Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 17 страниц)

– Став союзником англичан, де Голль грубо ошибся и продался нашим вечным противникам, предал Францию. Жиро – настоящий солдат. Он не удрал. Он не предал. Он не был осуждён на смерть за дезертирство, – утверждает вишист.

– Жиро – дурачок, старый идиот, – подтрунивает голлист.

– Петен исполняет обязанности командующего, как он это всегда делал, и в Вердене, и во время Разгрома.

– Убеждён, что де Голль и Петен заключили между собой тайное соглашение, которое будет оглашено только после войны. Иначе и быть не могло между людьми чести.

– Петен пожал руку Гитлеру. Никто никогда не простит ему этот жест.

Упреки не прекращаются. Тон задан. Кланы обмениваются взглядами. Лондон против Виши. Бурные дискуссии заставляют их ожесточенно жестикулировать. Пересказывают последние анекдоты, комментируют последние новости, для одних последние подлости Виши, для других последние глупости голлистов...

Он сбежал из этого базара, который отравил его пребывание в Нью-Йорке. Он скрылся от этих фанфаронов, от этих хвастунов и шутов с деревянной саблей и змеиным языком, болтающим о сопротивлении за тысячи километров от фронта, о мнимом сопротивлении любителей давать советы, единственным подвигом которых была скорость, с которой они бежали, чтобы, по их словам, построить основу для освобождения страны, единственными хранителями которой, по их же словам, они и были.

– Верите, что англичане высадятся вместе с американцами? – слышно в краткий миг молчания.

– После того, что они с нами сделали в Мерс-эль-Кебире?

Воцаряется тишина. Неожиданно стало слышно беспрерывное жужжанье крупной мухи, которая вертится вокруг бокала оршада, на три четверти пустого. На мгновение жужжание прекращается. Муха замирает на ребре бокала, откуда её прогоняет нетерпеливый жест. Жужжанье возобновляется, удаляется, затем возвращается и снова останавливается, попадая в ловушку длинного куска коричневой бумаги, покрытой липкой и вонючей массой, она свешивается с потолка, как растянутая на всю свою длину спираль.

– А что, собственно, произошло в Мерс-эль-Кебире?

Человек встает, вытягивается, чтобы стать ещё выше. Он не высок, скорее мелкий, измождённое лицо, выступающие скулы, тонкие губы, тёмные волосы собраны на затылке, пробор посередине, миндалевидные глаза, которые, казалось, пронзали насквозь спросившего. Его шляпа, белая панама, с чёрной лентой, лежит на столике рядом с ним.

– Я был в Мерс-эль-Кебире.

Тишина стала плотной, густой, напряжённой. Она окрашивается в краски драмы. Это тишина уважения к тем, кому военное преступление стоило жизни. Это память о товарищах, хладнокровно уничтоженных теми, кто представлялся союзниками, друзьями.

Антуан тоже помнит об этом, это невероятно, немыслимо. Англичане атаковали военно-морской флот Франции! В это трудно было поверить. Он не хотел верить в это. Он даже подумал о новой выдумке нацистской пропаганды с целью украсть у французов те несколько крох надежды, которые могли у них оставаться после того, как их гордость была окончательно уязвлена. Он до сих пор ощущает в глубине души эту рану. Он вспоминает о днях сомнений, которые последовали за этим, опуская занавес подозрения перед рассветными лучами, окрашенные в печаль. Что делать, должен был спросить себя осужденный на пожизненное заключение пленник, который постоянно метался между четырьмя стенами своей камеры? Как поверить в жизнь, в которой тебе отказывают. К чему продолжать сражаться рядом с народом, который нарушил клятву? Он вспомнил о том, что подумал в момент, когда война выбрала в качестве театра военных действий Англию, и перенёс на неё весь огонь своего разочарования.

К нему вернулось ощущение полной беспомощности, которое он испытал, услышав эту ужасную новость. Он тогда разделил чувство невероятного разочарования безнадёжно одинокой Франции. Её бросили бельгийцы и голландцы, пропустившие танковые дивизии немцев, американцы, которые отказались вступить в войну. А что сказать об итальянцах, которые бросились к кюре тогда, когда месса уже закончилась, об испанцах, которые непрерывно играли в трижды двойную игру или дважды сомнительную. И вот теперь, неожиданно, в этом мире предательства подлость англичан.

В последующие дни он узнал, как и все остальные, что это не была ошибка или приступ паранойи у некоего адмирала, неожиданно сошедшего с ума, что речь шла о разработанном плане, плане, который вырабатывался методично, чтобы ни один французский корабль не смог избежать этой убийственной шизофрении. Ведь был же Мерс-эль-Кебир! И был также захват силой кораблей, стоявших в английских портах. Были атаки против «Ришелье», против всего, что плавало на море под французским флагом. Так против кого англичане решили неожиданно вести войну?

Но больше всего его мучило то, что было самым ужасным, не имело оправданий – это были овации, аплодисменты, браво, вопли радости в лондонском парламенте при сообщении о «новом Трафальгаре». Затем, поскольку подлость всегда смешивается с низостью, поздравления Рузвельта Черчиллю по поводу этой новой морской «победы» англичан. Как не поверить в заговор, направленный на ликвидацию Милой Франции?

Как и большинство других людей, он никогда точно не узнал, что на самом деле произошло в этот день. Как отличить пропаганду от информации, благую ложь, умолчания политиканов от истины?

Невысокий человек стоит в центре зала. Все молчат. Некоторым известна вся история, другие даже пережили её, остальные не знают её полностью. Он рассказывает. Для Антуана, как и для некоторых других присутствующих, это было открытием подлинной истории.

– Кто это? – шепотом спрашивает Антуан у своего соседа.

– Гомес. Он был на борту «Бретани».

Гомес начинает свой рассказ.

Утро 4 июля 1940 года. Небо совершенно ясное. Франция ещё не оправилась от шока. Унижение от поражения по-прежнему вызывало боль. Пуан де л’Эгвий, к северо-западу от порта Мерс-эль-Кебир, прячется за лёгким утренним туманом. Как обычно, воды рейда затемнены мрачной массой холма, который возвышается над портом. Как и всегда по утрам, на рассвете, воды окрасились в тёмно-голубое и ярко-жёлтое и зелёное. Всё спокойно, мирно.

Сейчас война кажется далекой. Никто не хочет больше думать о ней. Береговые батареи разоружены. Вице-адмирал Жансуль, убеждённый англофил, командир рейда в Северной Атлантике французского военного флота, нашедшего убежище в этом оранском порту, чтобы не попасть в лапы неприятеля, начал разоружать свою армаду, как это было условлено договором о перемирии, подписанном Петеном. Моряки, выходцы из Северной Африки, были уже демобилизованы. Многие из них покинули свои корабли накануне, 2 июля. Жители метрополии всё ещё на месте.

Как и всегда по утрам, точно в 8 часов, на адмиральском корабле «Дюнкерк», поднимается национальный флаг. Затем, ружейный залп, тот же короткий приказ по всем кораблям. Горнисты приветствовали триколор. На корме всех кораблей экипажи повернулись к своему флагу. Они сняли головные уборы, чтобы приветствовать флаг своей страны, Франции, Франции еле живой, но всё же Франции, способной ещё сражаться, Франции, которая ещё способна вызывать страх.

Трёхцветное знамя медленно поднимается к солнцу, чтобы развеваться спокойно в декоре обманчивого мира.

На каждом корабле возобновляется жизнь, раскрашенная гулом динамо-машин, скрипом шпилей, лебёдок и талей, свистками старших матросов, грохотом катеров, снующих между кораблями и стенками. Корабли медленно теряют свой военный наряд. Моряки работают неохотно. Офицеры вовсе не стремятся подгонять их в деле, которое огорчает всех, хотят ли они этого или нет, признаются ли они в этом или нет, говорят ли они об этом между собой или нет. Но приказы следует исполнять. Каждый старается найти в этом даже некую выгоду, убеждая себя в том, что завтра он будет дома.

– Было много бретонцев в эскадре, которая пришла из Бреста. Мы спрашивали друг друга, что будем делать после демобилизации. Некоторые предполагали остаться в Алжире, чтобы попытать там своё счастье. Другие хотели вернуться домой к своим родителям, жёнам, детям, продолжить жизнь, которую вели раньше, жизнь рыбаков, крестьян или торговцев скобяным товаром. По правде сказать, очень немногие думали о том, чтобы продолжать войну. Фатализм поражения заглушил патриотические побуждения.

– Вам приходилось слышать, чтобы обсуждали призыв де Голля?

– Нет. Были слухи, самые разные слухи. Вам трудно представить себе все слухи из разных сомнительных источников, которые парни, лучше осведомлённые, чем остальные, нашёптывали нам на ухо! О де Голле слухов было мало. До войны никто не слышал это имя. Были слухи о Дарлане, о нём говорили, что он собирается отплыть всем флотом из Тулона в Алжир, захватив с собой Петена.

А пока, в это утро, лучшая эскадра в мире вице-адмирала Жансуля пришвартована у пристани Мерс-эль-Кебира. Пять больших военных кораблей, пришвартованных двойными цепями, корма против пирса, спиной к открытому морю, их орудия повернуты в сторону суши: Франция больше не воюет. Нет больше необходимости готовиться к отражению нападения со стороны моря.

«Коммандан Тест», транспортировщик самолётов, водоизмещением в 10000 тонн, возвышается со всеми своими надстройками над остальными судами. По его сторонам два утюга времён предыдущей войны с большими трубами, «Бретань» и «Прованс». Немного далее «Дюнкерк» и «Страсбур» с удлинёнными форштевнями, с корпусами гибкими и длинными, оба боевых крейсера были самыми мощными и самыми быстрыми во всём военном флоте мира. С другой стороны, пришвартованные к пирсу Компании Петроль Стандард, в глубине рейда, семь противоторпедных судов: «Жерфо» и «Тигр» с их тонкими трубами и мачтами, более старой постройки, и остальные пять, в основном, современной постройки: «Вольта» и «Могадор», «Мален», «Фантаск» и «Террибль», военные суда, способные плыть со скоростью свыше 45 узлов, в то время, как суда всех остальных флотов мира с трудом достигали 30 узлов! Там же находилась плавучая база «Бензен» и ещё несколько вспомогательных судов в составе эскадры. В неё же входили четыре подлодки: «Диан», «Ариан», «Еридис» и «Данае». Этим утром «Ариан» была в море.

Английская эскадра из Гибралтара была замечена на рассвете в открытом море наблюдателями с мыса Фалькон. Сначала подумалось, что эскадра направлялась к Мальте, чтобы противостоять ВМС Италии. Но английские корабли выстроились в боевом порядке напротив рейда Мерс-эль-Кебира. Там были крейсер «Худ», украшение английского флота, самое быстрое судно ВМС, скорость до 32 узлов, два боевых крейсера «Вэлиант» и «Энтерпрайз», дюжина противоторпедных и торпедных судов, авианосец «Арк Ройяль», несущий полсотни бомбардировщиков и истребителей-бомбардировщиков. Всего 17 судов. Полностью укомплектованная эскадра, даже слишком укомплектованная для визита вежливости... Да и война всё ещё идёт, и итальянский флот внушительно представлен в Западном Средиземноморье.

«Аретьюза». Это название заставляет вздрогнуть Антуана. В памяти возникает слегка суровый голос их тёти. Она пересказывает ему красивую историю его двоюродного дедушки, кавалера де Сен-Марсо, погибшего в боях за свою родину против английских захватчиков больше века тому назад перед Брестом на борту «Бель Пуль». Сколько раз по вечерам с братом Франсуа они шли на абордаж английского судна «Аретьюза», которое обороняли их сёстры, в это время взрослые обсуждали серьёзные вещи в салоне после обеда... Поражённый ударом подушечного валика, предательски нанесенным Габриэль, Франсуа, этот новый Сен-Марсо, валится на кровать. Он театрально подносит руку к сердцу, вскрикивает, его последние слова: «На абордаж!» Он качается и падает на колени. Потом поднимается, чтобы вдохновить свой экипаж, состоящий из одного Антуана. Приказывает ему не уступать перед огнём английских пушек. Ему ещё хватает сил поклясться, что он никогда не спустит флаг Франции, доверенный ему Королём. Франсуа заставляет и Антуана пообещать доставить флаг вражеского корабля в Брест. Проявляя потрясающую отвагу, он находит ещё силы привстать на локоть, чтобы увидеть, как тонет «Аретьюза». Храбрый экипаж «Бель Пуль» запевает гимн моряков, которому их научил тайком один из садовников замка, бывший старший матрос французского флота.

– Какая чудовищная песня! И где эти дети могли узнать о подобных вещах?

– Мама, это посвящено памяти Грина де Сен-Марсо, нашего двоюродного дедушки. Его экипаж пел эти песни, когда они возвращались в порт, чтобы отпраздновать свою победу.

– Дети, вы правы, желая сохранить память о вашем предке. Но вместо того, чтобы петь эти песни маленьких язычников, на службе в воскресенье мы трижды прочитаем Paster Noster и три раза Ave Maria.

Он вспоминает мягкую улыбку матери при виде их огорчённых физиономий – им не удастся сбежать в поля сразу после мессы.

– «Аретьюза» уже была.

Его сосед услышал его.

– Вы были там в этот день?

– Нет, один из моих предков сражался на борту «Бель Пуль», атакованного этими подонками, хотя Франция тогда не воевала. Уже тогда их корабль назывался «Аретьюза».

– Предательство всегда было свойственно этим подонкам. Они всегда сражались против нас, а нашими союзниками становились только для того, чтобы задушить нас. Но скажите, ведь это дело было не вчера?

– Нет, нет, это было при Людовике XVI!

– Но почему им позволили приблизиться? Почему Паша (морской начальник на военном жаргоне – прим. пер.) не приказал развести пары? Почему ничего не делалось?

– Потому что это была гибралтарская эскадра, ведомая «Худ»...

– Ну и что?

В начале войны французские корабли в Северной Атлантике, находившиеся в Мерс-эль-Кебире, действовали больше одного месяца вместе с «Худ» и его эскадрой в Северном море и в Северной Атлантике под командованием Жансуля. В ноябре и декабре 1939 года, впервые в морской истории Англии и Франции, была создана совместная эскадра, чтобы потопить два военных судна Германии – «Гнейсенау» и «Шарнхорс». Встреча с адмиралом Уитвортом, командовавшим английской эскадрой, должна была состояться посередине Ла-Манша. Затем франко-английская эскадра взяла курс на юг Исландии, 60 градусов северной широты и 20 градусов западной широты к Билл Бейлис Банк. Совместное плавание привело их на север Ирландии, где они встретились с двумя немецкими крейсерами. В конце своей миссии английские корабли вернулись в Плимут, а французские, сначала, в Брест, а затем укрылись в Мерс-эль-Кебире, чтобы не попасть в руки нацистов после подписания Петеном соглашения о перемирии.

Следовательно, английская эскадра, которая объявилась в это утро перед Мерс-эль-Кебиром, была именно той, с которой французы плавали и сражались всего лишь несколько месяцев тому назад. Но ведь ею командовал всё тот же английский адмирал Уитворт, который действовал под руководством Жансуля. Оба они хорошо знают и уважают друг друга.

К чему Жансулю опасаться боевого соратника? Он рад встретить английскую эскадру, надеясь втайне, что они продолжат борьбу вместе с его другом.

Но Жансуль не знает, что Уитворт был отправлен на сушу четыре дня назад и заменён Соммервилем, адмиралом, уволенным и вычеркнутым из списков Королевского флота в 1938 году. Таким образом, всего пять дней, с 30 июня, гибралтарской эскадрой командует вместо Уитворта адмирал Соммервиль. Любопытно отметить, что всего через месяц после этих событий Уитворт снова получит свою эскадру... Может быть он отказался выполнять приказы сэра Уинстона Черчилля, первого лорда адмиралтейства?

– Наш Паша не мог помешать своему приятелю и его эскадре занять позицию перед нами. Мы знали все суда. Мы также знали все экипажи, стоявшие перед нами. Мы и думать не могли, что они вот-вот атакуют нас. Все были спокойны. Мы были уверены в том, что англичане пришли, чтобы просить нас снова вместе выйти в море, чтобы сражаться с немцами. Некоторые даже утверждали, что Уитворт прибыл для того, чтобы получить поддержку Жансуля, защитить Мальту и проучить итальянцев. Мы считали, что Жансуля должен был интересовать единственный вопрос: что необходимо было сделать для продолжения борьбы, выполняя при этом приказы Дарлана. Ну, по этому поводу у каждого из нас были свои соображения, снова начались дискуссии... вместо того, чтобы готовиться к бою!

Разве мог Жансуль вообразить, что люди, с которыми он связан узами дружбы, рождённой в борьбе за общее дело, бывшие под его командой всего несколько месяцев назад, с которыми он охотился за немцами в Северной Атлантике, что эти же люди могут подвергнуть его бомбардировке, могут атаковать, потопить его корабли, что люди, с которыми он прожил долгие месяцы в море в трудных условиях зимней морской войны, в водах, считающихся одними из самых опасных в мире, что эти же люди могли повернуть свои пушки против него, зарядить их и отдать приказ стрелять, чтобы сокрушить потоком стали и чугуна!

– Суда, стоявшие напротив нас, действительно были теми судами, с которыми Вы охотились за немцем всего несколько месяцев назад?

– Да, «Худ» и его эскадренные миноносцы.

За всеми столиками хор: «что?», «проститутки!», «чёрт побери!», «невероятно!», «во дают!» Все оглушены, убиты этой информацией, которая сметает всё, что было рассказано до этого, дабы оправдать вмешательство англичан.

– Это невозможно, Вы лжёте.

Грохот, падает бутылка. Опрокидывается бокал. Пастис течёт маленькой струйкой со стола на пол.

– Я лгу? Извольте взять Ваши слова обратно.

– Дайте ему договорить, извинитесь.

– Вы же не будете драться?

– Извините меня, я не хотел оскорбить Вас, но Вы должны понять моё удивление...

– А каково было наше, когда пули 406 мм полетели в наши рожи!

– Вы действительно знали прибывших англичан, Вы ведь воевали вместе, правда?

– Сколько же можно повторять Вам всё это, объяснять. Конечно, мы не знали их всех, но большинство, да. Мы знали их адмиральский корабль, флагман, который вёл эскадру. Всего лишь несколько месяцев назад мы были в патруле вместе с «Худ», сколько раз ещё я должен это повторять. Могу даже сказать Вам, что их знаменитый «Худ» по сравнению с «Дюнкерком» – настоящее сабо! Он едва ускорялся до 30 узлов, да и то при спокойном море, в то время как мы могли мчаться со скоростью почти в сорок узлов.

– Мы вовсе не прочь снова сражаться с парнями, с которыми уже когда-то воевали вместе.

– А разве не было среди них тех, кто предпочёл бы вернуться домой, а не выходить в море?

– Конечно были, но их было немного. В кают-компании «Бретани» офицеры открыли шампанское, увидев прибывающих англичан. Они только и мечтали о том, чтобы снова сражаться вместе.

Тишина. Все задумались об агонии «Бретани», о шлюзовых камерах, о тяжеленных чугунных дверях, чьи механизмы были разрушены стрельбой англичан и оказались блокированными, блокированными навсегда, о «Бретани», которая унесла в своём чреве из стали, меди и латуни моряков, механиков, кочегаров, весь экипаж машинного отделения. Их было больше 500, оказавшихся в этой смертельной ловушке. Они пытаются представить себе их отчаянные крики, их бессмысленные старания открыть эти проклятые двери, в то время как корабль начинает крениться, их ужас, их стремление выбраться оттуда. Но за то короткое время, что у них остаётся, они не могут сделать ничего. Они обречены умереть самой ужасной из смертей, заживо погребённые, утопленные.

– Им нужно было попытаться открыть двери газовым резаком.

– Они, наверное, тянули жребий.

Тишина. Тянуть жребий... Счастливый выигравший – если только слово «выигравший» имеет хоть какой-то смысл в такой чудовищной ассоциации, получает привилегию покончить с собой, сократив страдания всех своих товарищей, всех своих друзей, с которыми ещё накануне рассуждал о том, чем они займутся после демобилизации, об их ближайших наездах в бордели Орана или о хрупкой и нежной невесте, оставленной в стране. Некоторые надеялись вернуться точно в срок, чтобы собрать урожай. Так кто же заблокировал им дверь к жизни? Те, в честь кого они пили шампанское всего лишь несколько часов назад.

– Говорят, что драма произошла по взаимному недоразумению, что ни Жансуль, никто на борту «Дюнкерка» не говорил по-английски. Они не поняли точно то, что предлагали англичане.

– Едрёна мать, всё это чушь. Паша говорил по-английски лучше, чем ты говоришь по-французски. И к тому же он был не один на борту. Во время всего нашего совместного похода, когда мы патрулировали борт к борту Северное море, нам приходилось переговариваться, спорить. Мы занимались этим каждый день, и не было никаких проблем. Кто мог брякнуть подобную чушь?

– Когда был дан приказ готовить котлы, я подумал, что мы уйдём вместе с англичанами!

К половине девятого два самолёта британского флота облетают рейд. Затем «Фоксхаунд», английский эскадренный миноносец, проникает в бухту, описывает широкий полукруг и удаляется медленно к Пуан де л’Эгвий. Вскоре Жансуль получает послание с просьбой принять переговорщиков.

Это послание спустило Жансуля с небес. Подписавший его не известен. Сначала он думает о презрении, об ошибке и требует проверить, кто командует гибралтарской эскадрой. После часа ожидания приходит подтверждение. Уитворт был отправлен на сушу. Командует Соммервиль.

– Рассказывают, что Жансулю потребовалось немало времени, чтобы ответить на первое послание. Теперь понимаю.

Второе послание прибывает на борт «Дюнкерка» с информацией о Соммервиле. Жансуль узнает, что последний вернулся на флот точно в то время, чтобы командовать одним из судов флотилии по высадке английских войск в Дюнкерке, которые прославились тем, что отбросили всех французских солдат к морю, позволив немцам разгромить их там.

– Это начинало пахнуть подвохом.

– Сейчас всё выясню, – сказал нам Паша. – Сообщите моё согласие принять их представителей. Они пошлют мне Ирвина Гленни, капитана «Худ». Я хорошо его знаю. Он мне всё объяснит. Капитан Гленни – настоящий моряк.

К 10 часам катер отправляется от «Фокхаунда». На нём флаг «Арк Ройял».

Раздаются крики возмущения.

– Это провокация!

Антуан наклоняется к соседу и спрашивает: «Почему провокация?» Тот слегка удивлённо смотрит на него, но его мундир военно-воздушных сил объясняет такое невежество относительно протокола, действующего на всех флотах мира.

– Он должен был нести флаг «Худ», что означало бы, что он представитель адмирала английской эскадры. Выходя под собственным флагом, он мог говорить только от своего имени в будущих переговорах. Однако протокол, действующий на всех морях земного шара, совершенно ясен в этом смысле: Соммервиль будет считаться только с информацией своего представителя. У Жансуля не было никакой гарантии относительно надёжности слов, переданных английским офицером.

– Они объявили капитана Холланда. Паша попросил нас проверить, кем был этот Холланд. Нам потребовалась четверть часа, чтобы выяснить, что это бывший морской атташе посольства Великобритании в Париже, как раз перед войной.

– Танцор, они послали танцора для переговоров с Пашой!

– Какая наглость!

Все хотят высказаться. Дискуссия становится общей.

– Это и есть доказательство того, что англичане вовсе не хотели переговоров!

– Если бы они хотели объясниться, они подняли бы флаг адмирала.

– Если бы они хотели договариваться, они послали бы Пашу «Худа».

– В Александрии англичане вели переговоры, там они якобы послали Пашу «Худа».

– В Александрии англичане вели переговоры, они нас не атаковали и всё прошло хорошо. Почему же им были даны такие разные инструкции, одни для Мерс-эль-Кебира, другие для Александрии?

– Месье голлист, Вам следовало бы знать, что ситуация в Александрии была совершенно иной. В замкнутом пространстве бассейна мы находились друг против друга, их пушки нацелены на нас прямой наводкой. Они были в состоянии превратить нас в нечто, разгромить нас, но наши крейсеры были в идеальной позиции, чтобы торпедировать всю английскую эскадру, и также обратить её в прах. У них было время уничтожить нас своими бомбами, у нас – потопить их торпедами. Меньше, чем за четверть часа оба флота были бы разрушены: их и наш. Именно поэтому они были вынуждены вести переговоры. В Мерс-эль-Кебире вся эскадра была на рейде и лишена манёвра. Она была в ловушке. Англичане, будучи с другой стороны мола, были недостижимы для наших торпед. Наши пушки были направлены на сушу! Англичане не боялись абсолютно ничего.

– Говорят, что Паша отказался от встречи с Холландом.

– Нет, это неправда. Паша не отказался принять Холланда. Он только потребовал встречи равных – пятигалунного с пятигалунным.

– Пятигалунный с пятигалунным, это нормально.

– Холланда принял начальник штаба Паши.

Катеру с «Фокхаунда» разрешено пересечь линию дамбы и защитные линии. Он проходит перед кораблями, стоящими на якоре, и пристаёт перед наружным трапом «Дюнкерка». Капитан и дежурные офицеры принимают английскую делегацию. Дежурное подразделение моряков берёт на караул. У Холланда письмо для адмирала Жансуля. Это ультиматум[53]53
  A.T. to F.O., Force “H” (T.O.O. 0130/2nd July).
  A. (1) To sail for their ships to British harbours and to continue the fight with us.
  (2) To sail their ships or with reduced crews to a British port from which the crews would be repatriated whenever desired.
  In the case of alternatives (1) or (2) of being adopted, the ships were to be restored to France at the conclusion of the war or full compensation would be paid if they were damaged meanwhile. If the French Admiral accepted alternative (2), but ask that bishops should not be used during the war, we would accept this condition for so long as Germany and Italy observed the armistice terms. We particularly did not wish to raise this point ourselves.
  (3) To sail their ships with reduced crews to some French port in the West Indies such as Martinique. After arrival there they would either be demilitarised, to our satisfaction, if so desired, or be entrusted to the U.S.A. jurisdiction for the duration of the war. The crews would be repatriated.
  (4) To sink their ships.
  B. If the French Admiral refused to accept all the above alternatives and suggested demilitarisation of his ships to our satisfaction at their present berths, acceptance of this further alternative was authorised, provided that the Flag Officer, Force “H,” was satisfied that the measures taken full demilitarisation could be carried out under his supervision within six hours, so as to prevent the ships being brought into service for at least one year, even at a fully equipped dockyard port.
  C. If none of the alternatives were accepted by the French, the Flag Officer Force “H, ” was to endeavour to destroy the ships in Mers-el-Kebir, particularly the “Dunkerque" and the “Strasbourg, ” using all means at his disposal. Ships at Oran should also be destroyed if this did not entail any considerable loss of civilian life.


[Закрыть].

У Жансуля 6 часов для того, чтобы выбрать: а) присоединиться к английскому флоту в его борьбе против Германии и Италии, б) отплыть с сокращёнными экипажами и прибыть в один из британских портов, где экипажи будут репатриированы как можно быстрее, в) отплыть с сокращёнными экипажами и прибыть в один из французских портов на Антильских островах, где суда будут демилитаризованы или доверены США, экипажи будут репатриированы, как только это станет возможным. Четвёртое предложение, а именно потопить свои суда, будет передано во второй половине дня. В противном случае, англичане прибегнут к силе.

– Что сделал Жансуль?

Он ошеломлён. Он не понимает. Перечитывает в десятый раз ультиматум. В этот момент приходит сообщение о том, что англичане захватили силой в Плимуте и в Портсмуте «Пари» и «Курбе», а также десяток других судов. И «Пари», и «Курбе» – старые суда, не очень опасные. Они стояли у пристани без какой-либо защиты. Сообщалось, что погиб один человек и несколько раненых на борту подлодки «Сюркуф».

Жансуль приказывает всем командирам кораблей эскадры собраться на борту «Дюнкерка», чтобы посоветоваться, как себя вести дальше. Они говорили почти час. Адмирал Жансуль выходит из кают-компании. Он бледен. Протягивает Дюфе бумагу, на которой написана пара строк, и просит передать их Холланду:

– Заверения, данные адмиралом Жансулем адмиралу сэру Дадли Норту, остаются полностью в силе. Ни в коем случае французские суда не попадут целыми в руки немцев и итальянцев. Учитывая суть и форму настоящего ультиматума, вручённого адмиралу Жансулю, французские суда будут защищаться силой.

– Защищаться силой, но как? Для начала надо, чтобы они смогли выйти с рейда!

Почти час спустя адмирал Жансуль подтверждает письменно текст, который он перед этим вручил Холланду. Во втором тексте он указывает, что не атакует английский флот. А также добавляет, что «первый пушечный выстрел, произведённый по его эскадре, будет иметь практическим результатом выступление всего французского флота против Великобритании, результат, который был бы диаметрально противоположным искомому Правительством Его Величества».

– Паша дал слово. Чего ещё желали англичане?

Раздаётся голос. Он кажется дребезжащим. Он звучит с трудом, медленно, как если бы ему трудно было дойти из очень далёкого далёка, забытого, исчезнувшего. Все поворачиваются. Человек обезображен. Правая сторона лица – один сплошной шрам из кусков плоти розовато-фиолетовых оттенков. Можно только догадываться, что это место, где когда-то был глаз, возможно, голубой, а возможно, и зелёный.

Тот, что остался, возможно, другого цвета. Череп кажется лишённым растительности.

Слово чести что-то значит лишь для тех, для кого честь имеет какую-то ценность.

Перед ним поблёкший берёт, украшенный красным помпоном, на чёрном фоне ленты золотыми буквами «Бретань», имя уничтоженного крейсера, это же имя носили почти тысяча других погибших моряков, утонувших, сожжённых в тот день на рейде Мерс-эль-Кебира.

Взгляды становятся более суровыми, печальными. Никто не решается нарушить тишину. Все замолкают перед одним из свидетелей апокалипсиса, выжившим в аду, навечно отметившим его плоть огнём, который уничтожил «Бретань» до того, как корабль исчез с поверхности моря.

Уже почти полдень. Прибыл весь английский флот. Он держится в боевом порядке немного западнее рейда, укрытого плотиной. Береговые батареи разоружены. Французские корабельные башни, направленные в сторону суши, не угрожают английскому флоту.

Едва Холланд закончил доклад Соммервилю, как последний приказывает поставить мины у входа на рейд, сбросив их с двух бомбардировщиков с «Арк Ройял».

– Военные действия в разгар переговоров!

Жансуль начинает понимать весь драматизм своего положения. Но не может ещё вообразить, что английский флот будет стрелять по нему. Приказы, полученные им из Виши, кажутся ему совершенно бесполезными. Ему приказано защищаться! Но как? Его флот стоит на якорях. Его позиция у стенок пирса, высокий мол, холм Сантона справа и позади основной части эскадры делает затруднительным любой ответ по противнику. Его эскадра оказалась в ловушке узкого рейда Мерс-эль-Кебира, где любой манёвр затруднён. Более того, маневрировать пришлось бы под огнём англичан, чтобы попытаться вырваться, уйти в открытое море и развернуться в боевой порядок! Но это невозможно. Он взят в клещи. Коварство Соммервиля, спекулировавшего своим статусом «союзника», заменившего в самый последний момент его друга Уитворта, окончательно сбило его с толка.

– Англичане пришли не для того, чтобы просить нас примкнуть к ним, но чтобы завершить то, что немцы начали за несколько недель до этого. После нашей армии нужно было уничтожить флот.

– Но почему? Мы же были их союзниками?!

– Они не хотели, чтобы наш флот достался немцам.

– Смешно, очень смешно! Доказательство – наш флот был потоплен в Тулоне в 42, никому не хотелось, чтобы немецкий сапог топтал палубу одного из кораблей.

– Тогда почему же?

– На самом деле, это нетрудно понять.

Слабый голос, слегка дрожащий, раздаётся в глубине зала.

– Месье Друэ, вы ещё ничего не сказали!

На нём пенсне, как на старом профессоре начала века, бородка с проседью, редкие волосы тщательно уложены на черепе, но не могут его прикрыть, белая рубашка хочет казаться безупречной, но края манжет не блещут свежестью, старый потрескавшийся воротничок, маленький чёрный галстук.

И он продолжает с видом учёного, профессорским голосом.

– Чтобы понять подлинные причины Мерс-эль-Кебира, вам необходимо проникнуть в голову господина Черчилля, первого лорда Адмиралтейства, знаменитого потомка рода, который прославился в ходе веков, приумножая высокую славу Англии. И коли месье Черчилль начинает войну, то для того, чтобы её обязательно выиграть. Известен ли вам кто-нибудь, кто бы развязал войну, чтобы её проиграть? Политика, которую разрабатывает и осуществляет месье Черчилль, имеет ближайшей целью избежать вторжения в Англию. На следующем этапе он планирует одержать победу. Но он думает и о дальнесрочных послевоенных планах, которые должны вписываться в основные неизменные составляющие английской дипломатии во все времена. В Средиземном море всё ясно: Англия должна удержать своё морское владычество, чтобы гарантировать себе свободный проход в Индию. Для англичан Средиземноморье есть и должно остаться английским морем.