Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 17 страниц)

– К счастью, есть ещё наши дуэли в небе, лицом к лицу, где можно проявить хитрость, уйти, чтобы найти лучший угол атаки, заманить противника и неожиданно обрушиться на него, оказаться прямо перед ним и открыть огонь. Мне не раз приходилось колебаться до того, как сделать последний выстрел, так однажды ранним утром, когда я охотился у себя в Баварии, я увидел в прицеле замечательного оленя. Олень посмотрел в мою сторону, его уши задрожали, как если бы он что-то подозревал. Я погладил спусковой крючок, сделал вид, что нажимаю. Я только подумал «бум» и... не выстрелил.

– Вот и Франц поразил нас своим мистическим откровением! Ну, прямо святой Губерт.

– Не смейся. Мне показалось, что олень кивнул мне. Повернул к лесу и исчез во тьме, буквально растворился в листве. Я смотрел, как спокойно удалялся олень. Он ни в чём не сомневался. Он даже не знал, что смерть была совсем рядом. Никогда ещё не испытал такого счастья. Был просто счастлив. Я казался себе ангелом, богом, дарящим жизнь. Мне довелось вспомнить об этой истории в разгар боя, и у меня пропало желание стрелять в противника.

– Это не так просто или легко. Нас засунули в адскую машину, из которой только один выход, им может воспользоваться твой противник или ты. Он или мы. Если ты не собьёшь его, он расстреляет твоего друга.

– Я всегда стрелял. Поэтому-то у меня больше сотни побед, железный крест на шее, куча мелких кокард и красных звёзд на носу моего Folke... Для меня эти дуэли в какой-то мере были схожими с рисунками о Средневековье, которые отец дарил мне в рождественский вечер. Но придёт день, когда я не смогу нажать на гашетку моих пушек.

– Тогда тебя собьют.

– Знаю. Но надо же когда-нибудь покончить с этими гадостями.

– Война некрасива.

– И никогда не была красивой. Те, кто описывает её такой в своих книгах, никогда не переживали её.

– Читал книгу француза со странной фамилией? Отто сказал мне, что это девичье имя.

– Селин.

– Да. Она мне не понравилась.

– Почему? Он говорит правду. Правду.

– Но ему наплевать на всё, на ценности, создавшие его страну. Это довело его до измены. Мне такие люди не нравятся.

– Разве можно обвинять его в том, что он плюёт на всё, если вокруг нас одна грязь?

– Это вовсе не довод, чтобы добавлять ещё грязи. Если все возьмутся плевать, мир никогда не станет чище.

– Это слишком наивно думать, что однажды мир будет чище.

– Ты рассказал мне очень грустную историю. Я сейчас расскажу тебе ещё одну.

– Это случилось перед самой войной. Я был в тренировочном лагере в Кроссинзее. Был обнаружен французский туристический самолёт, летевший из Берлина, если не ошибаюсь, Simoun с мотором Renault. Он сначала облетел нас, потом приземлился на окраине тренировочного поля. Ты бы видел, какая поднялась паника! Мы побежали к самолёту. Для всех нас речь могла идти только о самолёте-шпионе, который с завидной дерзостью заявился прямо к нам.

Самолёт остановился. Все наши парни были взбешены. Кому-то захотелось разрушить самолёт, кому-то захватить пленных и расстрелять их на месте, кому-то сначала набить морду пленным, а потом расстрелять их. Короче, в наших бедных мозгах воцарилось коллективное агрессивное безумие.

– Ну да, тот ещё героизм – сорок против одного.

– На самом деле, были проблемы с мотором. Пилот спустился на землю, спокойно, даже вроде бы удивлённый нашим присутствием в этом месте, или слегка смущённый от того, что потревожил нас. Он даже показался слегка робким, но если бы я смог взглянуть ему в глаза, то убедился в том, что он весьма забавлялся, видя, какую мы устроили суматоху из-за него. Он оглядел нас всех. И мы вдруг смолкли, как будто по волшебству. Прибежал майор и заговорил с ним по-французски. Тот ответил ему по-немецки. Майор узнал, точнее, догадался, кто был перед ним.

– И кто же?

– Самый великий среди нас, но также и наш свидетель, сумевший найти слова, чтобы пересказать наши илиады и одиссеи.

– Последний принц! Ты никогда не рассказывал мне об этом. Он что рехнулся? Прогуливаться вот так по Германии? Само небо стало другим.

– Он прибыл из Берлина.

– После него, уже нет никого, с кем бы его сравнить. Само небо изменилось.

Майор позвонил в Берлин, чтобы получить инструкции. Сам Геринг приказал ему принять пилота со всеми почестями, которые ему полагались, а также починить его мотор. Он оставался у нас несколько часов. Ему заправили баки. Он улетел.

Затрещало радио. Уже очень поздно или очень рано. ВВС передаёт репортаж о каком-то городе в Нормандии, отвоёванном Союзниками. Слышны крики радости, фанфары, шум ликующей толпы, дающей волю своему торжеству. И вдруг удар, разлетаются осколки разбитого стакана. Кто-то запустил пивную бутылку, чтобы заставить аппарат заткнуться.

– Мы уже ничего не стоим. Подобно разбитым солдатам.

– Не знаю, ничего уже не знаю.

– Когда-то воины шли на поиски рая. Куда отправимся мы?

– От нас требуют самопожертвования. Но зачем? Жертва не есть самоуничтожение. Это добровольный вклад в то, что есть, в то, кем надеются стать, в ценности, созидающие Человека и с ним человечество, то самое человечество, которое выражает себя и свою цену тем, что создаёт Людей. Человечество не может развиваться, пожирая своих детей, подобно минотавру, который жил только благодаря жертвоприношениям.

– У нас во Фляйне в школьной библиотеке была толстая книга, которая рассказывала о знаменитых жертвоприношениях людей ацтеками. Их боги требовали крови людей, чтобы жить, процветать, существовать. Все эти рисунки приводили меня в ужас и буквально гипнотизировали. Иногда мне хотелось быть воином, приносящим священникам свой урожай пленников, чтобы удовлетворить их жажду крови. Иногда мне хотелось спасти их. Я влюбился в образ молодой красивой женщины, привязанной к жертвеннику. Она была брюнеткой. Её тщательно завитые локоны, прикрывавшие нагое тело, защищали невинность. Я мечтал лишь о том, чтобы подняться во времени и вырвать её из когтей палачей. С тех пор все приношения людей в жертву стали для меня одиозными. И всё же именно этим мы занимаемся, когда жертвуем этих бедных людей, эти семьи, этих побеждённых воинов, чтобы удовлетворить кровожадного параноика. Как же нас оболванили до такой степени? И ты ещё требуешь от меня самопожертвования? Но к чему? Чтобы замедлить наступление, которое уже никому не дано остановить? Чтобы отложить на потом время обновления, мгновение, когда солнце заставит, наконец, отступить мглу варварства, чтобы помешать свету ласкать наши цветы, чтобы они расцветали. Неужели тебе хочется, чтобы эти цветы продолжали увядать, неужели ты хочешь запретить им возрождаться с появлением зари?

Несколько пилотов поднимаются один за другим и в молчании покидают зал. Проходит четверть часа, полчаса, зал снова постепенно наполняют те, кто ушли рано утром, чтобы уже никогда не вернуться. Их мистическое присутствие ощущается повсюду, смешивается с запахом сигарет. Их лица трудно различить при слабом свете двух непогашенных торшеров, лица детей, мальчишек, которые слишком быстро выросли, их наказали за проступки, которые они не совершали, но обязаны были совершить. Их глаза печальны, потускнели, как у побитых детей, которые не жалуются, не обличают своих мучителей, не плачут просто потому, что не умеют плакать.

– Мы развратили Человечество своими бессмысленными идеологическими воплями во славу сверхчеловека, чтобы лучше замаскировать прегрешения своих пастырей – ничтожной форме гуманоидов, ненавидящих людей, заставляющих их возводить храмы, чтобы восславить свои неблаговидные делишки, совершать колдовские махинации, принимать жертвоприношения и навязывать свою власть. Они требовали от своих рабов возводить, камень за камнем, стены, крыши, хоры, колокольни. Их напыщенная риторика, прикрытая видимостью щедрости, имела целью лишь поменять местами причину и следствие. Эти верховные жрецы не поняли, что храмы создают не камни, но вера и сердца строителей. Эти карлики нуждаются в пирамидах, чтобы попытаться докарабкаться до самого Бога, Бога, которого им не встретить, поскольку их глаза не хотят видеть, их сердца не хотят открыться. Им трудно представить себе, что эти люди, которых они презирают, могут носить Бога в себе, что самый скромный человек может увидеть его во время молитвы, духовного созерцания. Тогда они принимаются сочинять разные красивые истории, несут нам свой вздор о правах человека, сотворённых из запретов. Этот псевдогуманизм представления не имеет о божественной сущности Человека. Он её игнорирует. Эти поклонники золотого тельца не хотят понять, что Бога можно увидеть только через Человека. И как они смогли бы Его увидеть? Им пришлось бы для этого отказаться от строительства своих пирамид, которые нужны им, чтобы удержать людей в рабстве и принести их в жертву своей гордыне.

В каждом Человеке есть Бог. Но Человек может быть только отражением Бога. Он не может хотеть быть Богом. Но все вместе мы можем создать гимн, который приблизит нас к этому божественному состоянию. Собрав вместе все отражения божественного, которые мы носим в себе, мы сможем найти себе место в Боге, в его храме, частью которого мы являемся, храме, имеющим солидный фундамент, рисующем свои каменные кружева на светлом горизонте равнины, неожиданно возникающей из волны хлебов, которые колышутся от шёпота песни ангелов, стремящихся исчезнуть на окраине неба.

До тех пор, пока наша цивилизация опиралась на признание Бога в Человеке, она знала настоящую ценность жертвенности, того, что наши братья, без различия рас и конфессий, отдают ради возможности самореализоваться. Наша атеистическая цивилизация коррумпировала само понятие жертвы. Она забыла о взгляде этой маленькой девочки, защищавшей свою куклу от огня наших пушек, ради того, чтобы смотреть Богу в глаза на равных, бросая ему вызов. Какое безумие!

Мы забыли о Человеке, довольствуясь восхвалением людей. Мы ограничили наше выражение нравственности коллективной моралью, когда каждый прячется за нравственным поведением другого, чтобы освободиться от неё. Отныне такая мораль служит всего лишь защитой для разоблачения происков того, другого, мы требуем от него, чтобы он взял на себя наши обязанности, чтобы мы могли беспрепятственно пользоваться тем, что считаем нашими правами. Мы требуем от другого, чтобы он не оскорблял нас, но нас вовсе не занимает, не оскорбляем ли мы его. Новая нравственность – это одностороннее движение. Она ставит общие ресурсы на службу частных эгоизмов. Она превратилась в облако дыма, которым пользуются, чтобы прикрыть общую безнравственность.

Так называемые благонамеренные ещё раз открыли принцип козла отпущения – эту форму цинизма, которая позволяет осуждать тех, кто им мешает, подобно театрализованному представлению, позволяющему закамуфлировать их преступления, хищения, казнокрадство, позволяющему узаконить их аморальность. Таким образом, коррумпированный коллектив отмывает свою развращённость, наказывая невиновных.

И где теперь эти камни храмов, эти части целого, воспевающего красоту и изящество, освящённого разумом? Люди превратились в бесформенные булыжники и утратили свою солидарность, они не способны более творить молитву из каменных кружев, бросая вызов песне ангелов на облачной заре. Храм скоро рухнет, нет необходимости разрушать его до основания. Камни рассыпались. Дополняя друг друга, различия составляли общую силу. Они стали причиной хрупкости Храма с того момента, как культ личности потребовал их полной идентичности.

Сегодня Храм, который наша цивилизация строила день за днём, – это сумма камней, к которой и пожелали нас привести. Наш Храм перестал быть гимном, мечтой, освящённой сладострастием, наша судьба – желаемой и осуществлённой.

– Они захотели создать модель нового человека. Они установили нормы, правила, законы, чтобы вылепить сверхчеловека и исключить тех, кто не отвечает этим критериям. Но они забыли, что мы все разные, что богатство человечества идёт от наших различий, а не от подобий, что каждый камень должен найти своё место в нашем Храме. Если бы мы были все одинаковы, мы смогли бы соорудить лишь громадные анонимные параллелепипеды. Каждый из нас призван сыграть свою роль. Каждый камень необходим для всех остальных камней. Если один из них дрогнет, всё здание от этого станет более хрупким. Даже замок свода и камень, отражающий улыбку ангела, могут сыграть свою роль, если все остальные камни будут на своём месте и будут участвовать в общем устремлении. Стараться сделать всех людей одноимёнными можно только при желании создать роботы, клоны, которые отправятся на бойню, не задавая себе лишних вопросов. Равенство требует различия. Настоящий эгалитаризм – это всего лишь батард утопий, которые развратили нашу цивилизацию.

– Почему?

– Потому что в урне все бюллетени равны. Они идентичны. Каждый из нас – носитель одинаковой порции власти. Это «демократическое» выражение равенства извратило наши свободы, наше право владеть нашими различиями, использовать их и развивать. «Другие» могут заставить того, кто требует признать своё отличие, отказаться от него. Эта такая демократизация Равенства, при которой те, кто получает, это не те, кто даёт, это наследие римского популизма, раздававшего хлеб и зрелища тем, кто считал себя ещё свободным гражданином, этот маскарад демагогии имел единственную цель – лишить прав тех, кто ими пользовался, в пользу тех, кто желает без труда и без ограничений наслаждаться привилегиями, замаскированными в права. Эта новая форма римского вырождения присвоила себе все права: право обкрадывать, грабить, убивать. Это «демократическое» понимание равенства сделало законными воровство, убийство, грабёж.

– То, что ты называешь «воровством», является на самом деле реституцией большинству несправедливо присвоенных благ меньшинством эксплуататоров. Нельзя рассматривать как воровство возврат к ситуации, которая преобладала на заре человечества, когда люди были равны, когда не существовало понятие частной собственности. Ты не можешь запретить желание исправить, устранить несправедливости, порождённые стремлением к апроприации. Ты не можешь противопоставить себя счастью народа.

– А откуда ты знаешь, чего желает народ? И что такое народ? Ты, разве, не народ? А я? Почему же я не могу быть другим? Почему ты не хочешь, чтобы я был богаче тебя? Я что-нибудь потеряю, если твои дети окажутся более талантливыми, чем мои, или твоя жена более красивой, чем моя? Пойдёшь ли ты убивать моего отца, чтобы мы навсегда остались равными? Я не хочу такого понимания равенства, которое так дорого нашим социалистическим и националистическим руководителям. Я не переношу систему, которая под предлогом равенства лишает меня всего того, что принадлежит мне. Я не принимаю систему, которая возводит кражу в доктрину.

– Написано: «Собственность – это кража».

– Руссо был не прав, написав это. Собственность – это желание осуществлять ответственность от имени коллектива. Это осуществление обязанности делать, строить, создавать, растить, сажать, потом собирать урожай. Руссо видел поля только в момент сбора урожая, он видел фруктовые деревья только в пору, когда они склонялись под тяжестью яблок, груш или вишен, он видел виноградники только осенью, когда солнце золотит тонкие кружева, создаваемые листьями, среди которых прячутся тяжёлые фиолетовые грозди, чью сочность можно уже оценить. Собственность – это результат труда в течение месяцев, лет, поколений. Осуществление этой обязанности делает законным право собственности.

Настоящее милосердие – взять человека за руку, проводить на его место, чтобы он мог сыграть свою партию в великом оркестре человечества. Настоящее милосердие – воспротивиться исключению другого, уважая в нём его собственное, то, что делает его отличным, то есть равным. Милосердие – чтить Бога, сотворяя себя таким, каким нас видят остальные люди. Милосердие – привнести цемент, который свяжет нас, позволит нашему Храму противостоять натиску человеческого эгоизма. Быть милосердным требует личного участия, это не то облегчение, которое делалось в Средневековье, когда можно было купить свою часть рая, когда можно было выкупить свои ошибки за определённую мзду кюре деревни. Милосердие не измеряется в унциях золота, оно не делегируется, оно не распевается на утренних и вечерних службах, у него нет первосвященников, имамов или пифий, этих святош, сделавших из милосердия увядшую грушу, которую передают другому, чтобы избавиться от необходимости предоставить ему возможность быть отражением Бога.

Мы утратили своё наследие. У нас не осталось ничего, кроме возможности умереть ни за что. Мы даже не можем пожертвовать собой. Нам остается только исчезнуть, надеясь, что о нас забудут.

Мы не смогли предохранить тонкую гармонию, в которой должна была существовать наша цивилизация. Мы вернулись к временам варварства примитивных племён, когда единство группы выковывалось вокруг тотема и гарантировало своё существование, используя разного рода табу, агрессии, которые подрывали это существование. Что сказали бы Гете или Шиллер, эти просвещённые умы, открывшие путь в современное общество, если бы увидели, как мы пресмыкаемся перед шляпой Гесслера, чтобы не быть побитыми камнями, причём не наемниками, но трусливой толпой, из которой никогда не вышел бы никакой Гийом Тель, чтобы поразить тиранов? Эти великие умы заложили основы общества, которое уважает жизнь человека, ценит культуру, негодует по поводу расправ с инакомыслящими. А сегодня они обнаружили бы общество, которое больше не умеет распознать Человека, которое игнорирует моральные авторитеты, созидающие общественные структуры, защищающие личность от произвола Власти. Разрушение наших исторических ориентиров, нашего наследия и наших христианских ценностей – этих плотин, защищавших от хаоса эгоистичных интересов и слепых страстей, открыло дверь для худшей из возможных тираний.

– Ты и впрямь веришь, что нам остаётся только исчезнуть?

– Да.

– Я думаю о своей матери.

– А она знает, чем ты занимаешься?

– Она надеется лишь на одно – чтобы я вернулся живой. Её не заботит, чем я занимался во время этой проклятой войны. Она хочет продлить своё существование через мою жизнь. Что до меня, я не создал жизнь, я её разрушил. Что я мог бы сказать матери?

– Мать родила тебя. Твоё искупление придёт от матери. Ты должен увидеть её, чтобы сказать ей об этом.

– И заставить её опять плакать? Нет, мы и так заставили плакать многих людей. Не будем же заставлять плакать и наших близких.

– Довольно-таки подло то, что ты сказал сейчас!

– В положении, в котором мы находимся, какая разница, в какой степени мы сволочи!

– У меня нет впечатления, что, исполняя приказы, я был подлецом.

– Те французы, которые повиновались полученным приказам, предали свою страну. Те, кто ослушался этих приказов, спасут свою страну. Какие же приказы мы должны исполнять, и каким приказам не следует повиноваться? Каким командирам мы должны подчиняться, а каких презирать? Как поступать нам, ставшим солдатами в силу обстоятельств? Продолжать расстреливать маленьких девочек, играющих с куклами на обочинах дороги?

– В начале войны тебя расстреляли бы за такие речи.

– В начале войны я им верил. Ты тоже верил нашему Рейху. Все мы верили Рейху. Ну а затем реальность понемногу открывала нам глаза. Я знаю теперь, что мы проиграли всё: и войну, и, особенно, наши души.

Раздался звонок. Короткие приказы.

– Неизвестный аппарат входит в нашу зону наблюдения с севера.

– Нет никаких плановых полётов, самолёт вражеский.

– Он один?

– Да, пока единственный.

– Перемещается в направлении строго на юг или юго-восток.

– Скорость?

– Большая. Это, очевидно, Lightning. Только они могут лететь с такой скоростью.

– Он один?

– Да.

– Сегодня утром не было бомбардировок?

– Нет, но разведывательные полёты с утра были с Корсики.

– С какой базы?

– Последнего принца.

– А, понял.

– Он слишком стар, чтобы летать.

Последовала большая пауза.

– Если это он, то, что он делает?

– Нельзя его сбивать. Говорят, что он не вооружён.

– Ну да, ты мне уже говорил об этом. Это американская пропаганда, я не верю в это.

– Это ты не смог выстрелить в самку оленя в лесах своей Баварии, это тебя так взволновала мысль о возможности встретиться взглядом с оленем, которому в конце концов ты сохранил жизнь, как же ты сможешь сбить его и оставить гореть в обломках его самолёта? В дыму, который поднимется к небу, возможно будут и остатки книги, которую мы не сможем никогда прочесть, поскольку ты её уничтожил. Так что будешь делать?

– Не раздражай меня своими дурацкими вопросами!

– Приказ на перехват ещё не получен.

Телефон снова зловеще затрещал.

– Один РЗ8 действительно облетел на малой высоте сектор Амберьё час тому назад.

– РЗ8 на малой высоте! Невозможно!

– Информацию подтверждаем. Самолёт летел с востока.

– Через Швейцарию? Хватит пить шнапс!

– У нас уже давно нет шнапса.

– Информацию подтверждаем.

– Правда? Ждём подтверждение.

– Что это всё значит?

– Возможно, самолёт, сбившийся с пути.

– Невозможно, все пилоты Р38 весьма опытные.

– Радарам трудно сопровождать самолёты этого типа. Антенны очень медленно покрывают горизонт на все 360 градусов, им не угнаться за эхо-сигналом, он ведь будет перемещаться со скоростью, превышающей 750 км в час, если ему придёт в голову лететь на уровне верхушек деревьев.

– Американцы не летают так низко. Это не американец.

– Ну, тогда это он.

– Он продолжает лететь в направлении юг – юго-восток, кажется, что он отлично знает, куда летит.

Долгая, бесконечная пауза, напряжённая и тяжёлая.

– Мне уже осточертели эти никому не нужные полёты. Война проиграна. Я хочу вернуться домой.

– Ты не сможешь это сделать, Шейдт, и ты это хорошо знаешь. Ты не спасёшься на своём такси. Тебя собьют, не успев объяснить почему. Мы уже мертвы, Шейдт. Просто наши часы отстают, это забвение, очередное задание или следующее это подтвердят.

И снова звонок.

– Группа бомбардировщиков приближается с юго-запада.

– Все взлётные полосы защищены.

– Приказываю немедленный взлёт. Перехват РЗ8.

– Ведущий?

– Шейдт.

Имя падает, как гильотина.

– Оставайся Ганс, ты самый молодой.

– Молодой для чего?

– Чтобы восстановить Германию потом, после войны.

– Ты ещё веришь в Германию?

– Я полечу. Франц, оставайся, поживи за нас.

– Ты не имеешь права.

– Мне наплевать. С меня достаточно, я уже сказал тебе об этом. Мне надоело указывать другим, что им предстоит полёт, видеть, как все вы улетаете один за другим, знать, что каждый раз будет один, два или три, кто не вернется, быть обязанным писать, писать матери, которая будет рыдать, невесте, которой наплевать и которая уже готова отдаться, а если ещё не отдалась, то завтра сделает это с американскими солдатами. Мне всё противно, всё отвратительно. Потом, когда мой каркас будет дымиться где-нибудь в Провансе, никто уже не будет указывать мне, что я должен делать. И наступит, наконец, покой!

– Пошли. По крайней мере, спасём наши такси от бомбардировок.

– Запуск моторов в 11‑23 для меня, 11‑24 для Шейдта. Мой позывной Вотан. Вылет в 11‑27, крыло в крыло. Потолок 10000 футов, потом поднимаемся до 25000 футов. Возможно, что будем засечены их радарами, но два самолёта не очень-то их возбудят. Направление юг – юго-восток, чтобы перехватить его на обратном пути к Корсике. Направление обратно – 342. Сейчас точно 11‑14 и 30 секунд... раз... два... три. 11‑15 ноль секунд.

Они быстро натягивают толстые пуловеры из белой шерсти на жилет из овечьей кожи, меховые сапоги. Шёлковый платок вокруг шеи, последний символ уходящей кавалерии... Сверху вывернутая кожаная куртка, её воротник закрывает затылок и низ лица. Тщательно заряжают свои Luger, вешают их на шею на небольшом ремешке. Карманы пусты, в них не должно быть ничего, что могло бы идентифицировать их эскадрилью, что содержало бы указания на то, что штаб посчитал жизненно важным. Они не берут ничего, кроме их регистрационного жетона.

Звонок телефона сменяется прерывистым бип-бип, чьи-то слова были поспешно прерваны.

Механики бегут к разрушенной взлётной полосе, приходится засыпать воронки после каждой бомбардировки, чтобы позволить выжившим пилотам продолжить выполнение их полётов, смысл и цели которых становились всё более непонятными. Но они должны продолжать сражаться, так принято, да и другого выхода нет, есть лишь один выход – бой, который всё больше похож на самоубийство, опьянение от коллективного самоубийства, еретическое удовольствие от ныряния в сумерки богов, исчезнувших при поиске того самого рая, о котором говорится в их мемуарах, к которому только у них был доступ.

Бессмысленный поиск абсурдной мечты о встрече героев, отказавшихся от своих человеческих чувств, чтобы найти золотое кольцо своей юности, потерянное из-за несбыточных желаний в водах Рейна.

– Gluck auf!

– Gluck auf!

Два силуэта бегут по дорожке. Мирное убежище офицерской столовой снова остаётся где-то сзади. Двигатели работают на малых оборотах. Несколько мгновений спустя обе хищные птицы фыркают, покидают пошатываясь свои места на обочине взлётной полосы, затем без колебаний, одна за другой, выбираются на неё. Точность этого балета, сыгранного сотни раз, не оставляет места для какой-либо импровизации. Рука поднята к небу, громовой шум. Хвосты аппаратов приподымаются. Оба Focke‑Wulfe катятся по полосе, неловко подпрыгивая, подобно двум перегруженным старым автомобилям, трясущимся на разбитой дороге в нормандском Оже, скрипя всеми своими металлическими частями. Они взлетают с неописуемой грациозностью и устремляются в небо, чтобы сеять там смерть и опустошение. Идеально синхронизированные шасси укрываются в чреве самолётов, которые несутся, как смерч, над чёрной линией кипарисов, маскирующих полосу. Затем разворачиваются и проносятся, едва не касаясь крыши старого провансальского здания на обочине их временного аэродрома.

– Курс 6 часов.

Неразлучные со своими гигантскими пропеллерами оба аппарата весело карабкаются в небо над облаками, стремясь отыскать бесконечность пропавшего мира.

Нет ничего, кроме пустоты неба: светлого, без единого облачка, чистого, сверкающего прозрачным светом, ткущего просвечивающий занавес, чей свет обволакивает существ в плоти, осмеливающихся забраться в эти места. Ворчание моторов уже не похоже на тот оглушительный шум, который сотрясает слух нелётного состава. Наконец, он растворяется в окружающей их ватной тишине и становится неясным и солидным звуком, чье обманчивое жужжание могло бы в конце концов победить их бдительность. Этот неопределённый звук издают вагонные тележки поезда, который доставит его в Кенигсберг, на побережье его дорогой Балтики. Море укачивает его, навевает сон, погружая в светлую меланхолию. Это и механический шум метронома, который сопровождал его занятия на фортепиано, это и звук старых часов, в которых прятался его рыжий кот, только эти шумы-воспоминания могут ещё привязать его к земле. Тишина царит всюду, опьяняет, экзальтирует, отделяя человека от льстивых змей, ползающих по земле, измученной тысячелетиями бесчестия.

Время течёт долго, очень долго, бесконечно долго, хотя они в полёте всего несколько минут, у них возникает ощущение сна с открытыми глазами.

Взгляд налево. Длинный прозрачный кокпит его товарища на месте, там, где он всегда был в течение этих четырёх лет войны. Уменьшенные крылья, мощный мотор звёздочкой, вытянутый нос, серо-зелёная спина, жёлтое брюхо, большие чёрные кресты, подчёркнутые белым, сопровождают его снова в этом полёте. Последним? Кто знает? Кто может знать и, тем более, кто смог бы сказать ему об этом?

– Но что он делает так низко?

– Уверен, что это именно он.

– Думаешь?

– Инстинкт, старина, хотя всё довольно-таки странно складывается с начала этого задания. Я тоже встречал его во время войны в Испании.

– Послушай, но это невозможно, ведь он воевал на стороне республиканцев.

– Я был сбит красными во время войны в Испании, я уже рассказывал тебе, каким чудом я выпутался из этой ситуации. Только на следующее утро я узнал, что именно он спас мне жизнь. Франкистский капитан ранее встречал его в испанской Сахаре.

– Это он рисковал своей шкурой, играя в русскую рулетку, чтобы спасти тебя?

– Да, это он. Он под нами. Он не видел нас. Что будем делать?

– Если это он, мы не будем сбивать его, это исключено.

– Как в этом убедиться?

– Ты мне сказал, что он говорил по-немецки?

– Да.

– Я спущусь и подключусь к коротким волнам. Если я снова буду в пределах видимости, я покачаю крыльями. ОК?

– Принято. Я остаюсь сверху на тот случай, если возникнет какая-нибудь проблема.

Focke‑Wulf начинает плавно снижаться, разворачивается влево, затем резко пикирует, чтобы оказаться в хвосте быстро летящего Lightning. Тот резко уходит. Впрочем, эффект неожиданности длился недолго. Focke‑Wulf не может преследовать его. Противник слишком быстр, силён, подготовлен.

– Я теряю его. Ответь.

– Принято. Это был он?

– Не знаю. Не смог прицепиться к нему. Ты же видел его манёвр.

– Да. Очень сильный. Если это не он, то, по крайней мере, хороший пилот. Он мог бы пройти за тобой и сделать тебя, как кролика. Но он не сделал это. Почему?

– Не забывай, что если это он, то, как говорят, он не вооружён.

– Я скоро смогу всё выяснить.

Второй Focke‑Wulf закладывает, в свою очередь, длинный поворот вправо, чтобы оказаться со стороны юга прямо против Lightning. И он атакует Lightning. Тот берёт, раскачиваясь, влево и тут же вправо, чтобы в конце концов вернуться направо сверху и очутиться в самоубийственном противостоянии. Несколько сумасшедших мгновений, нереальные доли секунды, столкновение кажется неизбежным. Ни тот, ни другой не сворачивают ни на шаг, что-то вроде русской рулетки, в которой есть только проигравшие. В последний момент немец бросается в свечу, затем следует бочка. Гораздо раньше, чем Lightning оказался вне его досягаемости, немец виснет у него на хвосте, а его напарник оказывается сбоку. Им остаётся только нажать на гашетку своих пушек.

Ничего.

Капельки масла разливаются теперь по кокпиту второго Focke‑Wulf, тот пристраивается за своим ведущим, пройдя на спине под брюхом Lightning. Последовала воздушная акробатика на скорости 700 км в час. Иммельман, за ним бочка. Lightning предпринимает легкомысленную свечу, сочетая её с первым разворотом, затем резко прерывает его, выходя из схватки.

Фронтальный проход ракурсом три четверти справа налево. Теперь Lightning начинает подъём, используя мощь своих двух моторов. Короткий разворот, и вот он позади обоих Focke‑Wulf, которые не могут сразу уйти. Теперь уже пилоту Lightning достаточно нажать на гашетку своих пушек.