Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 17 страниц)

– Завтра твоя очередь работать?

– Нет, кажется, Видаля.

– Отлично. Не заскочить ли нам в «Гапачао»?

– Дай мне сначала принять душ.

– Теплой воды уже нет. Поверь, крепкий запах покорителя туч весьма впечатляет тулузских дам.

– Невоспитанные повесы! – взрывается 120-килограммовая хозяйка заведения, чьи груди рвутся на свободу из откровенного декольте её слишком зауженного в талии платья. – Месье Марсель, в Вашей комнате есть теплая вода. Всё, как всегда, приготовлено для воспитанных людей, впрочем, не всё к ним относится. Месье Марсель, Вам лучше пойти отдохнуть после такого трудного дня. И не слушайте этих бездельников, они думают лишь о безобразиях.

Жан наклоняется к Антуану и шепчет ему на ухо:

– Уверен, она неравнодушна к нему.

– Шутишь!

В этот раз они вернулись к четырём утра навеселе: в их кабриолете было несколько тулузанок, не очень пристойных и скорее раздетых, чем одетых.

Внезапно Антуан просыпается. Духота по-прежнему удушающая. Он бредёт к душу – помятому тазу, с трудом сохраняющему равновесие на крыше. Дергает за верёвку из козьей шерсти, подставляет лицо тепловатой воде, напоминающей ему о том, что он уже не в Тулузе. Возвращается и вытягивается на тростниковой циновке, служащей ему постелью, безуспешно ловит сон.

Куда они запропастились? Что с ними? В какой зоне их искать? За штурвалом был Марсель. Ему следовало повернуть на восток после Буждура и взять курс на Бир Анзаран.

Заснуть, надо заснуть.

– Патрон! Пора вставать.

Старый сахрави легонько трясёт его за плечо.

– Там тебя ждёт хороший чай, его принёс мозабит, мусульманин. Он сказал, что ты сумеешь, наверное, направить своего орла точно по следам своего брата.

– Больше ничего не сказал?

– Сказал, что Аллах не оставит тебя.

– И ничего больше?

– Сказал, что тебе стоило бы обратить взор к Себет Агзумалю в предгорьях Эль-Фула. Руми Песнель уже подготовил самолёт.

Сахрави подаёт ему кипящую бурду. Постепенно уходит ночь с её кошмарами. Мрачные тени, выступавшие из сумерек, уже не кажутся зловещими. Звёзды покидают небосвод. На востоке прорезалась голубая полоска.

Преклонив колени и обратив лицо к востоку, сахрави бормочет свою первую молитву, предварительно совершив омовение влажным песком. Он молится, то раскрывая небу свои длани, как бы делая приношение, то опустив глаза долу, то замерев, надолго распростершись на земле. Затем, подобрав полы своего бурнуса, смотрит на северо-восток, как будто тщится разглядеть за всполохами приближающегося рассвета неведомые знаки, способные привести к обломкам потерянного самолёта. Глухой шум боевого барабана туарегов разрывает тишину. Ему вкрадчиво вторит арабская флейта. Завыла собака, разбудив верблюда, который принимается жалостливо кричать. Резко, подобно африканской борзой, учуявшей ещё свежий след газели, сахрави поднимается и направляется к ангару станции воздушной почты, который постепенно выступает из тени уходящей ночи.

Из ангара уже вывели Laté.

Вокруг самолёта суетился Песнель, светловолосый гигант с неизменно багровой кожей, бывший механик торгового флота, которого жизненные обстоятельства занесли в Порт-Джуби. Небрежный, промасленный комбинезон не в силах скрыть его дородность, перед которой оказались бессильными самые жестокие испытания Сахарой, он окончательно свыкся с тёмно-коричневым платком – шешем, который дополнил парой шофёрских очков – память об автогонках, которые ему якобы доводилось выигрывать в той, другой жизни.

Умение придать себе грозный вид он унаследовал от своей бабушки, жившей в одиночестве где-то в болотах Сьювиля, в деревушке, затерявшейся в нормандских туманах Котантена. Вид этот создал ему твёрдую репутацию знахаря-марабу, а немного ворчливая доброжелательность делала похожим на добродушный вулкан. Многие прибегали к его талантам механика – мастера на все руки, сломался ли генератор, отказывалась ли сразу заводиться машина коменданта форта. И, наконец, все ценили его талант чудотворца.

Ангары, которые обслуживал этот викинг, явившийся из глубин адовых, никогда не закрывались. Впрочем, кто бы осмелился поживиться здесь! Страх вызвать гнев большого белого марабу был сильнее.

– Что нового?

– Депеша из Монтодрана. Им ничего не известно. Они сообщают, что сегодня утром из Тулузы вылетел самолёт со спасателями. Похоже на то, что Марсель попал в большую переделку. Они запрещают Вам вылетать одному. Следует дождаться вспомогательного экипажа, вместе отправитесь искать Марселя.

– Вы подготовили мне Laté AFAT?

– Всю ночь провозился. Швейцарское старье! Полетите со стариком?

– Да.

– Отлично. Старая сахарская лиса учует их следы раньше, чем они появятся. В какой стороне будете искать?

– Мозабит говорил о Себет Агзумале. Полковник предложил искать в Эль-Хайле. Поди разберись!

– Прислушайтесь к мозабиту. У этого парня уши повсюду. Впрочем, к мнению полковника тоже надо отнестись серьёзно. Вчера вечером он приходил вовсе не для того, чтобы лишний раз проиграть Вам, на самом деле, он хотел посекретничать с Вами. Чувствует себя обязанным после того, как Вы разыскали их пилота. В любом случае, обе информации вовсе не противоречат друг другу. Ведь Себет Агзумаль расположен в сотне километров на юг от Эль-Хайлы. Посмотрите там, но не забывайте об Асси Эль-Эккере, там есть источник. Ваши баки полны. Два запасных бака, финики, двести литров воды, всё для автономного полёта больше двух тысяч километров. Продержитесь, не голодая, шесть дней.

Гигант делает широкий жест.

– Фисса, Региба, сын Региба. Баран ждёт тебя, отпразднуем успех.

– Слова французского марабу ласкают слух, но лишь всемилостивый Аллах изрекает истину.

Песочный ветер, вроде бы стихший к концу ночи, вновь принимается заигрывать с дюнами, вырывая кустарники из твердого песка, по которому пробегали тропы. Мачта с ветроупорной лампой, установленная в нескольких сотнях метров и едва видимая сквозь тёмные небесные покрова, служила маяком.

Песнель берётся за большой деревянный винт. Подняв палец, Антуан подает ему знак. Раз, два. Рёв мотора перекрывает гул моря. Мотор нехотя набирает обороты, хрупкая машина начинает медленно продвигаться, вздрагивая от тряски. Но вот более сильный толчок перекрывает все остальные. Песнель занимает место сбоку, упирается широко расставленными ногами и принимается подталкивать сбоку фюзеляж, чтобы сориентировать самолёт навстречу ветру. Мотор стреляет очередями. Снопы сверкающих искр вылетают из сопла и освещают своими сверкающими параболами окружающую предрассветную мглу. Кажется, что распахнулись врата ада, дабы выплюнуть боевого коня. Самолёт дрожит, встаёт на дыбы, весь вибрирует. Перебои при включении мотора на полный газ сотрясают все переборки железного коня. Чудовищные, словно под натиском торнадо, сотрясения мотора заставляют дрожать щитки-закрылки.

Птица фыркает последний раз, задирает клюв. Расправив крылья, плавно скользит по земле, её движения всё более свободны, наконец, она выпрямляется, чтобы удобней было погрузиться в безмерное пространство курсом на красную планету.

Вскоре Тарфайя превращается в небольшое нагромождение кубиков, граница города обозначена тонкой линией зелени. Антуан быстро покидает бесплодную землю, на которой несколько умирающих пальм стараются спастись от прилива песков, а те душат их из года в год. Жалкая картина, типичная для многих сахарских оазисов, пожираемых дюнами.

Разрушенная ограда бывшего дуара, покинутого после прибытия испанцев, проплывает под его крыльями. Белое пятно могилы марабу, стерегущего эти места, исчезает в свою очередь. Самолёт вот-вот растворится в воздухе. Возврата нет, за ним торчит конусообразный холм, на вершине которого веками буйствуют пески. Он наполняет воздухом свои легкие.

В бледных красках рассвета особенно ослепительна белизна неподвижных пейзажей, их прорезают скалистые коридоры, бегущие вслед за его машиной, они напоминают ему снежные пейзажи Юры. Впрочем, сегодня под ним не страна зелёных долин, а обширная территория, по которой медленно передвигаются караваны кочевников. Отсюда, с неба, песчаные или земляные дороги образуют единую сетку, схожую с общей судьбой всех людей, живут ли они на плодородных или бесплодных землях. Песочные пейзажи в чем-то схожи с заснеженными пространствами.

День приходит как-то сразу. Хозяин сахарских безлюдий выскакивает одним прыжком из оставленного когда-то открытым слухового окна каменной крепости, которая загромождает горизонт, а затем занимает своё законное место в зените и уже оттуда сокрушает всё вокруг. Большие молочные полосы, пронизывающие голубой экран неба, предвещают тропическую жару, истребляющую всё живое. От перегретой земли поднимаются огненные языки пыли. Песчаный туман расползается, закрывая горизонт, но оставляя всё же почти видимым плоский курган правильной формы. За ним открывается почти цилиндрическая громадина вулканической породы, окружённая синими пилястрами, напоминающими водостоки и башни на ажурных гребнях.

Но вот вступают в свои права дюны. Солнечные лучи выжигают в позолоченном песке гигантские полосы теней. Но стоит Антуану приблизиться к ним, как они тают. Розоватые облака аккуратно покоятся на поверхности земли, образуя архипелаг светлых полукругов с их элегантными линиями, которые переходят с гребня на гребень, поддерживая друг друга, создавая непреодолимый барьер. Тени, обрамляющие гребни, отступают, тают с каждой минутой, по мере быстрого восхождения солнца к зениту. Под крылом самолёта неспокойные массивы сахарской пустыни с её обширными и высокими дюнами, они настолько тесно переплетаются, что нет никакой возможности выбрать какой-нибудь ориентир, обнаружить след, в конце концов, выбраться оттуда. Но постепенно эти массивы растворяются, дробятся, смешиваясь с осколками горных пород на скалистом берегу, на чьи бухточки наступают дюны, наполняющие широкую долину белым песком. За барашками песчаных волн следуют мрачная симфония чёрных скал, монотонные языки усеянных камнями оврагов, холмов, провалившихся в немыслимые глубины, откуда выступают отроги в базальтовой оправе. Иногда дно оврагов живописно раскрашено зелёными пятнами малорослых оливковых дичков. Из щелей в скалах пробиваются пожелтевшие тщедушные пучки травы. Громадное скалистое плато незаметно поднимается, проходя по линии песков на южном горизонте, выплескиваясь прибоем у подножия высоких прибрежных скал, своего рода каменных островов, потерянных в океане каменных развалин.

В бесконечную даль простирается хамада – высокое скалистое плато в пустыне, мир минералов, который беспрепятственно добирается чередой осыпей до ближних предгорий. Голубоватые стопы его грандиозного купола купаются в море белых песков. Сотня километров безводной пустыни, замкнутое обширное и безлюдное пространство, унылое чередование сумрачных горных гряд, по склонам которых сбегают невидимыми тропами потоки тончайшего песка, добираясь до чёрного галечника пляжей, где ежесекундно меняющее под солнцем свой облик озеро кажется Антуану дрожащим миражом, который убегает от него вдаль, пока не превращается в одно сверкающее покрывало. Иллюзорные воды посылают ему деформированный образ отвесной скалы, плавающей над землёй, её верхушка вздымается всё выше к геенне огненной, из зияющих расщелин которой вырывается белый дым.

Жаркий саван обволакивает землю. Открывается отвесный и неровный склон песчаного плато, типичного для Северной Сахары, во многих местах оно опрокидывается в бесчисленные провалы, поверхность его расписана множеством неизгладимых трещин, ведущих до самых вершин. Своего рода каменные башни прикрывают верхнюю часть его стен, а его навевающее тоску подножье представляет собой нагромождение камней. Там же жгучее полуденное золото подчеркивает строгие очертания сине-зеленоватых зарослей древовидного калотрописа, перекрывающих трещины, хранящих память о музыке подземных вод. Между плато и каменистой сахарской пустыней тянулось вади – русло пересыхающей реки, незаметное под овалами небольших дюн и извивающееся подобно гигантской змее, свернувшейся в клубок у входа в залив. В глубине ущелий неприметные кустарники маркубы, местных злаков и шира из розмариновых.

– Жайра! – кричит ему сахрави.

Антуан отбрасывает рычаг управления двигателем, маневрирует педалью ножного управления и рычагом руля глубины, стараясь подойти к руслу с юго-запада. Аппарат описывает широкую петлю и одновременно быстро поднимается больше, чем на три тысячи футов. Осторожность заставляла его совершить первый круг над мрачным пространством выжженного русла реки.

– Возвращайся, руми, пройди пониже в сторону восхода. С нами Аллах.

...Глаза Антуана воспалились от усталости, он не различает буквально ничего из того, что неожиданно возбудило интерес его проводника.

Самолёт спускается до двух тысяч футов, до тысячи, до пятисот, почти до двадцати над вершиной плато, затем пикирует через узкий каньон к руслу реки, солнце остаётся за ним, то есть светит в глаза стрелкам, которые могли бы спрятаться за некоторыми скалами или складками местности. Выход из каньона открывается на необычную опушку каменного леса, где шпили скал отражаются в цепочке гельтов – водоемов в скалах, окружённых тростником. У подножия ледника, примыкающего к гряде скал, темнеет какая-то масса. Подобно игрушке, заброшенной капризным ребёнком, на земле дымится остов самолёта. По обеим сторонам израненного корпуса печально смотрятся на песке фрагменты разорванных крыльев альбатроса. Самолёт как будто ждал, что хозяин вернётся и оживит его.

Наступает момент посадки. Антуан поворачивает к западу, возвращается на юго-восток, проходит в каком-то десятке метров над руслом реки.

– Подальше к югу. Позади карликовых акаций почва надёжней.

Жёсткий контакт с землёй. Самолёт катится, его трясёт, ещё один подскок и, наконец, он останавливается, задрав нос к небу. Немного грубовато для посадки, но, как говорится, «any landing is a good landing» – «любая посадка – хорошая посадка!»

Есть что вспомнить!

Они выпрыгивают из самолёта и быстро направляются к раненому Laté.

Безлюдно. Тишина. Тишина, холодящая кровь. Тишина, которую бессилен нарушить шорох песка, струящегося по склонам дюн.

Самолёт лежит на боку, опираясь на мотор. Его шасси повреждено, состояние хвостового оперения, разбитые в клочья крылья – всё свидетельствует о том, что аппарату крепко досталось в момент вынужденной посадки, следствие, по всей видимости, какой-то технической неисправности.

Но почему же фюзеляж обуглен? Загорелся при ударе о землю? Почему экипаж покинул самолёт? Куда исчезли почтовые мешки? Что же произошло?

На каменистой почве не различить следов. Перед ним тянутся разорванные вершины. Ещё дальше на юго-запад возникает подобный кинжалу пик, острое каменное лезвие, вокруг него нимбом жаркий луч света, пламенеющий над фиолетовой и сиреневой землёй. Им подаёт знак пламя скал, застывшее на бегу к победе над невозможным. Вершины л’Асси и Эккер не видны, лишь несколько стрел, затуманенных упрямым ветром песков.

Где они?

Антуан поднимается вверх по руслу, тщательно обследуя всю местность вокруг фюзеляжа Laté. В это же время старый сахрави исчезает за небольшими земляными холмами, которые выделяются на ровной поверхности, похожей на грязный пляж из камней и песка, по которому проще передвигаться. Между валунами из голубого песчаника торчат редкие пучки маркубы.

– Направо следы: десятка два верблюдов паслись здесь вчера.

В ста метрах от них, спрятавшись за складкой местности, видны почти высохшие талии, чьи низкие ножки заметно посечены.

– Взгляни на этот пучок шерсти, он толстый и плотный. Это шерсть верблюдов туарегов из Хайды. Стебли скорее раздроблены, чем срезаны. Это тоже признак этих верблюдов.

– Чьи верблюды?

– Людей из племён Таиток, Кель Рела и Аит Лохан.

– У них была поклажа?

– Очень мало. Мужчины шли воевать.

Последнее слово за помётом.

– Животные не пили два или три дня. Сейчас они уже далеко.

Солнце на три четверти горизонта освещает маленькую впадину, обнаруживая то, что могло бы остаться незамеченным.

– Что это за маленький белый пучок?

На одной из колючек высокого стебля талии, растущей немного в стороне, несколько волосков ивуарского пуха.

Старик берёт волоски, нюхает, подносит ко рту, несколько мгновений жуёт.

– Здесь был и большой белый мегари – боевой верблюд. Только Бу Хреирба, горбатый вождь племени Кель Рела, берёт с собой белого мегари, когда отправляется на войну. Именно в Себет Агзумале находятся пастбища людей из Кель Рела. Место это проклято. Там живут злые духи – дженуны. Посмотрю, что там, на дюнах.

Небольшие дюны, казалось, подпирали одна другую на окраине высохшего русла, образуя вместе с окружающими песками и камнями границу в виде золотистых подковок. Ветер и жара объединились, чтобы срывать с вершин тонкие золотые кометы, которые неумолимое солнце освещало по-разному, в зависимости от своего положения над горизонтом. Еле заметные признаки говорили о том, что ещё вчера гармонию песчаного потока основательно нарушил бег копыт.

– Ветер не стёр следы. Они пошли к Агзумалю.

У пространства перед самолётом лёгкий наклон к середине русла.

– Мы приземлились под холмом, если удастся подтащить Laté к его вершине, сможем использовать склон, чтобы взлететь.

И вот они принимаются приводить в порядок импровизированную взлётную полосу, очищать её от каменных глыб, которые могли бы перекрыть им путь, опрокинуть самолёт. Антуана встревожила длинная борозда. Самолёту придётся преодолеть её прыжком, затем взлететь.

Сахрави убирает два больших камня перед колёсами, которые удерживают самолёт, потом и сам забирается в него. Антуан запускает мотор. Была ни была!

Самолёт катится. Постепенно набирает скорость. Преодолевает небольшой склон. Приближается борозда. Прыжок! Кажется, им повезло. Но неожиданно перед Антуаном возникают очертания рукава высохшего русла, который он не заметил раньше. Самолёт упирается, колёса, перескочив с твёрдого грунта, наполовину вязнут в мягком песке. Всё! Приходится браться за лопаты, копать, отбрасывать песок, подкладывать железные листы под колёса. Придётся перезапустить мотор, вернуться назад и, наконец, снова стартовать.

Самолёт старается вырваться из объятий земли, дрожит от натуги и, наконец, вырывается на свободу. Ещё несколько рывков, ещё одно усилие – и аппарат отрывается от земли. Очевидно, у машины не было никакого желания погибнуть посреди Сахары. Вираж на левое крыло позволяет, хотя и с трудом, преодолеть, верхушку песчаного плато. Они снова в воздухе!

Антуан выбирает ориентиром торчащий далеко перед ним циклопических размеров конус, который опирается на нагромождение скал и обломков горных пород, чьи фонолитовые колонны тянутся к небу, подобно трубам органа. Под ними тянется вытоптанный ковёр из колючего кустарника – допотопного свидетеля жизни, которая вроде бы существовала, а вроде бы и нет. Остатки русла петляют посреди плотной мозаики травяных зарослей, над которыми время от времени возникают круглые и крепкие талии.

Теперь поверхность состоит из почерневшего щебня, спрессованного с красным песком, который солнце превратило в тысячи сверкающих осколков. Бесконечная долина наполнена блеском крошечных железистых самородков, которыми буквально нашпигованы небольшие булыжники, покрывающие почву.

Продолжая полёт всего лишь в полусотне метров от земли, Антуан должен удвоить внимание, тем более, что его глаза, ослеплённые солнцем, не различают уже ничего, что могло бы послужить ориентиром. Он ничего не видит. Ему даже кажется, что эти просторы никогда не были осквернены присутствием человека.

– Ну вот, руми, они прошли там.

– Что ты ещё разглядел?

– Посмотри туда, видишь там крутится небольшой осиный рой. У человека болел живот, вот и оставил он там часть самого себя. Для ос это лакомство. Возможно, этот человек пил воду, которая ему не нравится. Руми не любят воду Агзумаля.

Громадная пустыня постепенно сменяется грядой старых гор, там снова возникает что-то вроде растительности в виде нескольких пронзительно зелёных пятен жиржира и худосочных этель. Пятна фиолетового мергеля нарушают окружающее их светло-тёмное пространство. Пейзаж дополняется громадными блоками с нависающими карнизами, напоминающими обрушившиеся дольмены, то одиночные, то образующие вместе настоящие пирамиды.

Гигантские серые веретёна заслоняют небо, затем сваливаются к розовым дюнам, образуя зигзагообразный склон. Вырисовывается высокая масса песка сложной формы, которая уступает место известковым стенам, изъеденным коррозией, отдельные куски их обрушиваются то с одной, то с другой стороны тальвега, а затем уже снова встречаются в узкой расселине, заросшей дринном – местными злаковыми. Несколько куп местной акации – таматов, кусты других злаковых – азели, зеленоватого калотрописа раскрашивают холмы, над которыми они пролетают. Хаос скал самых разных форм, погруженных в океан обломков горных пород, образует некий странный пейзаж.

Сверкая под солнцем, обволакивая песчаную равнину своим белоснежным покровом, белая плёнка солевых отложений, вышедших из чрева земли, образует концентрические фиолетовые и зелёные кольца. Её изрезанные вздувшиеся края образуют ряды своего рода волнорезов, защищающих исчезнувшую несколько тысячелетий назад лагуну. Самолёт набирает высоту, легко проходит гребень из острых зубцов скал и обнаруживает на другой стороне склона чудесную картину природы, ставшей неожиданно щедрой.

Глубокая впадина прорезает высокие отвесные тёмно-коричневые скалы с тремя или четырьмя выступами. Миниатюрные пучки олеандров, немногочисленные заросли тростника на песчаных отмелях, которые тянутся вдоль ущелья, выдают присутствие воды. Следы говорили о том, что утром здесь прошли горные муфлоны и газели, спустившиеся на водопой после ночи, проведённой на горных пастбищах. Немного воды дремлет в глубине голубой базальтовой впадины. Порождённое водой чудо – зелёное пространство из финиковых пальм, гранатовых и фиговых деревьев – неожиданно открывается за массивом громадной дюны.

Антуан делает первый заход над оазисом, стараясь держаться вне досягаемости возможных выстрелов из мушкетонов. Вдоль линии высохшего русла тянутся три десятка коричневых палаток кочевников, собранных из кусков материи из верблюжьей шерсти, их поддерживают тотемные столбы, вокруг которых разбросаны тростниковые циновки тонкой выделки.

Самолёт плавно разворачивается, будто возвращаясь в исходную точку, затем снова следует вдоль русла высохшей реки, постепенно снижает скорость и садится на песчаник, отполированный веками, в нескольких сотнях метров от ближайших палаток. Руль высоты на себя, вновь запускает мотор, блокируя одно из колёс, самолёт разворачивается носом по ветру. Глушит мотор. И снова на него обрушивается бесконечная тишина пустыни.

Его спутник выпрыгивает первым, Антуан за ним. В своей тяжёлой кожаной куртке, в шлеме, с очками на шее, он похож скорее на гигантского жука скарабея, чем на сына человечьего.

Верблюд и несколько горбатеньких верблюдиц вокруг него мирно пасутся, поедая чертополох и листья молочая. Время от времени прорывается скрип колеса – колодца с бурдюком из кожи. Где-то вдалеке туарегский барабан извлекает из своего козьего чрева гулкие звуки. Ветви карликовых акаций, искалеченные мощными челюстями верблюдов, довершают эту тоскливую картину. Перед Антуаном открывается сама вечность.

От одной из палаток отделяется длинный синий силуэт, за ним другой, третий. Три высоких туарега идут без спешки, с достоинством. Антуан приближается к ним, протягивает руку ладонью вверх. Самый высокий из туарегов отвечает ему тем же. Их ладони едва соприкасаются. Трижды они повторяют это приветствие. Ладонь пустынника удивительно розовая и мягкая. Он прикладывает руку к груди.

– Сердечно приветствую.

– Сердечно приветствую, – отвечает Антуан.

Широким жестом туарег приглашает его следовать за ними. Они проходят между палатками, пологи которых покоятся на деревянных подпорках, затем выходят на широкую площадку, манящую путника в тень пальм. Здесь привлекает внимание своей богатой цветовой гаммой – тёмный, коричневый, серый – палатка, пожалуй, более шикарная, чем остальные. По бокам её укрывают шерстяные одеяла. Тяжёлые и плотные ковры устилают пол. Длинная белая вуаль делит палатку пополам. Несколько сундуков составляют её меблировку и украшение. Полтора десятка туарегов, сидящих по-турецки, располагаются вокруг центрального ковра. Синий тюрбан, из-под которого спускается вуаль того же цвета, приоткрывает лишь глаза.

На широкой подушке из чистой шерсти восседает, поджав ноги, старец весь в белом, лицо его открыто, светло-голубые глаза устремлены куда-то вдаль, словно он пытался представить себе всю необъятность мира, который он уже не мог видеть. Невидящим, но преисполненным мудрости оком, он уставился на Антуана.

– Эль Аинин, – шепчет ему на ухо драгоценный компаньон, – «источник наших глаз».

Не входя в палатку, Антуан снимает свои тяжёлые башмаки, это заняло некоторое время и, по всей видимости, вызвало весёлое оживление у туарегов, их глаза хитро заблестели.

Ещё минуту, возможно, две Антуан стоял неподвижно. По знаку слепца из-за тканевой перегородки возник негритёнок с подушкой в руках. Теперь Антуан может тоже сесть.

Вблизи палатки полыхает костер, его светлый круг обнаруживает убогость места. Хрупкие пучки злаков, собранные то здесь, то там, потрескивают в огне, который поднимается высоко в перегретый воздух, поджигая быстро несколько кусков угля, на которых стоял изрядно закопчённый чайник.

Один из кочевников встаёт, берёт чайник с заваркой, бросает в него целую пригоршню чайного листа, обваривает его кипятком, сливает первую воду, снова наполняет заварной чайник, затем извлекает из джутового мешочка кусок рыжеватого сахара. С помощью медного молотка он раскалывает его на несколько кусочков, наполняет ими вторую чайницу. Он переливает кипяток во вторую чайницу, не спеша, осторожно, ждёт, когда последний кусок растворится, после чего снова переливает драгоценную жидкость в первую чайницу.

Сидевший слева от старца невысокий туарег, чья рахитичная спина напоминала ствол старого оливкового дерева, изломанного бурями гнева и войны, прерывает молчание:

– Ну, не безумие ли это – явиться сюда для разговора с мудрейшим?

Антуан отвечает ему на своем немного хромающем арабском:

– Я пришёл к тебе с миром, с просьбой принять меня. Разве неприкосновенность, дарованная Богом и его Пророком, не касается верующих[1]1
  Sourate IX, verset 1 et 6 (p.p. 223 et 224), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard,
  Paris.


[Закрыть].

– Ты знаком с Кораном, значит ты должен знать, что долг верующих захватывать тех, кто поклоняется нескольким богам, устраивать на них засады и убивать их[2]2
  Sourate IX, verset 5 (p. 224), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

И воин продолжает:

– Итак, ты руми, который знает наш язык и читает Коран.

Но слепой прерывает его монолог. Своим чинным, чеканным голосом, в котором грусть смешана с благоговейностью, он говорит:

– Если ты читаешь Коран, почему ешь салат, подобно козам? Ты слышал строфы, но услышал ли их? Не подобен ли ты неверующим, которые говорят: «Да, мы слышали! Но это все истории, рассказанные Древними»[3]3
  Sourate VIII, verset 31 (p. 216), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

– Но ведь и баран ест иногда салат. Это ведь не помешало нашему Святому Аврааму принести его в жертву.

– Ты на самом деле так хорошо знаешь Коран, что у тебя хватает дерзости отвечать мне?

– Не так хорошо. В отличие от тебя, у меня нет больших мусульманских знаний[4]4
  Zaouia: библиотека – кладезь знаний.


[Закрыть].

Старец грустно улыбнулся. И продолжил почти меланхолично:

– Аллах пожелал, чтобы мои глаза сомкнулись и позволили мне сосредоточить свою мысль исключительно на послушании предписаниям Корана. Про тебя говорят, что ты долго пишешь по вечерам, когда там нет твоих птиц, пишешь при свете лампы, в котором сгорают сотни насекомых. Говорят ещё, что то, о чём ты пишешь, прекрасно.

– Как ты об этом узнал?

– Ветер пустыни разносит далеко тень людей. Образ человека может быть искажён, вытянут, стать безумным от порывов горячего воздуха, идущих от песка. Но собственная тень всегда принадлежит человеку. Причём в любой час дня. В любой момент своей жизни человек несёт в себе свои богатства.

– Но ночь стирает тень человека.

– Да, лишь ночь стирает тень людей.

– Почему верующий опечалил землю, разрушив тень мудреца из Таманрассе? Почему он убил человека, который никогда не убивал, никогда не свирепствовал на земле[5]5
  Sourate V, verset 32, (p. 131), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]?

Бронзовые отсветы играют на синих вуалях воинов, сидящих у очага. Обширные складки одежд, падающие на их плечи, обнажают худые мускулистые руки. Через дыру под мышками проступают железные торсы с выступающими рёбрами. А вот лиц не видно вовсе. Через маленькую щелку вуалей светятся лишь глаза.

С кажущимся безразличием старец воздвигает небольшую пирамиду из камней, кучка которых громоздится рядом с ним. Хранит молчание. Наконец добавляет самый ничтожный камешек на вершину сооружения.

– Не поклоняйся двум богам. Бог един[6]6
  Sourate XVI, verset 51 (p. 329), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Те, кто говорят: «Бог», – думая на самом деле об одном из трех, нечестивцы. Если они не отказываются от своих слов, неверных ждёт страшное наказание[7]7
  Sourate V, verset 72 (p. 140), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

Отшельник из Таманрассе предал Коран, хотя и говорил, что читал его. Он поклонялся трём богам. Он говорил, что соблюдал Заповеди, а сам пил вино, а ведь сказано, что вино – отвратительная вещь, исчадие Дьявола[8]8
  Sourate V, verset 90 (p. 143), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Божья кара обрушилась на него. Если бы люди, верные Священному Писанию, были бы настоящими богобоязненными верующими, их проступки были бы прощены и они попали бы в райские кущи[9]9
  Sourate V, verset 65 (p. 138), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

Сказано, что верующий должен бороться с неверными, пока отступники не будут наказаны. Пока абсолютной не будет верность Богу[10]10
  Sourate VIII, verset 39 (p. 217), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Твой отшельник хотел сбить верующих с пути истинного. Он не был нашим другом. Нужно было покарать его[11]11
  Sourate LVII, verset 27 (p. 677), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть].

Наступила тишина. Но вот старец изрекает:

– Господь вложил в сердца тех, кто следует за Иисусом, сыном Марии, добродушие и сочувствие, но они предпочли монашескую жизнь, которая вовсе не была предписана. Они не соблюдали Евангелие, которое Творец дал им[12]12
  Sourate LVII, verset 27 (p. 677), in Le Coran, coll. La Pleiade, Gallimard, Paris.


[Закрыть]. Аллах пожелал, чтобы руми из Таманрассе был наказан. Наш Пророк явился вам, чтобы объяснить вам большую часть Книги, которую вы скрывали. Но вы забыли и часть того, что было вам дано.

Перед Антуаном поставили маленькую чашку чая, но он, казалось, даже не заметил этого.

– Мы, христиане, вовсе не поклоняемся нескольким богам, как ты сказал, а единому богу, который, подобно воде, может принять три формы, оставаясь единым. Вода может быть тройственной, оставаясь единой, вода может быть в жидком, газообразном и твёрдом состоянии, но она всё равно едина. И мне кажется несправедливым обвинять нас в многобожии.