Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 17 страниц)

Удары каблука по паркету, лёгкое касанье носка, сплетение ног, чувственная ласка воскрешают протяжные песни крестьян, афрокубинские ритмы или танцевальные па испанских, итальянских или еврейских иммигрантов из Центральной Европы. Трагические переживания баварского аккордеониста на фоне опьяняющей легкомысленности проституток парижских борделей в конце концов растворяются в тонком эротическом сговоре, который объединяет в это мгновение женщину и мужчину. Чередующиеся мгновения расслабления и крайнего напряжения, бурных вспышек и романтических идиллий, неземных блаженств и адовых мук создают удлинённый силуэт аргентинской милонгеры, изгиб стопы продолжается её бесконечной ногой. Малейшее движение танцовщицы вызывает океанские волны бёдер, ягодиц, груди, о которой напоминает чёрное платье, с глубоким вырезом на спине.

Сцена опустела. На ней лишь одинокий стул. К нему приближается старый гитарист, ставит на него ногу, берёт несколько аккордов, вписывает между завитками дыма первые ноты печали. К нему присоединяется женщина, закутанная в чёрное прямое платье с вырезом на спине, в цветах скорби и мрака, платье, свидетельствующее о потерянной невинности когда-то молочной кожи, о сладостных ночах, когда земля сосредоточивает всю свою энергию на обновлении жизни. Красная роза изображает рану на её груди, соединяя освободительную смерть с коварной любовью. Гитара заглушает её искромётную энергию, оставляя лишь несколько блёсток, переходящих в обволакивающий и отравляющий шёпот, перерастающий в рыдание, и всё это стон об эгоизме и страстях. Необъятный колокольный голос покоряет зал, доводит его до грани безумия, привнося саму вечность в этот мир эмоций. Драма становится жестокой, болезненной. Ноты, повторяемые гитарой, гремят, как траурный звон в саване, как ужасная трагедия, которую подчеркивает длинной жалобной партией контрабас, который вдруг оказывается в центре внимания. Певица повторяет начальную тему, почти вполголоса; голос её заполняет зал магическим туманом, увлекая публику в мир, населённый тайнами и чудесами, драмами и враждой, свежестью и гневом, в мир взрослых людей, разукрашенный красками детства.

«Кто умрёт со мной, когда я уйду? Каким станет мир, когда я покину тебя? Найдутся ли ещё более страшные мучения, которые заставили бы меня выбрать смерть с тобой, а не жизнь вдали от тебя?» Её слова звучали, как прощание с уходящим миром, миром устаревших ценностей джентльменов удачи, романтиков, охотящихся за почти нереальными сокровищами, упрямо придерживающихся кодексов чести разбойного дворянства, соединившего верность и плутовство, видимость, ставшую вымыслом, за который последние кондотьеры цеплялись, как дети цепляются за сказочного Деда Мороза, которого Старый континент на грани разложения ранее экспортировал в Аргентину, чтобы спастись от катастрофы, предсказанной провидцами из Нюрнберга.

Танцовщики беспощадно бьют паркет в такт горестным рыданиям певицы, познавшей в молодости немало страстей, а теперь старающейся остаться красивой и неизменно желаемой, мечтающей найти мужчину, который полюбил бы её лишь для того, чтобы потом бросить, подобно её давнему любовнику, исчезнувшему в вихре ничтожной жизни.

А разве сам он не собирается в Рио, чтобы разыскать женщину, которую так любил, хотя она так насмеялась над ним, а теперь он всё же хотел вернуть её? Но рана ещё жива в его обманутом сердце. Она возвращается лишь для того, чтобы снова уйти, а потом рассказывать в каком-нибудь парижском салоне об опьяняющей атмосфере Бразилии и в Аргентине, об авантюре в пулмановском вагоне в сопровождении нового пуделя. Как же он был прав, когда не бросился тут же на розыски той, что предала его, когда он ещё был никем, зато захотела снова быть с ним, завоевавшим определённое положение!

А певица оплакивает свою несчастную любовь. Голос её неожиданно становится нежным, совершенно не похожим на драматизм её грустной песни.

Антуан покидает ночное заведение, чья крыша укрыта голубыми листьями палисандровых деревьев, неспешно бредёт по улице, обсаженной теми же деревьями, намереваясь найти Анри у Конта и там же поужинать. Запах мокрой земли наполнял дрожащие деревья ароматом весны. Свет фонарей освещал лужицы, наполненные ласковыми дождевыми потоками, которые невольно напоминали о чудовищных глубинах океана.

Яркий блеск больших ресторанных люстр, свободный от каких-либо воспоминаний, встретил его приветливо. Между отлично накрытыми столиками сновали официанты, с гордостью носившие длинные белые фартуки гарсонов из парижских ресторанов.

Его уже ожидал Марсель. С ним за столиком сидела женщина, чья рыжая шевелюра с оттенками красного дерева усиливала ощущение гладкости её шеи, которую не омрачали несколько морщинок – следов жизненных огорчений. Черты лица, руки также говорили о грузе прожитых лет, но это скрадывалось блеском глаз, их теплотой, их необыкновенной живостью. Тонкий нос, нежно розовевшие и напудренные щёки, пожалуй, слишком накрашенные губы. Декольте платья из чёрного шёлка привлекает глаз к груди, которая уже не способна хитрить.

– Ты знаком с Мирейей?

Это она, та самая фатальная женщина, которая поёт все аргентинские милонги, легендарная танцовщица, тот самый голос, из-за которого подозрительные мрачные субъекты в чёрных шляпах дерутся каждый вечер.

Антуан ещё не успел сесть, как она спросила его:

– Позволите мне предложить Вам что-то вроде обмена?

Её французский напоминал о горах Альби, крутых склонах, горных козах, снующих в горах, о крепостях, в которых совершенство сжигалось на кострах.

– И Вы, и Ваши друзья – люди не от мира сего, таким же был и один из моих друзей, которым я очень дорожила. Он пропал. Я хотела бы дать Вам подаренную им мне книгу, а Вы в ответ подарите мне свой роман.

Мирейя достает из изящной дамской сумочки, украшенной чёрными бриллиантами, маленькую книжку в металлическом переплёте, её обложка из чистой кожи украшена простым крестом и гербом из 12 золотых яблочек графов Тулузских.

– Это сочинение о соколиной охоте. Думаю, что посвящение Вам понравится: «Всё лишённое свободы, теряет свою суть и быстро отмирает». Некий крупный феодал подарил его в своё время сыну, человеку выдающемуся, которого я не сумела полюбить, это был художник, страстно влюблённый в жизнь, гениальный, неблагодарная природа хотела сделать его карликом, а он оказался более великим, чем все великие. Он сделал мой портрет, как и большинству подружек с улицы Амбуаз в Париже. Я была в зелёном платье.

Вы похожи на него. Поскольку Вам с Вашими гигантскими крыльями приходится быть на ты с ангелами, Вам уже не по пути с теми, кто умеет лишь ползать.

Возьмите эту книгу, она слишком напоминает мне мельницы, украшавшие наш холм, его кабаре и зелёные беседки, молчаливые улицы, которые наступали на островки зелени, где ещё можно было увидеть мальчишек, пасших коз. Это время окончательно прошло. Мы лишние в этом новом мире.

Слеза пролилась из глаз, неожиданно затуманенных этими воспоминаниями.

– Пелленк, – обратился Антуан к хозяину ресторана, – у тебя не осталось экземпляра моей книги?

Гарсон исчез, затем вернулся с бесценным произведением.

– Вот, но я прошу Вас оставить себе Вашу книгу.

– Она Ваша. Не возьму то, что подарила Вам.

– Я готов взять её, если Вы пообещаете мне сказать «да», как только я захочу это.

– Увы, где мои двадцать лет. Я не очень-то рискую, принимая условие, которое, как Вам может показаться, должно было застать меня врасплох! – отвечает она лукаво, даже с некоторой долей жеманства.

К столику подходит гарсон с четырьмя бокалами и бутылкой на серебряном подносе.

– Ваше шампанское.

– Но мы ничего не заказывали.

– Старый скупердяй! – гремит голос за спиной Антуана. – Не обижайтесь на него, Мадам, он всегда был крайне робок с женщинами!

Это появился Жан.

– Знаете, он даже уверяет, что не умеет танцевать. Вы должны научить его танцевать танго. Сам он никогда не осмелится попросить Вас об этом, – заявляет Жан.

– Послушайте, я совсем не разделяю Ваше мнение о мнимой застенчивости Вашего друга. Итак, скажите мне, в чём, собственно, заключается Ваше условие?

– Согласитесь сохранить Вашу книгу.

– В таком случае пригласите меня на танец, и пусть Ваш друг, этот демон с ликом архангела, умрёт от ревности.

Она оказалась выше, чем ему показалось. И хотя их лица почти соприкасаются, ей приходится смотреть снизу вверх. Он ощущает запах её духов. Его рука уверенно удерживает её талию немыслимой тонкости. Иногда она прижимается к нему, тогда он чувствует нежность и упругость её тела, затем резко отрывается от него.

– Позвольте мне вести Вас, – шепчет она. – Эти ноги, которые сплетаются, прижимаются, касаются друг друга, никогда не сливаются, как и наши судьбы. На какое-то мгновение они кажутся лабиринтом, который удерживает в плену первобытный мир, по отношению к нему наш представляет собой лишь отражение, некий бледный образ, лишь реплику на бесконечность любви и ненависти, мир, в который нельзя вернуться. И неожиданно всё завершается.

– И именно женщина владеет всегда ключом от этого мира.

Её глаза тонут в глазах Антуана. Её звонкий смех, слегка с хрипотцой, чудесно совпадающей с её смехом, неотделим от её чувственного, гибкого, как лиана, тела, которое не поддалось туманам времени.

– Не ищите свою розу на отдалённой планете, на которой растут лишь каменные дюны, а принцем служит ребенок. Одинокие розы находят там лишь иллюзию красоты. У них никогда не будет запаха роз Шираза. Их лепестки из стекла, а сердца – из песка. Даже очень постаравшись, Вы вынесете оттуда лишь пресный вкус латерита, отравленной земли, рождённой разложением мира.

– Но почему Вы говорите загадками? Что знаете Вы о мужчинах, о женщинах?

– Антуан, могу я называть Вас так? Вам известно, кто я. Что касается человеческой души, я знаю лишь её потаённые уголки, самые низменные, самые мерзкие, идёт ли речь о мужчине, либо о женщине. Те бабочки с островов, которых можно встретить в Буэнос-Айресе, появились там не для того, чтобы собирать нектар страстей, но чтобы забыть об извращениях рабства. Сохраните мою книгу и вместе с ней свободу, Антуан, её посвящение предназначено Вам.

– Я отвезу Вас в Мендосу.

– Но это невозможно. Мендоса удалена на многие километры от Буэнос-Айреса! Вы плохо знаете Аргентину.

– Я немного волшебник. Если захотите, мы отправимся тотчас, а вернёмся завтра к полудню.

– С чего это Вы решили отвезти меня в Мендосу? Вам не хватает Буэнос-Айреса? Где Вы жили до приезда в Аргентину?

– Я жил в замечательном доме в глубине парка, в котором время остановило свой бег, где часы остановились раз и навсегда, чтобы дети всегда оставались детьми, чтобы бесконечно жить в своих мечтах. Сегодня вечером, благодаря Вам, время остановилось.

Музыка уже давно смолкла. Они в одиночестве оставались на паркете, никто не осмеливался потревожить Ла Мирейю. Они возвращаются к столику.

– Итак, мы едем в Мендосу.

– Заманчивая идея! Ну что ж, еду с вами. Может быть, тебе понадобится ясновидец, чтобы показать дорогу к дворцу чародея, – отзывается Жан. – Анри, поедешь с нами?

– Конечно. Ведь вам понадобится настоящий пилот!

– Но ведь я ещё не согласилась, – заявляет бывшая куртизанка. – Не очень-то это разумно. Ночь на носу!

– Это даже очень неразумно. Но какая ж это жизнь без глупостей? Остался бы лишь тоненький дымный след: уже ничто не смогло бы сбить тебя с пути, но он бы растаял, не успев долететь до звёздного неба. Сегодня вечером мы полетим все вместе в самое сердце первого круга, того, в котором безумство и смысл тесно переплелись, где мудрецы безумны, а шут – единственный мудрец.

– Надеюсь, что Вы не воспользуетесь своим положением пилота, единственного хозяина на борту, чтобы добиться от меня благосклонности шантажом, к которому, как говорят, Вы весьма склонны!

– Скажи, Антуан, мы что-нибудь скрыли от тебя после твоего прибытия в Буэнос-Айрес?

Конец фразы теряется в шуме улицы.

Их поджидает уже Дион-Бутон. Жан, Марсель, Ла Мирейя забираются в машину, как это было когда-то в Касабланке, когда Марсель увозил их на пирушку в старой развалине, секреты которой были известны ему одному.

Ангары аэропорта появляются на повороте улицы, слабо освещённой несколькими фонарями. Почтовик стоит уже на полосе, готовый взлететь.

Маленькая банда грузится в самолёт. Он бежит по полосе, взлетает, берёт прямо на запад и выбирает в качестве ориентира реку Рио-де-ла-Плата.

– Жаль, что Анри не с нами.

– Он в Сантьяго. Должен вернуться послезавтра с почтой.

– Проклятая почта, сколько ещё жизней оборвётся из-за нескольких писем.

– И сколько жизней будут спасены благодаря нескольким письмам!

Согласен, не согласен, совсем не важно, их дружба сильнее их противоречий. Они такие, какие они есть. Их бесконечные споры лишь предлог, чтобы подзадорить друг друга, чтобы пошутить, ну и для того, чтобы попытаться понять, что они собираются сделать, дабы отыскать ключ к таинству жизни и смерти.

Земля несётся под ними гигантскими шагами. Одновременно медленно и быстро. Она кажется застывшей в меняющихся красках вечера, который они собираются продлить. Для них время давно покорено. Они могут отодвинуть его границы. Они извлекают из него секунды, минуты. Они несутся навстречу солнцу, которому уже не скрыться, оно замирает на линии горизонта, подобно мухам, которые стали пленниками клейкой бумаги на потолке кухни в его доме в Сен-Морисе.

Небольшие городки замыкали свои подсвеченные цепочки. Они покидали тяжёлую золотую шевелюру Буэнос-Айреса, чтобы раствориться во тьме ночи. Зелёная черта горизонта отступала, прикоснувшись ко всем холмам, которые отделяли их от реки Авалон. Вдали некий оазис мало-помалу исчезал из виду. Огни Буэнос-Айреса тускнели, а с ними и песня смеющейся и плачущей женщины, которая вспоминает об этой ночи и проклинает ночи, прошедшие вдали от любимого, ночи, которые он провёл с другой и которые та, другая, украла у неё. Её песня переходит в крик, и так до проклятого, благословенного момента, когда он возвращается к ней. Тогда её крик становится песней победы, чтобы окончательно смениться воплем о мести. Она убьёт его, когда он вернётся, чтобы он не смог больше уйти.

Самолёт чутко реагирует на пилотаж, подобно юной новобрачной.

– Хочешь разбиться?

– Да нет, всё в порядке. Последние дни я много летал. Позволь мне воспользоваться такой возможностью.

– Как всё прошло?

– Как обычно.

Четыре слова, две фразы. Этого вполне достаточно, чтобы передать их чувства, чтобы разделить всё самое ценное для них. К чёрту напыщенные речи. Они улыбаются как сообщники, затем снова погружаются в полёт. Вечер продолжается. Всё как обычно. Столбы поднимаются к небу, как деревья доисторического леса с многочисленными динозаврами и драконами, извергающими пламя и испускающими шумные эскадроны гейзеров, полчища могучих кентавров, которые пускают в ход свои железные лапы лишь для того, чтобы полностью разгромить чужаков, и чьё чрево таит в себе отвратительные опасности. Как обычно, в высоту устремились тёмные тучи, образуя мощные колонны небесного храма, между ними приходится проскакивать ловко лавируя. Как обычно, непроницаемые дымовые завесы, смертельный туман окружают их, зажимают в своих тисках, стремятся навалиться на них, чтобы потом растворить их в океане дождей. Как обычно, плотный, густой и, одновременно, тонкий дождь обрушивается на самолёт, сначала мягко, а затем резко, сотрясая его каркас, пытаясь закрутить его в смертельной пляске, постоянство которой могло бы укачать даже опытных бойцов с грозами.

В этом сражении с титанами у них было одно лишь оружие – штурвал, на который нужно навалиться изо всех сил, чтобы самолёт признал их полную власть, чтобы он не уступал натиску торнадо, чтобы он сумел увернуться от натиска гроз и проскочить между ними. Потоки воды бесконечно проливаются с неба, образуя обширный и сверкающий цирк ниагар, низвергающихся беспрерывно друг на друга, воздвигающих до бесконечности отвесные скалы вод. Среди этих водяных вулканов нужно найти малозаметный проход, который приоткроется на какое-то мгновение, нужно уловить незаметный миг спокойствия, неожиданное колебание чрева урагана, холмистость плечей кучево-дождевых облаков, позволяющих на мгновение заметить вдали расплывчатые и голубеющие очертания спасительного выхода.

Как обычно, гигантские столбы преследуют аппарат, устремляются ему навстречу, перемещаются, дрожа от ярости, замедляя свою бешеную жигу, затем вновь ускоряя её, слегка касаясь крыльев, чтобы обрушиться на них в тот момент, когда казалось, что опасность попасть в западню циклона уже миновала. Едва только успели подумать, что уже избежали этого восстания фурий, как намечается новая лихая атака, захватывающая хвост самолёта. Но вот колонны неожиданно разбегаются, образуя триады сверкающих комет, затем вновь собираются вместе, готовя новую западню. И это вечная схватка, из которой пилот может выйти победителем только верхом на одном из боевых коней, которые Вулкан создал, чтобы в последний раз попытаться помочь титанам победить небеса. А небо продолжает проваливаться в бездну, совершая немыслимые эскапады, а Валькирии продолжают свой поход.

Никогда ещё они не были так счастливы, как в эти часы. Тысячу раз буре казалось, что она уже победила этих титанов неба. Тысячу раз ей казалось, что они уже в её цепких когтях. Тысячу и ещё один раз её объятия вдруг становились нежными, как будто она хотела донести их до ближайшего торнадо, на несколько секунд она дарила им краткие мгновения экстаза и вечности, подобно ревнивой и надоедливой любовнице, стремясь убаюкать их на своей груди и навсегда сделать своими пленниками, вроде Морган, захватившей волшебника Мерлина, чтобы навсегда приковать его к себе. Антуан встретил Мерлина однажды ночью, там в вышине, во время одной из своих схваток с разбушевавшейся стихией. Тогда ему казалось, что он сам призывал его: хотелось, чтобы Мерлин явился и успел спасти его до своего исчезновения. «Вы – последние рыцари этих времён, – сказал он Мерлину. – После Вас, когда Вы исчезнете, не будет ничего подобного, и вот тогда ничто не сможет помешать человеку предать человечество».

– Ты бывал в Рио?

– Почему спрашиваешь?

– Бразильцы хотят присвоить их аэропорту имя Сантоса Дюмона.

– Это хорошо. Я бы хотел познакомиться с ним.

– Сантос Дюмон встретил Мерлина во время своего первого полёта. Ему пришлось пообещать, что никогда крылья людей не будут извергать огонь. Мы не выполнили его клятву.

Ему захотелось быть в это воскресенье в Лоншаме, где гениальный и благородный человек, немного сумасшедший, немного провидец, позволил человечеству совершить первый прыжок, который должен был избавить его от тысячелетних традиций, заставлявших человека жить, уткнувшись носом в землю, ограничив взгляд границами неба, способного уничтожить его, когда птица с крыльями из белого полотна, пробежав сначала метров сорок, взлетела, подобно жаворонку, ласкаемому первыми лучами солнца, совершив полёт, который вечность решила даже не измерять, поскольку отныне она могла увидеть то, что скрывалось за горизонтом. После того, как Икар осуществил свою мечту, как исчезло одно из чудесных свойств богов Олимпа, как человек избавился от своего весомого тела, кто мог бы представить, что он тут же напялит на себя чучело дракона и станет изображать из себя демонов ночи?

В течение веков привязанные к планете цивилизации рабы притяжения, приковывавшего их, как кандалы каторжников, к судьбе, которая заканчивалась ложем из пепла и земли, должны были строить пирамиды, вавилонские башни, чтобы приблизиться к небу. Чтобы позволить избранным видеть своё отображение в зеркале собственного тщеславия и при этом утверждать, что созерцают в нём Бога, они заковали в цепи тысячи рабов и обрекли их на гибель. В течение тысячелетий народы несли на себе следы страданий, которые элита автократов, поставленных, назначенных или избранных, навязала им, дабы удовлетворить свои грабительские и параноидальные устремления. Эти касты вырождавшихся бездельников, жадных до власти, предназначили человеку цель, назначение, роль строителя пирамиды, которая должна была позволить ему заглянуть за пределы низменного состояния, на которое эти рабы были обречены. Человек был вынужден обслуживать их безумства, был прикован к этим безмерным горам прямоугольных камней, уничтожающих всё на своём пути и служащих синонимом отчуждения человека, к тоталитарным устремлениям деспотов, опьяняемых кровью. В своём безумии эти тираны объявили себя богами, ловко используя свою высокопарную риторику, они превращали легковерных в холопов и укрепляли свою диктатуру.

Вчерашние пирамиды давно превратились в механизм бессмысленных утопий, воспевающих Ангела-губителя популистского эгалитаризма. Новые охранители храма иллюзий современности скашивали, как косой, малейшие шероховатости, малейшие различия, те самые чудесные малозаметные нюансы, которые добавляют особый привкус самому простому блюду и превращают обед пахаря в королевский пир. Все контрасты, придающие жизни её вкус, должны были исчезнуть, чтобы по единой модели производить роботов, доставляющих радость своим хозяевам, роботов легко заменяемых, похожих на оловянных солдатиков, которых выдрессировали для бойни. Демагогия властей была полностью направлена на то, чтобы замаскировать их понимание равенства и заставить граждан поверить в то, что искривлённые отражения стеклянных пирамид могли сделать их похожими на самых богатых, самых сильных, самых красивых, самых умных, самых талантливых. Новая пирамида обладала прозрачностью искривлённого стекла, эта иллюзорная прозрачность, создававшая ложное представление о красоте и искажавшая истину, позволяла змеиной лжи ещё сильнее зажать Францию в тисках неволи. Эта пирамида – инструмент отчуждения, порабощения, рабства, – маскировала дворцовый фасад, переплетение прямых и кривых линий, окон и дверей, черепичных крыш, которые казались не такими высокими в глубине сада, каминных труб и статуй, теней и лучей света, передающих историю своей страны. Ложь! Единственной целью этих иллюзионистов было заполучить как можно больше голосов на выборах, заставить прозябать вечно обманутых в нищете, слабости, глупости, грубости. Не осталось следов достоинства у этих эктоплазмов человечества, сформированных интеллектом деспотов мысли.

С противоположной стороны турецкого моря выходец из спокойной страны, где пляжи источают нежное сладострастие Рио, решился однажды разорвать цепи фатализма, которые сковывали крылья человечества, начиная с его разложения. Что значили бури, вынужденные посадки в пустыне, исчезновения в океанских туманах, колонны каторжников на ледниках Анд, с того момента, как пробудился новый мир. Сантос Дюмон открыл новую страницу в истории человечества. После него отпала необходимость в пирамидах, чтобы заглянуть за край горизонта. Теперь люди могли освободиться от утопий, чтобы увидеть своё будущее и реализовать свою судьбу. Но кретины похоронили эту надежду. Они взяли чистый лист бумаги и написали на нём: «расстрелы во имя свободы, которая была для каждого лишь свободой для него самого»[45]45
  A. de Saint Exupery, «Lettres a Andre Breton», in Oeuvres completes, La Pleiade, Ed. Gallimard, p. 59.


[Закрыть], расстрел не за что-то, а по анкете. Манифесты там подменяли сердце, а зомбированная свобода игнорировала уважение другого, право каждого выбирать свою истину, выбирать свои главные принципы, псевдосвобода там преследовала за плевок в сторону идолопоклонников, куртизан и льстецов и аплодировала тем же плевкам в сторону диссидентов, еретиков и уклонистов.

Хотя Мерлину ничто не могло помочь, Антуан всё равно искал его, скользя по внешней стороне мраморных дождевых колонн, где был заточён великий маг, Антуан летел от убежища к убежищу, от облака к облаку, давая себе краткие мгновения отдыха, чтобы снова взмыть вверх и атаковать полосатую черноту огня, извергавшегося драконами, которые преследуют страну наших мечтаний и снов.

Перед ними возникает пьедестал мощных скал, увенчанных двумя пиками. Заснеженные вершины, взбирающиеся до 6000 метров, леса кактусов, как вызов краснопесочным пустыням, наплывают волнами, предвещая Кордильеры. И вот уже под их колёсами стелется Мендоса, пучок тихих улочек с низкими домами из самана. Городок как бы говорит им: здесь так славно живётся, сверху можно почти разглядеть старых псов, греющихся днём на солнышке и не думающих даже лаять по ночам. Свет луны заливает церковь, сверкающую белизной и соседствующую с маленькой площадью, окружённой деревьями. Несмотря на поздний час, пестрая толпа кишит ещё в квартале, расчерченном маленькими улочками, которые заключили в свои объятья господские дома с деревянными балконами, решётками из кованого железа, сверху можно разглядеть и несколько двориков – патио.

– За победителем Анд всё ещё зарезервирован столик в Плазе?

– Хозяйка мне обещала.

– Но в тот вечер её мужа не было дома, знаем мы эту песенку.

– Умираю от голода. Колоссальный биф костиллы, который можно запить мальбеком, сделал бы меня счастливым. А что заказать Вам, Мирейя?

– Достаточно одной или двух ампанад с Вашим мальбеком[46]46
  Ампанада – блюдо, популярное в Латинской Америке, мальбек – красное вино.


[Закрыть].

Свобода пьянила их. Завтра и послезавтра Жан, Анри, Марсель снова вступят в схватку с горами высотой более 6000 метров на самолётах, чей потолок не превышал 4000 метров. И они снова полетят между отрогами гор, бросая вызов вершинам, заигрывая с ущельями между ледяными скалами, и так до того дня, когда порыв ветра обрушит Анри на поверхность ледника и отправит его на покорение собственной души, до того дня, когда песчаная терраса в ливийской пустыне неожиданно зацепит его, когда правый мотор гидросамолёта вдруг перестанет жужжать, когда снаряд поразит самолёт над Неаполем, до того дня, когда солнечный луч утопит зарю в кубке ветров, наконец, когда немецкие истребители смогут перехватить его над долиной Роны, и он так и не успеет выведать тайну розы, которая распускалась, но никогда не вяла.

Шли ли они ещё над Мендосой, летели ли они вместе первый и последний раз в Америку на борту парижского «Lieutenant de Vaisseau Paris»... его «Farman» или «Potier», он уже не помнит точно, поднимается тяжело. За штурвалом гидросамолёта Анри. Море отсвечивает бледными бликами, припудренными серебром. Оно мало-помалу удаляется, его рябь исчезает. На лице женщины иногда проявляются морщинки, её кожа снова становится гладкой. Тирания возраста отступает. Вернувшись из будущего, она оказывается в прошлом своей вечной молодости.

Америка ждала его, другая Америка, другая эпоха, другая драма. Ему снова пришлось покинуть Париж, его оживлённые и шумные улицы, его тысячу кварталов с их разноцветными запахами, идущими от мускуса, от тоннелей метро до деликатных запахов Цветочного рынка, город с сотней разных атмосфер от канала Сен-Мартен до средневековых предместий, город во власти спешки и стресса, в грохоте больших бульваров и, одновременно, преисполненный нежности под мостом Мирабо, город частных дворцов, запрятанных под тоннелями, где Расин, Мольер и Ла Брюйер пивали вино от Сюрен, город народных кварталов с их фортификациями, где высохшие травы жадно пьют кровь, бьющую ключом из чрева Корралеро, столица, смешивающая искусственную и светскую суету Елисейских Полей с провинциальным затишьем арен Лютеции, тот город, в котором он обнаружил нездоровое очарование фейерверка немецких бомбардировок, за которыми он следил с крыш лицея Кондорсе и магию дымящихся ресторанов латинского квартала. Апрель в Париже очень шёл городу, в эти дни локомотив жизни заблудился в тонких грозах, очищавших мокрые мостовые от пахнущих гарью пятен бензина, чтобы снова появился аромат молодых листьев и почек. Он встретился там с необъяснимой грозой чувств, пылом желания, энтузиазмом требовательности. Большие балконы из резного камня оссмановских зданий таили нереальные проявления счастья, тайной любви, несущие запахи ароматов диких саван.

Нью-Йорк принял его по-братски, с факелом в руке той единственной священной войны, в которой отстаивали право человечества не стать муравейником, войны, которую художник писал даже тогда, когда никто не мог расшифровать его картины, а писатель описывал даже тогда, когда никому не нравились его книги, лишь бы учёный смог посчитать и доказать недоказуемое, лишь бы за семейным столом всегда оставалось незанятым одно место, лишь бы добрый огонь горел в каждой хижине, чтобы высушить промокшую шерсть бедных собак, чтобы сыновьям не довелось заявлять на отца вождям своей партии, чтобы вновь обретенная честь звёзд украсила с гордостью формы школьников и школьниц, чтобы отблагодарить их за серьёзность, разум, творческую шаловливость.

Ему хотелось найти в этом горниле свободы тёплое и необходимое содружество солдат, которым он любовался в Аэропочте или в своей эскадрилье дальней разведки. Но вместо этого он обнаружил там лилипутскую колонию тупых французят, копошившихся в корзинке с крабами, а чиновники Третьей Республики занимались тем, что спешили перевернуть, в зависимости от политической принадлежности визитера, портрет высокопоставленного персонажа, украшавший «красную» стену их кабинета, со стороны решки – «мы рядом, маршал», со стороны орла – «Песня партизан». Эти подхалимы Всеобщей истории бесчестья постоянно флиртовали с интеллектуалами, защищавшими свою страну со стаканом виски в руке, сигарой в клюве и очередным манифестом на кончике пера. Их пылкие описания сражений освобождали авторов от участия в них.

С известной даты, 27 ноября, что ему ещё оставалась делать здесь, особенно после того, как последние пилоты Линии, пилоты «Breguet 14» Анри, Марсель, Ле Дюфф, 19 раз выходивший живым из вод Атлантики, Франк, для которого перелёт Анд не представлял никакого секрета, оказались в самом центре воздушной битвы между англичанами и итальянцами.

Антуану казалось, что он живёт на Сириусе среди участников марша призраков в накрахмаленных фартучках, которые грозили пальчиком будущему правительству. Ему хотелось сражаться, вновь войти в схватку, чтобы итогом войны не был сепаратный мир между Германией и Великобританией, расплачиваться за который пришлось бы Франции. Он хотел, чтобы Франция вновь обрела свою честь.

Самые немыслимые небылицы распространялись со скоростью молнии в этой дурно пахнущей клоаке, в хаосе которой кланы небольшой французской колонии барахтались, предавались мещанским склокам, перенесённым из Парижа в их чемоданах. Виши против Лондона, Петен против де Голля, которого призывали выбрать между ними, в то время как всё требовало объединения, а так называемые «защитники родины в опасности» спрятались в Нью-Йорке уже с сентября 1939 года! Очень вовремя призыв 18 июня 1940 года разбудил воинствующие отклики среди тех, кого 5000 километров защищали от нацистских бомб. Они доказывали гениальность их военных прожектов в ходе весёлых застолий в салонах «Уолдорф Астории», настаивая на безнравственности американских поставок продовольствия во Францию, в то время как их собственный уровень жизни едва держался в границах терпимого. В Нью-Йорке борьба сопротивления выражалась в форме битвы банкетов, а в это же время 40 миллионов соотечественников проходили школу рабства, благодаря синдикат пораженцев за то, что ему удалось выторговать немного жира, который так нужен Франции, чтобы спасти сто тысяч детей от голодной смерти. Пили шампанское в знак солидарности, лишь бы оно не досталось немецкому оккупанту. «Лишь бы не бошам», – распевали они под патриотические лозунги. Они-то не капитулировали. Они сказали нет поражению с бокалом шампанского в руках, распевая Марсельезу перед умилённой публикой из старых американок, соблазнённых шармом его друга Тайрона Пауэра[47]47
  Тайрон Пауэр, популярный американский актер.


[Закрыть], который приходил в себя в комнате, очень похожей на его комнату в Орконте.