Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 17 страниц)

Ничего.

– Он не стрелял.

– Заметил его регистрационный номер?

Радио принялось трещать и хрустеть.

– Здесь MES 675, здесь MES 675. F5B, Was machen Sie?

Тишина, треск, скрежет.

– F5B223 Antworten Bitte. Отвечайте или мы откроем огонь.

ГЛАВА VIII
ПОСЛЕДНЯЯ ВСТРЕЧА

В это утро церемония одевания показалась ему короткой. И всё же ему пришлось напялить на себя, как всегда, три слоя одежд, согревающий комбинезон, набить карманы боевыми пайками, запастись целым набором различных инструментов, не забыть обязательный карандаш, прикреплённый на шнурке к петлице, привести в порядок кислородный аппарат, обогрев, радио, подтянуть ремни, лямки, пояса.

Наступил день. Он слушает, как гудят моторы, возможно, это моторы его Lightning, механик должен прогреть их. Антуан заходит в l’Intelligence Room, где получит последние инструкции относительно своего задания. Дюрье, дежурный офицер, смущён, как будто скрывает что-то.

Он полетит один, и это ему всегда нравилось, обычно, когда речь шла о фоторазведке, так и происходило. Он полетит с корсиканского побережья курсом строго 280, набирая как можно быстрее максимальную высоту, что позволит ему выйти прямо на Ниццу, затем подняться по западному склону Альп до Лиона, потом спуститься к долине Роны. Задание: доставить как можно больше информации о состоянии путей сообщения, которые немцы могли бы использовать, чтобы послать подкрепления в случае высадки союзников.

Он должен действовать оперативно, не задерживаясь в пути, чтобы избежать любой неприятной встречи.

Вторя, подобно эху, его мыслям, Дюрье добавляет:

– Не задерживайтесь слишком в пути. Их радары стали весьма эффективными. Они быстро засекут Вас. В Оранже замечены Messerschmitt. Осиное гнездо не будет ещё вычищено, когда Вы там будете пролетать.

Механик, человек с Южной Африки, кажется каким-то всклокоченным, его жирный комбинезон наверно не стирался в течение многих месяцев, он жуёт сигару, возможно, ту самую с тех пор, как он его узнал.

– Я тут немного повозился с Вашим компрессором, отодвинул пропеллер на несколько сантиметров, чтобы избежать блокировки, если Вам придётся резко изменить его шаг. Обратите внимание на гидравлический удар по переключателям. Он всё время немного смещается вправо. Исправлю к Вашему следующему полёту.

Он вдруг замолкает, тоже сконфузившись. Решительно что-то затевается... скоро ему сообщат о запрете полётов, но никто не решается сказать ему об этом.

– Он как новенький. Гансы не смогут даже прочесть его регистрационный номер.

Механик помогает ему подняться в тесную кабину. Дружеский хлопок по спине.

– See you soon, командир!

Антуан прилаживает шлем. Настроение чудесное. Обозревает множество бортовых приборов, циферблаты, рычаги, все кнопки, ставшие ему такими привычными, его пальцы научились владеть ими так, чтобы в нужный момент заставить их среагировать и спасти ему жизнь. Это его старые спутники. Сегодня ему кажется, что эти тысячи доброжелательных глаз смотрят на него с улыбкой. Он шепчет магическую формулу, которая откроет ему двери неба:

– Brakes, Trim, Flaps, Contacts, Pression, Petrol, Undercarriage, Radiator...

– Командир, почему Вы надели парадную форму?

Вот и механик заметил это.

– Если задержусь в пути, хотел бы, чтобы меня встретили со всеми почестями в соответствии с моим чином.

– Не надо так говорить, командир, Вы же хорошо это знаете.

– Успокойтесь, я вернусь, чтобы отпраздновать со всей базой сюрприз, который вы приготовили к моему сорокалетию.

– Так Вы всё знаете! Как же Вы узнали?

– Секрет. Вы хорошо знаете, что не следует называть имена своих информаторов. Но ничего не говорите о моей парадной форме. Не нужно, чтобы сомневались в чём-то.

– Вы чуть не напугали меня. Подумал, что у Вас было плохое предчувствие, как у Мушота перед его последним полётом.

– Вы были в Англии в начале войны? Вы знали Мушота?

– Нет, но все знают эту историю.

Механик помогает ему закрыть фонарь. Вот он и заключён в своём стальном коне.

Один за другим оба пропеллера начинают медленно вращаться. Громовой раскат. Длинные голубоватые языки в чёрном дыме вырываются из выхлопных патрубков.

Весь аппарат начинает трясти. Он дрожит от радости, счастливый от мысли, что ему предстоит снова галопировать по небесным прериям, раскалывая встречные конопляные тучи, перепрыгивая с одной прерии на другую, погружая свои копыта в пену небес.

Антуан открывает на полную радиатор, проверяет блокировку шасси, опускает рычаг нижней поверхности крыльев. Ему отвечают сигнальные лампочки. Взгляд на уровни запасных баков. Всё в порядке.

– Lightning 223, you are scramble now[59]59
  Взлёт разрешён.


[Закрыть].

Эта ритуальная фраза всегда производила на него один и тот же эффект. Немного тревожно, но, в основном, радостно от вновь обретённой свободы, своего рода наркотик, без которого ему никогда не обойтись. Несмотря на время, несмотря на тысячи часов пилотирования, несмотря на все задания, его сердце сильнее забилось в груди, почти как в первый раз, когда он остался один в небе за штурвалом одной из этих странных машин, покоряющих небо. Его рука тверда, решительна. Она влюблена в рычаг управления двигателем. Его радует разрешение на взлёт, возможность снова примерить крылья ангелов. Медленно открывает газ. Начинает бушевать циклон, прижимая его к сиденью, увлекая за собой. Lightning устремляется вперёд, ускоряется. Справа и слева бежит полоса, конь спотыкается на ходу, неловко и немного смешно, затем неожиданно, и это тысячекратно повторяемое чудо, возникает восхитительное ощущение полного отсутствия связи с землёй, ощущение, охватывающее тебя нежно и неуловимо. После неловкой тряски на полосе вдруг воцаряется тишина, лишь порывистый ветер играет с крыльями. Тысячи шумов из чрева самолёта исчезают в какое-то мгновение. Гордая птица стартовала. Она совсем не похожа на это уродливое существо, которое тянулось, раскачиваясь, по каменистой почве, но сама суть красоты, сотворённой дыханием жизни. Лесок по сторонам полосы, больше похожий на кустарник, исчезает из виду. Под ним проплывают крыши домов. Лёгким движением руки он заставляет своего мустанга взлететь к небу, медленно разворачивается влево и берёт курс прямо на север. Затем убирает шасси, плавно убирает газ и задаёт пропеллерам крейсерскую скорость. Скоро полоса превращается в еле заметную черточку за ним.

– Обратный курс – 185 градусов. В случае проблем, если собьётесь с курса во Франции или при нехватке горючего, вызывайте Тамилтон на частоте С, постараемся помочь. Не забывайте о конверте Escape.

Уж этот конверт Escape! У него всегда было стремление прогуляться с ним по Парижу. Как далеко то время, когда они с Берни после возвращения из Испании за одну ночь прокутили весь аванс в счёт авторского гонорара, который Берни только что получил от своего американского издателя. И где сейчас Берни? Ему говорили, что он присоединился к войскам Леклерка, чтобы стать первым американцем, который войдёт в освобождённый Париж. Он уже представлял Берни недалеко от Порт д’Орлеан, в джипе, выписывающим зигзаги, дабы избежать огня немцев, с лейкой в одной руке, с бутылкой шампанского или бербона – в другой, уже хмельного, несущегося освободить бар дю Ритц.

– Тонио, ты рехнулся, – сказал он себе, – вернись к своему делу.

И снова память возвращает его к исчезнувшим друзьям. Почему именно он пережил их?

– Чтобы рассказать всем о них, – объяснил ему однажды старый пилот Линии, в то время как некоторые упрекали его в том, что он исказил их одиссею.

– Знаешь, малыш, пусть они тебя критикуют, но благодаря тебе нас не забудут. Узнают, что мы сделали. Благодаря тебе, наши мёртвые не умрут понапрасну, так как они не будут забыты. Ты остаёшься, чтобы свидетельствовать. Ты должен пережить нас, чтобы рассказать нашу историю, сделать из неё легенду, в которой будут и наши недостатки, и кое-какие из наших достоинств.

Впереди море, над ним чайки с их противной манией разбиваться о кокпит и покрывать его кровью и перьями. Средиземное море расстилает перед ним широкий серебряный ковёр, обрамлённый небольшими волнами. Метеосводка хорошая, видимость отличная. Редкие облака то тут, то там вовсе не загромождают лазурь. Им с трудом удаётся нарисовать несколько лиц, деформированных воображением землян. Небо – мощное индиго, подчеркнутое изумрудной полоской вдали, там, кажется, кончается море.

Неужели после войны, ведь будет же что-нибудь после войны, он сможет свыкнуться с коррумпированными полковниками, с самопровозглашёнными «сопротивленцами», которые уже сегодня плетут повсюду интриги, с людьми в странных униформах, которые возникают быстрее, чем пена появляется в медном котле, в котором его дорогая Флорентина варила варенье из слив и чёрных вишен.

– Вам повезло быть в Нью-Йорке в то время, как мы так страдали. Мы рисковали всем, чтобы Франция возродилась с честью, пока Вы спокойно пребывали там, с другой стороны Атлантики, вдали от немецких бомбардировок. Никто не мог выдать Вас Гестапо. Согласитесь, гораздо приятней быть приглашённым на виски на 5 авеню, чем пойти выпить чаю в гестапо на улице Лористон. Вам не понять, Вы не знаете, что значит короткая фраза, которую шепчут на ухо: такого-то взяли, такого-то расстреляли, такого-то депортировали, пытали.

Как объяснить, как рассказать им о том, что ожидало нас? Сгореть живьём при посадке, погибнуть под обломками своего самолёта, видеть, как твой аппарат охватывает пламя и с ужасом обнаружить, что направляющие кокпита блокированы, что тебе осталось жить пять, четыре, три, две секунды. И зачем рассказывать им об этом? Разве поймут, что значило на войне слово «флак»? Все лики войны ужасны. И это не только безымянная атака с примкнутыми штыками, когда тысячи человек устремляются друг на друга, спотыкаясь на кочках, сгибаясь, чтобы избежать огня пулемётов, вопя, чтобы обмануть страх. Ещё нужно уметь резким движением перерезать горло часовому на ранней зорьке, чтобы не смог поднять тревогу. И ведь никто за тебя не совершит и не повторит многократно с омерзением то, что ты должен сделать при каждом задании, когда тебя пронзает жало страха, парализует волю, и всё это надо тут же повторить, мобилизуя всю внутреннюю энергию, все моральные резервы, чтобы выполнить задание.

Самой трудной при возвращении из каждого полёта была возможность снова оказаться среди людей, которые продолжали жить, как если бы ничего не случилось: шли в кино, слушали музыку, пили, любили, курили, не задавались вопросом, будут ли они ещё живы завтра, обсуждали и комментировали новости, сообщаемые по радио, рассуждали о том, что следовало или не следовало делать.

Его тошнило при мысли о том, что надо будет снова погрузиться в это болото. Неужели придётся возобновить турне, рекламируя заслуги авиакомпании, сразу после окончания парадов, когда будет приведена в порядок униформа, будут свёрнуты знамёна, открыты памятники погибшим? Смог ли он сохранить хотя бы часть своих иллюзий, вырвавшись из мерзкой чумной среды этих подхалимов, торгашей и ненавистников, которые отравляли атмосферу в Алжире, в Париже, как они уже отравили его жизнь в Нью-Йорке?

В это утро он одевался, уделяя особое внимание своему телу: ведь оно должно было послужить ему в последний раз, повести к его звезде. Сколько раз он кормил, мыл, обсушивал своё тело? Сколько раз он его укачивал, сколько раз предавал? Он уже и не помнит... После падения, случившегося когда-то, его мучают неожиданные приступы боли. Здравый разум всегда при нём, но тело уже не повинуется. Боль в руке напоминает о том, что он по-прежнему здесь, что он не может расстаться с ней, как нельзя покинуть своего брата, друга, мать. Все мы члены единого тела, хотя его дух вне нас и повсюду, одна и та же кровь питает мысли, страсти, мечты – все разные, но всегда разделённые. Он часть команды, но должен покинуть её, чтобы присоединиться к своим предшественникам, уже нашедшим свою звезду. Где вы, Архангел, Анри, Марсель? На какой звезде нашли убежище? Вы вместе навсегда, или каждый на своей планете, и наносите визиты друг к другу на ковре-самолёте?

Антуан улыбается, представив себе Архангела, наносящего визит Месье с Претензиями. Или дорогого Леона, распевающего неприличную песенку, способную разбудить весь мир ханжей. Иногда после бритья он рассматривал себя в зеркало. Он не был уверен, он ли это? Был ли это тот образ, который сопровождал его и по которому большинство людей судили о нём, уважали или ненавидели? Было ли это отражение его самого или тень малыша, исчезнувшего, когда шум оружия заставил его покинуть свой большой парк? Разве мог он измениться, если ничего не изменилось вокруг него: солнце также садится, деревья желтеют, безвременники, украшающие осенью зелёные волны лужаек, прикорнули под ветвями сосен.

Его брат Франсуа уже давно покинул своё тело. Он больше не заставляет его страдать, в то время, как его собственное тело доставляет Антуану много хлопот, мешает ему пошевелиться в кокпите Р 38. Почти в течение часа под солнцем Корсики, за штурвалом своего аппарата, в ожидании отлёта, в комбинезоне, который должен был защитить его от холода на большой высоте, он чувствовал, как постепенно нагревалось его тело, пот тёк по спине, духота становила невыносимой. Затем, как только птица взлетела, по всем его членам распространилось ощущение свободы. Жара, беспощадная всего несколько мгновений назад, стала мягкой, комфортабельной, заставила смягчиться, а затем и исчезнуть многочисленные боли, которые без конца осаждали его в момент отлёта.

В детстве он спрашивал себя, можно ли шагать по облакам и кто мог там жить? «Конечно, не ангелы», – говорил ему месье аббат. Он заключил, что чудовища не могли тоже там жить. Так, кто же мог властвовать в этой лазури? Этот вопрос, который занимал его, неожиданно нашёл ответ, когда однажды вечером он увидел стальных птиц, летящих по небу. И тогда он понял, что облака были сделаны для того, чтобы авиаторы могли там жить после своего последнего полета. Дора (Дидье Дора, пилот, шеф пилотов компании «Аэропосталь» – прим. пер.) запретил им, пугая какой-то опасностью, ходить за облаками. Он нарочно говорил, что эта неизвестная зона могла быть опасной! Дора просто боялся, что пилоты и его самолёты, обнаружив свой рай, захотят там остаться. Но Антуан сумел встретиться и подружиться с облаками, они защищали его от снопов света, которые дети земли запускали, чтобы обнаружить рыцаря Аклена.

Ещё вчера он летал, чтобы украсть немного времени, проглотить несколько драгоценных минут, так как каждое мгновение было более ценным, чем предыдущее, и менее богатым, чем то, которое придёт за ним. Он жадно проглатывал дарованную ему добавку от громадного торта, на который он столько раз заглядывался, проходя мимо витрины кондитера, имя которого он забыл. Он столько раз мечтал об этом громадном тысячелистном «наполеоне». И вот однажды он посмел войти в лавку и показать на пирожные. Франсуа ждал его за дверью, затем они тайком буквально проглотили их. Но последний проглоченный кусочек показался ему, скорее, грустным, тусклым, разочаровывающим. Так вот, каким на деле оказалось это невообразимое желание, как только оно было удовлетворено. Когда он летал вчера, да и сегодня, у него было ощущение, что он пожирал этот волшебный «наполеон», который бесконечно долго таял во рту, но всё равно оставался целым, чтобы он мог ещё тысячу раз испытать наслаждение, отдаваясь на волю туч, которые несут его. С того времени, как он снова оказался в своей эскадрилье дальней разведки, он сознавал, что счетчик его жизни включён. Он по крохам собирал секунды, минуты, время, жизнь. Сейчас эти секунды, минуты, добавленные к другим секундам и минутам, вели его к последней мечте, единственной, о которой он стал думать так давно, мечте, прерванной жизнью, мечте, к которой он скоро вернётся, на этот раз навсегда.

Он отказывается от своего тела. Покидает его, потому что перерос его; отбрасывает тело. Теперь он ни в чём не будет нуждаться, ибо смерть не существует. Он слишком часто встречал её, чтобы не знать, что речь идёт о встрече, о воссоединении со всеми дорогими ему людьми. Ему хотелось бы знать, каким был, кем был, о чём думал его отец, которого никогда не видел. Он был молод, любил его мать, а она любила отца. Антуан, его брат, его сёстры были живыми свидетелями любви родителей.

Что может быть восхитительней, чем смех детей – плод любви мужчины и женщины. Дарованные жизни не могли заканчиваться в потемках бесконечного коридора, который так пугал мальчишек.

– Так Вы вернулись, – говорил Алиас (майор Алиас, командир Антуана в подразделении дальней разведки – прим. пер.), рот полуоткрыт, вид немного глуповатый. Капля жёлтого масла медленно течёт по лапше, которая раскачивается на его вилке. Из уголка его губ свисает нитка швейцарского грюйера, дотягиваясь до его тарелки.

– Рад снова видеть Вас.

«И я рад снова свидеться с тобой, старина, – думал Антуан, – мы ведь провели с тобой много часов, играя нашу жизнь на сцене Театра жертв. И вы, Архангел и Анри, погибшие в то время, как вы скользили по раннему небу, я рад встретиться с вами обоими: “Отключаем правый мотор. Нас обстреливают сверху”».

Тело больше не принадлежало ему. Он должен покинуть его. Женщины ласкали его, обнаружили и оценили его вкус, но это оболочка плоти мешает ему лететь всё выше, чтобы дотронуться до луны и обжечься о солнце, перепрыгивать с планеты на планету, из одного мира в другой.

Нет, речь шла не о смерти, но о последнем свидании с телом, с этой упаковкой, которая нужна для того, чтобы суметь коснуться другой, которая позволит ему попасть в святую землю эльфов, на заколдованный остров, где совы важно прогуливаются днём, распевая «На ступеньках дворца», где добродушные чудовища неизменно проигрывают, когда дети играют с ними в прятки, где при наступлении вечера сладкие запахи боярышника наполняют горизонт полей.

Сейчас он начнёт подъём. Его правый мотор сейчас будет барахлить. Дружеский голос прошепчет ему на ухо: «Я отключаю твой правый мотор, Тонио. Настала твоя очередь присоединиться к нам».

– Эй, месье, нарисуй мне музыку.

Антонио вздрагивает. В последний раз он задремал под сосной, напротив моря. Перед ним маленький мальчик. Короткие светло-бежевые штанишки, слегка великоватые для него, поддерживаемые воспоминанием о бретельке, прикреплённой к поясу большой тёмной пуговицей, которая должна была недавно принадлежать шинели американского военного. Босые ноги в сандалях, свежесть которых удивляет. На нём рубашка в клеточку, явно американская.

– Откуда у тебя эта рубашка?

– Её мне дала одна дама, она же дала мне носки.

– Твоя мама не здесь?

– Она осталась с папой, они лежат на дороге. Везде кровь. Но всё же, месье, нарисуй мне музыку.

– Что значит лежат на дороге. Где они? У вас была авария?

Он мгновенно поднимается, чтобы идти на помощь.

– Где они?

– Далеко отсюда, но это всё было давно, мы только что покинули ферму папы моего отца. Это мой дедушка. Там были лошадь, кот, куры и два петуха, старый и молодой. Старый петух всё время бегал за молодым, чтобы клюнуть его в голову. И тут прилетели самолёты. Вместе с нами было много народа на дороге. Все люди, кроме меня, легли. Мне не было страшно. Мой папа не хотел, чтобы я боялся. Потом со мной был мой плюшевый медвежонок. Но когда все встали, кроме папы и мамы, я не нашёл моего медвежонка.

– Ты же знаешь, что нельзя нарисовать музыку.

– Мне сказали, что ты можешь нарисовать что угодно словами.

Маленькая физиономия нахмурилась. И взгляд тоже слегка помрачнел. Он уже не смотрит на Антуана со спокойствием, свойственным детской душе. Легкая грусть охватывает его глаза, чей океанский цвет омрачается волнами водяной пыли, поднятой человеческой глупостью.

– Если нарисуешь мне музыку, я скажу тебе свой секрет.

– Согласен, но ты не обязан рассказывать мне свой секрет. У тебя есть бумага?

Широкая улыбка появилась на его лице. Волна счастья заставляет блестеть взгляд, который тонны печали могли затуманить так легко.

– О, да. У меня есть даже цветные карандаши. Дама дала мне цветные карандаши.

Малыш вынимает из кармана скомканный клочок бумаги. Из другого он вынимает шарик из ткани, возможно, носовой платок, из которого он извлекает свои сокровища: три маленьких цветных карандаша, хорошо заточенных.

– Я приготовил их для тебя.

– Садись сюда. Как тебя звать?

– Антуан, но все зовут меня Тонио.

– Как мне тебя называть?

– Антуан. Папа и мама называли меня Тонио. Я не хочу, чтобы меня называли, как меня называли мама и папа. Только они имеют на это право.

– Какую музыку тебе нарисовать?

– Ту, что слышал на улицах Парижа.

– Где ты жил в Париже?

– Рядом с булочной, но там больше не было хлеба. Возьми мою бумагу. Рисуй хорошо, я могу дать тебе только этот клочок бумаги.

Он берёт драгоценный кусок бумаги, и посередине её появляются яркие пятна, которые сталкиваются и ударяются со страшным грохотом. Под каждой световой рощицей более тёмное пятно кажется светло-охровым взрывом духовых. С левой стороны, в лазурь поднимается длинная голубоватая, слегка назойливая полоса, нарисованная холодноватыми красками кларнета. Ромбики, усеянные жемчугами, нефритами и тёмно-красным кварцем, сливаются в мелодичной песне. В этом цветном хаосе появляются два силуэта, они то расходятся, то сближаются, то растворяются друг в друге. Ниже, маленькое пятно цвета липы кружится, медленно падая на землю, под нескончаемый шёпот песни струнных. Слышна и более лихая музыка, сотворённая из мундиров солдат сказочной гвардии, чьи кони сверкают в тяжёлых вздохах труб. С каждой стороны улицы, обозначенной всем оркестром, пузатые контрабасы образуют портики оссмановских зданий. Под прозрачный голос крыши бегут к горизонту. Перламутровые жемчужины поперечной флейты подхватывают голос, уносятся вперёд и снова возвращаются с проливным дождём, бьющим по кровле, откликаясь на призыв цинковых крыш к водосточным трубам, а затем ниспадают в более торжественное вибрато фагота воды, текущей к водостокам. Голос варьирует тему флейты, которую гобой подхватывает на полтона ниже. Краски сплачиваются в крещендо, во всё более тёплые тона, в то время как их фон омрачается остатками дождя, бьющего по булыжникам. Несколько контрастных оттенков грациозно диссонируют и раскрашивают покрытие шоссе, отражая свет уличных фонарей.

– Ты нарисовал мою маму. Я узнал её. Она пела мне песни, когда я был болен. Мне нравилось болеть.

Карандаши гравируют, словно резцом, текстуру рисунка, уплотняют краску, как бы цементируя её, воссоздавая нервное волнение, которое оживляет большие бульвары, их террасы. Они связывают в единое целое колоритные краски деревянных духовых и медных. Ветви каштанов выписывают в гармонию красок, которые их одевают, призывы рожков и деревянных духовых. За ними следует глухой звук струнных, в центре которых возникает ослепительная белизна трубы. Магия её тональности мгновенно отзывается на всём полотне. Но в шумах улицы оркестр, язвительный, сливающийся с перекличкой клаксонов, наполняет своими радостными красками всё вокруг. Тонкая палитра додекафонии совпадает с песней медных, которая удаляется, унося с собой желания двух людей, мечтающих о встрече. Потерянные в этом шуме, они теперь всего лишь две точки, затерянные в толпе. Цветовая гамма звуков дрожит, непредсказуемая и изменчивая, подобно человеческой душе. Адажио красок приводит к долгому вибрато, оба световых луча исходят из двух статуй, украшающих фонтан.

– Почему у твоей картины нет счастливого конца?

– Всё будет хорошо. В конце концов всегда находят тех, кого любят.

– Тогда я скажу тебе свой секрет. Дама не знает его. Никто не знает. Она думает, что мой медвежонок мертв, что он не вернётся. Но это не правда. Мой медвежонок не умер. Он ожидает меня на своей звезде.

Удар ностальгии обрушивается на Антуана. Как мог этот малыш угадать то, о чём он думал? Возможно потому, что сам он навсегда останется тем самым малышом, игравшим в джунглях парка, окружавшего замок между Соной и Жюрой.

– Кем хочешь стать, когда вырастешь?

– Я стану, как и ты, пилотом и отправлюсь искать медвежонка в небе.

– Но, может быть, твой медвежонок счастлив на своей звезде? Зачем ты хочешь вернуть его на землю?

Вопрос смутил малыша.

– Это совсем не так. Я ведь несчастлив без медвежонка, как и он без меня. Я должен найти его. Найди его и попроси подождать меня!

– Откуда ты узнал, что твой медвежонок не умер?

– Потому что я был на дороге, когда самолёты напали на нас, вот тогда он улетел на небо. Все попрятались в канавах. Но я хотел сказать «здравствуйте» самолётам. Со мной был медвежонок. Самолёты рисовали ямы на дороге. Камни летели со всех сторон вокруг ям. Это было красиво. Но ямы не были правильно расположены. Лишь я стоял перед ними на дороге с медвежонком. Он не боялся. Потом я услышал, как кричит мама. И я уронил медвежонка. Мама звала меня. Она побежала ко мне, папа за ней. Ямы прошли рядом со мной и задели маму и папу. Они упали оба, один за другим. Самолёты улетели. Мама и папа больше не двигались. Прибежали люди, они взяли меня с собой. Я всё потерял, но ночью во сне я увидел моего медвежонка на его звезде. Он хотел что-то сказать мне, но я был очень далеко и не мог расслышать его. Понимаешь, я остался на земле, а он уже был там, высоко. Тогда я решил отправиться за ним, когда вырасту.

– Слушай, я снова должен уйти в небо. Обещаю, что поднимусь как можно выше, к звёздам, чтобы сказать ему «здравствуй» и попросить его, чтобы он дождался тебя.

– Я точно знал, что ты хороший.

– Правда, иногда это очень опасно подниматься высоко. Может статься, что я не вернусь, но я обещаю тебе, что буду обязательно искать его.

– Это правда, звёзд много. Тебе будет нелегко найти его. Но если ты его найдешь, и если у тебя не будет достаточно горючего, чтобы вернуться, оставайся с ним и жди меня, я отправлюсь за вами обоими, и мы навсегда будем вместе. Ты попросишь звезду подмигнуть мне, когда я посмотрю на небо, чтобы я мог найти вас.

– Но едва ли я увижу тебя с такой высоты.

– Не говори глупости! Это я не смогу тебя увидеть, потому, что наверху все чёрное. Я же буду в свете. Ты обязательно увидишь меня.

– Хорошо, обещаю.

– Нет, не так. Нужно нарисовать крест и сказать: деревянный крест, железный крест, если я вру, то отправлюсь в ад.

– Деревянный крест, железный крест, если я вру, то отправлюсь в ад. Обещано.

– Пойду помоюсь. Хочу быть чистым, когда ты вернешься.

– F5B, ответьте. Wer sind Sie?

Радио выплёвывает свои смертельные новости.

– Направляюсь к звёздам искать плюшевого медвежонка одного малыша, родителей которого вы убили.

– Was? Кто ты?

– Самый старый пилот мира.

Другой немецкий пилот, до этого мгновения хранивший молчание, вмешивается в диалог.

– Вы по-прежнему играете в русскую рулетку... как когда-то в Испании?

– ...Это Вы!

– Я верил, что, научившись летать, как Вы об этом писали, человек изменяется, обретает чистоту окружающих горизонтов, когда мы парим над облаками. Но ползающие в тине превратили белоснежный эфир в смертельный цирк, в котором мы всего лишь фигуранты.

– Гладиаторы.

– Нет, Франц, клоуны, грустные клоуны, никогда не умевшие смеяться. Комедия заканчивается. Цирк скоро закроется. Программа не была особенной, но мы, актеры с двух сторон, мы всё сделали, чтобы спасти спектакль. Всё хорошо, что хорошо кончается: так, львы в конечном итоге пожирали своих укротителей, зрители всегда смогут уйти довольные и удовлетворённые. Иногда они будут вспоминать о нашем спектакле, рассматривая пожелтевшие от времени фотографии. Кто это? Твой двоюродный дядя. Какой смешной мундир! Во время войны он, наверное, был пилотом.

– Какой войны? – спросит херувим. – Ведь войны будут всегда. В своих боях мы умели лишь сбивать друг друга, без того, чтобы убедить и тем самым избавиться от противника. Напротив, война кормится нашими победами, ведущими счёт только мертвым, и всегда поражениями человека, победой смерти над нашими жизнями, победой войны.

Скоро ямы на наших полосах будут засыпаны. Наши следы исчезнут. Наши бараки будут разрушены. Наши мундиры займут своё место в шкафу, пока их не сожрёт моль. И никто не скажет спасибо нам: проклятым, побеждённым, потерпевшим. Тебе, последний принц, возможно и скажут спасибо, но тут же постараются быстро забыть, либо замолчать, чтобы никто не смог услышать от тебя правду.

– Мы ничего не поняли в новых играх этого цирка.

– Мы здесь не для того, чтобы философствовать, но чтобы закончить эту проклятую войну.

– Мы проиграли её. Зачем продолжать?

– Чтобы спасти Германию. Чтобы Германия не исчезла.

– И ты думаешь, что если ты собьёшь последнего принца, спасёшь Германию?

– У нас есть приказы. Мы – солдаты. Мы должны исполнять приказы.

– Что Вы собираетесь делать? – спросил один из немцев.

– Я поднимусь в небо и помчусь к звёздам. Я не вернусь в эту грязь. Мы пережили потрясающие моменты, замечательные мгновения в чистом небе, которое загрязнило человечество. Самолёт уже не тот боевой конь, позволивший нам, кому повезло, соседствовать с феями и волшебниками, карликами и гигантами, богами и ангелами. Я направляюсь к звёздам, чтобы найти там плюшевого медвежонка маленького мальчика, которого уничтожил один из ваших Stuka.

– Я полечу с тобой.

– Франц, ты рехнулся. Ты не можешь. Я приказываю тебе.

– Ты не можешь ничего приказать мне, я – главный в этом полёте, это у меня орёл на шее, я – старший по званию, никто больше не может приказать мне убивать, уничтожать, бомбардировать. С меня достаточно. Я больше не играю. Мы последние свидетели этой расы авантюристов, которые отодвинули границы нашей Земли, чтобы обнаружить, что она мала. Мы открыли путь к последнему из существовавших пространств свободы. После целинных земель пяти континентов, после безбрежных морей, осталось только воздушное пространство. Мы участвовали в создании ключа к нему. Пространство стало спортивной площадкой для убийц и вояк. Наша порода исчезнет. У меня нет других желаний, кроме желания выразить сожаление и беспокойство. Я уже не принадлежу к этому миру.

– Нельзя запретить движение вперёд. Нельзя запретить прогресс. Мы и сами уже не такие, как вчера, народы не могут оставаться изолированными и имеющими только одно достояние – убогое достоинство, только один выход – сражаться друг с другом, опасаясь, как бы их наследие не досталось другому, неизвестному соседу, который может быть только врагом. Привычка и восхищение добрым старым временем, вчерашним днём происходят из ложного представления о природе человека. Стала догмой мысль о том, что нравы вчерашнего дня, будучи самыми близкими к природе, выше современных нравов, нравов, изуродованных человеком и его техникой. Это ошибочное представление о природе человека, это всё равно, что отказать ему в праве на совершенствование, прощение, исправление, улучшение, искупление. Это равносильно желанию походить на лицемеров, лишающих орлят крыльев, чтобы они не стали орлами. Мы не можем согласиться с тем, чтобы дряхлые тираны принуждали народы не взрослеть, оставаться в детстве.