатель работает на пределе. Кровавая пелена застилает глаза. Кажется, что все кости дают о себе знать, особенно позвоночник. Струйка крови вытекает из ноздрей, его ломает, всё тело стонет, живот вот-вот лопнет. Щёки втянулись до костей, как будто пытаясь дотянуться до его оптических нервов. Кровавая сетка истекает из его ноздрей. Чёрная вуаль проходит перед глазами. И всё! Наступает темнота. Сильная рвота сотрясает всё тело. Он управляет самолётом инстинктивно.

Застигнутый врасплох этим манёвром, соперник стреляет, но слишком поздно. Цель прошла за какой-то миг от угла упреждения от 5 градусов до 50. Вместо того, чтобы остаться над Lightning, немец совершает ошибку, на которую Антуан и не надеялся. Он инстинктивно повторяет манёвр Антуана, пытаясь догнать его. Но у немца несколько секунд отставания, он более лёгок, у него лишь один мотор. Антуан тянет на себя рычаг руля глубины. Напрасно. Земля приближается всё быстрее. Дороги, дома увеличиваются, видны всё более отчетливо. Антуан рвёт рычаг. Ничего не получается. Он не успеет выровнять самолёт. Отчаянным усилием Антуан приводит в действие резервный рычаг глубины. Фу, удалось! Он устремляется ввысь.

На такой высоте слишком короткие крылья Messerschmitt не обеспечивают ему достаточной опоры. Немец пытается атаковать с высоты. Манёвр слишком резкий. Внезапно он срывается в штопор и вращается, как дрель. Но быстро справляется с аппаратом. Несколько выигранных секунд позволили Антуану уйти прямо на восток, к солнцу. Утонув в лучах света, он стал невидим для своего преследователя.

– Hello Parky, Little boy calling. Long transmission please. Did you get the hunt?

– Hello Little boy, Parky calling. I am all right.

– OK, Parky. Good show. Vous quittez notre aire de balayage. Good luck. See you soon.

– OK, Little boy. Recu 5 sur 5[32]32
  – Привет, Parky, здесь Little boy. Ответьте. Избавились от немца?
  – Привет, Little boy. Здесь Parky. Всё в порядке.
  – OK, Parky. Отлично сработано. Вы покидаете нашу зону слежения. Удачи! До скорой встречи!
  – OK, Little boy. Вас понял отлично.


[Закрыть].

Война была рядом, готовая схватить, захватить его. Она напоминает: у него есть лишь одна отсрочка.

– Надеюсь, что Вы, по крайней мере, не претендуете уцелеть после войны! – услышал он однажды, впрочем, это было так давно.

Под ним был ад. На земле шло ожесточённое сражение. Хотя, на первый взгляд, всё выглядело спокойным и мирным, откуда-то издалека приходили тревожные образы... Казалось, что вспышки пламени достигали неба, бросая вызов солнцу, это впечатление ещё более усиливал чудовищный столб лилового дыма.

Под его крыльями руины мёртвого города. Чёрные улицы пересекаются, перебегая дорогу друг другу. Никаких признаков жизни. Дымятся развалины нескольких промышленных зданий, дым поднимается к небу и растворяется в ослепительной белизне тающей зари. Среди руин изящный силуэт чудом уцелевшего храма пытается продлить своё и без того долгое существование. А вокруг зияют гигантские провалы, вздымаются горы обломков, остовы строек, обугленные пожарами. В тени устоявших стен затаились, подобно крысам, колонна танков и полсотни грузовиков, набитых солдатами. Чуть далее, за каналом, огибавшим город с севера, то, что осталось от сортировочной станции, хаос искорёженных путей, воронок, развороченных цистерн. В одном месте, около паровозного депо, нашли убежище два поезда. На их открытых платформах устрашающие пасти зениток, готовые сеять смерть над ними. Ему казалось, что зенитчики наблюдают за ним, за всеми его манёврами, нервные руки на гашетках готовы распять его на дверях храма утопий.

Время остановилось. Стрелки замерли. Ось солнечного циферблата расплавилась в пекле, часы тоже потекли, беспомощно повисли на эшафотах, покрытых чёрным бархатом. Они похожи на яичницу-глазунью, на линию Мажино с её бесконечной претензией на непримиримость. Они способны указывать лишь одно направление, заданное им часовщиком. И так будет до тех пор, пока маленький паж не отыщет дорогу к своей звезде и излечит людей от исключений, анафем, от рассуждений Новой Инквизиции, от интеллектуального высокомерия, с которым разные манифесты и кредо навязывают форму будущей Свободе.

Он уже проскочил долину Роны и был где-то над Фландрией. Там, где он когда-то встретил старенький Bloch. Погода до этого прекрасная была теперь испорчена большими скоплениями туманов и облаков, которые тянулись до Ла-Манша. Подобно утёсам, они столпились на пути самолёта, набухшие от дождя и как будто указывавшие ему путь к вратам ада. Он уже летал над Аррасом в чёрные годы для Франции, когда её вероломно преданная душа была попрана сапогом варвара. Осталась лишь горстка верных садовников с маленькими лейками в руках над горшками герани слишком уж алой, чтобы превратить её в цветок жизни, а мрачную цитадель – в оазис иллюзий. Разве могли несколько капель оросить целую пустыню, чем они могли помочь в то время, когда нужно было повернуть вспять течение Амазонки, вернуть надежду цивилизациям. Каким образом эта струйка воды смогла бы погасить пожар, который разрушил Персеполис?

Где-то вдали два самолёта вступили в пляску смерти.

Бандонеон поёт траурную песню. Они сближаются, чтобы сойтись в схватке, взглянуть в глаза смерти, затем снова удаляются. Курсы самолётов перекрещиваются и расходятся, как ноги у танцоров танго в Буэнос-Айресе. Две серебристые букашки вычерчивают против света тонкие арабески. Их следы плетут кружева, шаг за шагом, пока их не разметал взрыв в чреве одного из самолётов.

Тёмные пятна рассыпались по небу. Огненный шар вспыхивает и затем исчезает в большом облаке чёрного дыма, окутавшего горящие обломки, которые плавно спускаются к земле. Шёлковые пятна окаймляют белый купол парашюта.

– Хоть этот спасся, – думает Антуан, не спрашивая себя о том, кто он – немец, француз или англичанин.

Но на этом спектакль не кончается. Разрушенные часы на храме принимаются звонить тринадцать раз, двадцать раз, сорок... Занавес поднимается над городами, охваченными огнём, который расписывает многоцветные витражи на куполах ночных соборов. Вдали вспыхивают пожары, заставляя пылать берлинскую лазурь в сером саване, превращая зелень полей в сепию сожжённых земель, а ангельскую улыбку в отвратительную гримасу нацистской заразы. Очаги пламени пожирают пространство, которое простирается с востока на север, угрожая заполонить завтра весь запад и погубить корни деревьев. Капли раскалённого металла падают на их плечи. Поражённые насмерть, они падают, не успевая выполнить свою уникальную миссию – передать ценную информацию.

Бушующее вдали пламя отбрасывает на круглый витраж центрального нефа глубокие сполохи, которые тянутся вплоть до молитвенных скамеечек, аккуратно расставленных перед главным алтарём, где осуждённые умоляют Бога, чтобы палач не смог бы прийти, сражённый, как и они, валом стали и огня, который уничтожил их всех. Они мечтают о невозможном, как побеждённые надеются на чудо. Петли на дверях парадного входа начинают скрипеть, двери распахиваются, открывая путь тишине, которая предшествует пулемётной очереди.