Текст книги "Последний полет"

Автор книги: Андре Маиссе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 17 страниц)

Андре Маиссё
ПОСЛЕДНИЙ ПОЛЕТ
перевод с французского Леонида Гуревича

ПЕРО И ШТУРВАЛ

АВТОР, французский ученый-физик, определяет своё произведение как роман-эссе. Само название символично. В сознании миллионов почитателей знаменитого французского писателя – создателя 70 лет тому назад легендарного Маленького Принца – слились перо и штурвал самолёта. О Сент-Экзюпери написано немало и в самых разных жанрах. Сам факт многократного обращения к его жизни и творчеству заслуживает осмысления.

Новый всплеск интереса к писателю-гуманисту связан и с сенсационным обнаружением в водах Средиземного моря, совсем близко от его семейного гнезда, обломков боевого самолёта Сент-Экса, и с отмеченным сравнительно недавно во всем мире столетием со дня его рождения. Будучи одним из организаторов всероссийского творческого конкурса юных литераторов и переводчиков, посвящённого памяти Сент-Экзюпери, могу засвидетельствовать, что до сих пор молодежь России видит в нём романтического и вполне современного героя. Тогда, накануне очередного десятилетия победы над нацизмом, как никогда актуальными оказались размышления боевого пилота о страшной логике войны, о том, что неизбежно вело к ней. Сент-Экзюпери не вернулся из последнего полёта. Но его книги, его мысли о смысле жизни, об ответственности человека надолго пережили его.

Эссе Андре Маиссё не имеет ничего общего с классической биографией, с сухим изложением фактов. Читатель открывает для себя Сент-Экзюпери через его эмоциональное, почти живописное восприятие событий, вольным или невольным свидетелем и участником которых ему довелось стать. Этот аристократ и интеллектуал постоянно бросает вызов собственной судьбе: в небе Южной Америки, в пустынях Северной Африки, в её, казалось бы, безжизненных пространствах, в которых свершаются не только философские, религиозные баталии, но и бесконечные стычки враждующих кланов, заложниками которых оказывались и пилоты почтовой авиации.

«Около ангара пристроился на корточках, почти сливаясь с песком, старый сахрави (житель Западной Сахары – прим. пер). Его пергаментная физиономия, обрамлённая тонким колье курчавой бородки, с утра до вечера обращена куда-то на юг. Кажется, что он постоянно погружён в глубокую медитацию, слегка покачивает головой, перебирая мусульманские четки. Его выцветшие на солнце голубые глаза кажутся невидящими, и, неожиданно:

– Самолёт лететь с моря.

Однако на горизонте пусто. Ни дымка, ни струйки, ни иного, даже малейшего, признака жизни. Слышен лишь шорох мух. Но всё равно старый пустынник зрит ещё не появившийся из-за горизонта самолёт.

Медленно истекают минуты. Мало-помалу в небе что-то меняется. Воздушные потоки, созданные ещё невидимым самолётом, увеличивают, подобно лупе, частицу горизонта. Постепенно там возникает чёрная точка, она отрывается от линии горизонта, растёт, предваряя металлическое жужжание мотора.

Вот и на этот раз пронесло. И на этот раз почтовик добрался до станции. И на этот раз мы снова свидимся, вдоволь наговоримся, как бы восстанавливая связь с недавним прошлым, воскрешая образы, которые причудливо деформируются под грузом воспоминаний, оставляя в памяти лишь чарующие краски. И совсем не важно, что самолёт опаздывал, главное, они снова вместе.

Но в этот день старик ничего не разглядел за горизонтом».

Но вот полные опасности, но всё же мирные, дни уступают место настоящей глобальной войне, которая ворвалась в Его небо, в мир Его детства, войне, поставившей всё человечество и каждого из живущих на земле перед Выбором. Сент-Экзюпери размышляет не только о природе войн и революций, о предательстве власть имущих, о бесплодности попыток убежать, спрятаться от войны, спастись в хаосе Исхода. Он хочет понять, что собственно защищает, ради чего готов принести в жертву свою жизнь.

«Двухэтажный дом с двумя круглыми башенками, с крышей из плоской черепицы. Дом окружён морскими соснами. На террасе хрупкий белый силуэт седовласой женщины, кажется, что она затаилась, ожидая нечто, что может явиться с неба. Его сердце готово остановиться. Это она, он знает это, как и она знает, что это был он. Он делает новый заход над красно-чёрным замком, машет крыльями. Рука взметнулась вверх, машет, он отвечает.

А полёт продолжается».

Ему есть, что защищать, преодолевая страх и сомнения.

«Вторжение врага буквально взрывает его безмятежность, безжалостно и неизбежно возвращая его в безумный мир людей. Возможно, что именно сегодня настал Его день, как вчера он пришёл для других. Ему нужно выполнить свою работу, как немец делает свою. Пусть попытается этот волк нанести ещё одну победную кокарду на фюзеляж своего самолёта. Пусть попытается! Впрочем, это совсем не трудно. Он устал. Его утомила трагедия, в которую его вовлекли против его воли. А что если остановиться, покончить со всем именно здесь, в его небе, в его прерванном сне. Да, она оплачет его, он уверен в этом, догадывался об этом... и никогда не согласится с этим. Неожиданно образ матери, оплакивающей его, пронзил Антуана...»

На этот раз он преодолел себя, выиграл жизнь, но война продолжалась – это лишь отсрочка.

Трагедия ХХ века ярко выражена в трагическом симбиозе: образах двух пилотов – француза и немца, двух странных врагов с единой трагической судьбой, с одними небесами, будь то в Северной Африке, в Испании, во Франции, сознающими бессмысленность и аморальность войны и сгорающими в её огне.

Размышления о судьбах народов, войнах и революциях ХХ века, о пропасти между бездарными правителями Франции и людьми, безуспешно пытающимися убежать от войны, которая неизбежно настигала их на дорогах Исхода, всё это позволяет читателю открыть для себя нового Сент-Экзюпери, для которого война не только экзамен на личное мужество, но и проверка многих его взглядов на мир людей.

Конечно, автор «Последнего полёта» создает портрет «своего» Сент-Экзюпери. Насколько он объективен, насколько он совпадает с образом легендарного писателя, сложившимся у каждого из его преданных читателей? Ответ можно получить, лишь дочитав последнюю страницу книги.

Роман, пространные монологи – размышления автора, эмоциональные диалоги его героев рассчитаны на активного, думающего читателя. «Вечные», «проклятые» вопросы, которые история и современность задают каждому из поколений, предопределяют его актуальность на многие годы вперёд.

Сама история этого романа и его автора не совсем обычна. В своё время через наших общих друзей Андре Маиссё обратился ко мне с просьбой перевести и, по возможности, издать роман в России. Получив рукопись, я опубликовал в переводе отрывки из романа, вызвавшие живой интерес. К сожалению, поиски издателя всего произведения затянулись, но теперь читатель познакомится с романом – и это довольно редкий случай – сначала на русском языке, но я не теряю надежду, что в результате наших совместных усилий с автором станет возможным в будущем создание так называемого «параллельного» издания.

О литературном таланте автора, «писателя по воскресеньям», как говорят во Франции, свидетельствуют не только его попытки философски осмыслить драматические события своего века, но и умение передать романтическое мироощущение людей, связавших свою судьбу с небом, красоту нашей планеты, достойной лучшей участи.

Полёт закончился, полёт продолжается…

ЛЕОНИД ГУРЕВИЧ

ГЛАВА I
ПОРТ-ДЖУБИ

Рейс Борго (Корсика) – Лион и обратно со средней скоростью 650 километров в час. Вылет в 8:45. Высота – 10000 метров. Кодовое имя – «parky». Обычный рейс для «P38», регистрационный номер F5B 223, рейс, которому, казалось, не суждено было остаться в памяти людей.

Привычные четыре часа отрешённости, возможность вновь остаться наедине со своими мыслями и столь ценимой им меланхолией. Внизу бездонная синева Генуэзского залива, воспетое Гомером море. Когда-то по нему сновали примитивные фелуги, а всего четыре года тому назад в этом просторе братство асов не досчиталось двух самых достойных рыцарей – жертв безумия земных владык. Сумели ли они отыскать в этой бескрайней стихии ответы на вопросы, которыми мучились на кратких привалах долгого маршрута Линии? Нашли ли в ней блаженство, которое не смогли подарить им лучшие из их женщин? Открылся ли им Граал, который они искали повсюду: от светлых дюн неспешных африканских пустынь до ледяного царства вокруг крутых вершин Андских Кордильеров, пролетая над безбрежными и ослепительными океанскими просторами, а то и в барочных храмах, затерянных среди золотисто-коричневых виноградных шпалер, убегавших к Мендосе у подножья Анд?

Последний полёт.

К девяти часам его Lightning начинает разворот на 90 градусов, оставляя за собой в небесной лазури, как колею, двойной след своих моторов. Он соскальзывает в ушедшее время, выискивая курс, с которого его сбила пустыня.

Отсюда, с высоты, всё дышит спокойствием. Взгляд выхватывает лишь одну точку, то сверкающую, то тёмную, плывущую по немыслимо схожим, тысячекратно повторяющимся и всё же неизменно разным волнам. Война кажется такой далекой. Впереди крупные облака нехотя испаряются и кажутся бледными пятнами на тёмно-синем занавесе, обрамляющем горизонт. Серебристый сноп света вырывается из чрева самолёта. Со всех сторон его окружают тонкие белые дымки, странные силуэты, распадающиеся от малейшего дуновения ветерка. Лишь дети способны разглядеть в них лики чудовищ, за которыми тянется шлейф бесчисленных авантюр и преступлений. Здесь же обитали божества, скрывавшие в складках своих одежд ключи от бесконечной безмятежности, которая открылась ему при подлёте к пустыне.

Ещё раз, возможно последний, бесконечность давала приют ему, страннику. Но мысленно он уже плыл над холмами времени, устремляясь к песочным дюнам, туда, где мудрость заставляла его забывать обо всех иллюзиях мира.

Над ним – огненный диск расцвечивает горизонт. Кажется, что огромный шар, плавясь от собственного жара, тщится поглотить редкие заросли Агриатской пустыни... Эти заросли очень напоминают чахлый кустарник в пересыхающих руслах рек, служивших ему путеводными нитями, ведущими к воздушным воротам Порта-Джуби, где ждало его отдохновение от тирании реальности.

Та же тишина, то же бесконечное пространство, тот же пейзаж с теми же волнообразными дюнами, играющими в прятки, подобно постоянно меняющейся мозаике облаков. То же опьянение, то же счастье, то же отрешение. В этих пространствах нет места рабским путам. Они, бесконечные пространства, принадлежат лишь свободным людям, хозяевам собственной судьбы. Преодолеть их означало победить самого себя, избавиться от страха, поймать дыхание свободы и сделать ее сутью своей души.

По прибытии в Тарфайю он обнаружил там некое возвышение из краснозёма, схожее с тем, что дети сооружают на пляжах, вкладывая свои мечты в песочные замки, разрушаемые приливной волной, зубчатые края этого холма пробуждали в душе очарование былых времён, когда некий благородный трубадур поверял враждебным и глухим стенам свою безнадёжную страсть к далекой принцессе... Впрочем, детям достаются лишь отбросы мира взрослых. За укреплениями толщиной в метр перемещались тени гуманоидов, чьи занятия были настолько абсурдны, что вообразить их смог бы только Кафка. Над крохотной бухтой нависал, охраняя её, холм, иногда здесь бросал якорь испанский военный корабль с грузом провианта для небольшого форта.

Дюны, что были повыше минаретов, тянулись вдоль пляжа, на них располагались убогие жилища из красных саманных брикетов «банко» с крышами из высушенной глины. Эти убежища прятались за круговой оградой из охрового глинозёма – жалкого подобия крепостной стены, чьи стертые зубцы имели не более грозный вид, чем остатки зубов у старой ведьмы. От аллеи сахарских тамарисков, которые когда-то связывали поселение мусульман – бедуинов с пальмовой рощей, остались голые стволы, наполовину увязшие в песке. То там, то здесь, под защитой искусно сплетённых тростниковых оград, зелёные пятна огородов с хилыми ростками миниатюрных помидоров и бесцветной моркови пытались уберечься от всепожирающих лучей солнца. Из-за низких оград хозяйственных дворов доносилось похрапывание стоявшего там ослика, блеяние чёрных и белых коз... В воздухе плыли едкие запахи кислого молока и жареного мяса, они смешивались с тяжёлым и острым ароматом пряностей: корицы, муската, перца и чая. Немного в стороне глинобитное жилище, покрытое волнистыми листами жести и хворостом, служившее гостиницей, борделем, столовой, лавкой. В нём проживал некий дезертир, в прошлом, когда у него ещё хватало смелости, немного грабитель. Теперь же он довольствовался тем, что старался надуть всякого, кто пересекал порог его лавки.

Сразу за оградой простиралась пустыня, образуя плотный и бездушный мир: ни сердцу, ни разуму из него не вырваться. Песчаные бури стирали следы прошлого. Воспоминания – пища души – терялись в песках дюн. Все ориентиры, все корни исчезали, заставляя людей воскрешать себя собственной кровью ... или испаряться в солнцевороте.

Горстка пальм окрашивала в зелёный набегавшие пески, из них пробивался источник. Под унылый скрип ржавых блоков тощий одногорбый верблюд вышагивал вокруг колодца, будучи навечно осуждён извлекать из него скудные запасы воды. И безостановочно снующий муравейник: дети в лохмотьях, вихляющие бедрами женщины в длинных синих одеждах. Все были при деле: деревья плодоносили, птица кормила птенцов, колодец давал жизнь всему вокруг.

«Бог сотворил богатую водами страну, чтобы люди могли там жить, и ещё безводную страну, чтобы они познали жажду. Он сотворил пустыню, страну с водой и без неё, чтобы люди нашли свою душу» (Туарегская пословица).

Мир изгнал его, абсолютного пилигрима, из царства его детства, в котором он существовал, и повелел ему отправиться на поиски земли жажды, на встречу с пустыней. Подобно морякам, караванщикам, отшельникам, искавшим в одиноком и тайном зове пустыни путь, который должен был привести их к ответу на вечные вопросы, способному придать смысл самому их существованию.

Иногда, как-то исподволь, ветер приносил злых духов – суховеев, душивших золотые слёзы источника. Эти монстры пустыни заставляли дюны и вместе с ними сбившиеся с пути караваны пускаться в безумный танец. Ранним утром северная дюна оказывалась южнее источника. За несколько мгновений он иссыхал до дна, превращая мавров в прах. Что до местных, людей в синих одеждах, они умели обходить ловушки демонов, читать карту дюн, не боялись уходить далеко от источников жизни. Им были ведомы признаки, по которым они находили колодцы на пути возрождения.

Утром туман, набегавший по ночам с океана, рассеивался в огнедышащей атмосфере африканского побережья. И тогда безжалостный небесный жар обрушивался на крыши. Тонкие струйки воздуха приносили с собой головокружительное дыхание плавящегося вулкана. На своём огненном пути солнечные стрелы наталкивались лишь на полоски тени, которые как бы удлиняли силуэты домов, искавших спасение в ограде форта.

В полдень солнце замирало на полпути и заливало мрачную бухту непрерывными потоками жары и света. И не было ни одного уголка, ни единого местечка, где можно было бы укрыться от этого неумолимого зеркала, от металлической вибрации неба, от его всемогущества, от ослепительного блеска его лучей, от которых не спасала никакая тень, солнце лупило по затылкам, подобно 20‑тонным копрам. День угасал, утомлённый атаками пыли и скуки, обесцвечивавшими его медные краски. Затерянный в серой сахарской пустыне городок Порт-Джуби засыпал, погружался в небытие, подобно всем сахарским почтовым станциям в это время суток. Если не считать тёмные силы с их чёрными замыслами и мыслями, вся жизнь останавливалась. Тягостный воздух, удушающий, испепеляющий, парализовал любое движение. Укрытый надёжной, недоступной пулям стеной, защищавшей крохотный вход в форт, затаившись в щадящей тени саманного укрытия, служившему ему сторожевой будкой, дремал, сидя на корточках, часовой, у ног его лежал мушкетон. Блеял козел. Его дрожащий, испуганный голосок казался особенно неприятным в дневном пекле. Время от времени налетал горячий ветер, высушивая саманные стены, отделявшие испанскую солидность от горделивой многозначительности обидчивых кочевников, ветер оставлял борозды на поверхности скал и полировал головокружительные откосы каменных крепостей. Духи, которые укрывались там от засилья людей, исчезали, превращая день в медно-жёлтую ночь. Пыльная лента окружала стены форта, изменяя, словно углём, его очертания. Пыль деформировала всё, бичевала людей и растения.

Иногда, нарушая монотонность будней форта, то возникали, то исчезали палатки из козьих шкур или из верблюжьей шерсти, причём иностранцам не дано было понять секрет этих превращений. Как всегда неожиданно появлялись кочевники. Торговали, мошенничали, подворовывали... Жизнь брала своё.

Протяжённый, резкий, даже пронзительный крик часового разрывал всеобщее оцепенение. В тот же миг неизвестно откуда появившаяся толпа, пропахшая жиром, запах его буквально стоял за земляными стенами построек, врывалась в тесную уличку, ведущую к форту, а затем рассеивалась по земляной насыпи, на которой высился ангар аэропочты с её двумя цехами. Вдали возникало стадо верблюдов. В толпе выделялись женщины: праздничные одежды с блестящими украшениями, тяжеленные платья с множеством юбок из розового, зелёного, оранжевого шёлка, у некоторых платья более тёмных расцветок, задрапированные в нечто синее, волосы заплетены ромбиками и украшены маленькими кораллами и ракушками, разноцветье их костюмов скрашивало монотонность белых и синих халатов – гандура.

Облако белого песка, острый верблюжий запах, более резкий, чем запах свежей кожи, говорили о приближении стада. Около сотни животных, с более или менее торчащими горбами, четким рельефом мышц, возвращались с пастбищ, отдалённых на сотню километров от дуара – табора бедуинов. Верблюды заполонили всю улочку, а затем разбрелись по зелёному оазису, скрывавшему колодцы. Группами по три или четыре, презрительно оттопырив губу, совершенно безразличные ко всему, что их окружало, верблюды возлегали на земле, терпеливо дожидаясь мгновения, когда погонщики освободят их от седёл из красной кожи, а затем примутся кидать им корм, предварительно очистив его от песка. Кочевники суетились в импровизированном караван-сарае. Их белые тюрбаны – шеши, защищавшие лица от песочной пыли, приоткрывали лишь их удивительно голубые или зелёные глаза. Мушкеты, патронташи, ножи, верёвки, бидоны с туарегским маслом, медные подносы. На несколько дней дуар оживал, но затем вновь наступало время отправляться к неведомым горизонтам, туда, где солнце тонуло в барашках снежных дюн, туда, где на глади сверкающих озёр танцуют колонны прозрачных парусов. И тогда снова крики нарушали новорождённую зарю. Хор верблюдов откликался на призыв повода. Одним махом всадники оказывались в сёдлах, а затем, как бы само собой, взмывали на два с лишним метра над землёй, отбрасывая, подобно сорвавшемуся с якоря кораблю, последнюю чалку, связывавшую их с миром, и продолжалось их многовековое кочевье. Опьянённые ветром открытого моря они уносились в свинцовое небо, в поющие горы.

Антуану припомнились мгновения чудесного опьянения, в котором он пребывал, описывая переполнявшие его чувства, создавая под аккомпанемент музыки дюн свои картины-миражи, шипение ветра, скользящего по крыльям его самолёта; потом он как бы воспроизводил их, изо дня в день, на страницах своих школьных тетрадок. Столом ему служила примитивная деревянная доска, брошенная на два пустых бидона.

«Срочно Агадир в Порт-Джуби – F. AECS. Планируемое прибытие в Порт-Джуби в 8:30».

Дважды на неделе такая депеша буквально падала на голову с мачт радиосвязи и вызывала тревогу, которая улетучивалась, как только где-то вдали возникал слабый рокот мотора.

Его взгляд машинально обращается к выцветшей карте, прислонённой к стене комнаты, служившей ему конторой. Антуан сотни раз повторяет все названия, мысленно проходит маршрут между Агадиром и Порт-Джуби. В зависимости от погоды возможны два варианта: долго лететь вдоль побережья или, напротив, сократить расстояние, углубившись внутрь страны, пролетая над бескрайними пространствами песков.

Предупредили ли их об опасности короткого полёта над пустыней? Прислушаются ли в Тулузе к тревожному радиосообщению станции одной из сахарских компаний, затерянной где-то в этом неподвижном море? Едва ли, ну разве только если слушок об этом заставит на несколько мгновений вздрогнуть сердце супруги какого-нибудь супрефекта. Здесь же от этой новости встрепенутся, пожалуй, старые завистники Сахары. Недаром сюда, на окраины алжиро-марокканского конфликта, направились три сотни ружей одной из мятежных зон. Берберские команды бросились на абордаж юга. Три сотни вооружённых людей на пути к источникам Эль-Ход и Эль-Азаруад, практически беззащитными перед этими корсарами. Порт-Этьен также не мог оказать сопротивление этой молнии, выскочившей из небытия. Кто вооружил их? Возможно, те же испанцы, у которых придётся постоянно просить защиты. Возможно, что отряд на верблюдах уже преследует мятежников. Но прежде чем эта банда будет найдена и обезврежена, стрела нанесёт один, два, десять ударов. Она может поразить аэроплан, заставить его приземлиться где попало. Экипажу уготован плен в ожидании выкупа. В здешних местах охота на человека практиковалась с незапамятных времен...

Около ангара пристроился на корточках, почти сливаясь с песком, старый сахрави (житель Западной Сахары – прим. пер.). Его пергаментная физиономия, обрамленная тонким колье курчавой бородки, с утра до вечера обращена куда-то на юг. Кажется, что он постоянно погружён в глубокую медитацию: слегка покачивает головой, перебирая мусульманские четки. Его выцветшие на солнце голубые глаза кажутся невидящими, и, неожиданно:

– Самолёт лететь с моря.

Однако на горизонте пусто. Ни дымка, ни струйки, ни иного, даже малейшего, признака жизни. Слышен лишь шорох мух. Но всё равно старый пустынник зрит ещё не появившийся из-за горизонта самолёт.

Медленно истекают минуты. Мало-помалу в небе что-то меняется. Воздушные потоки, созданные ещё не видимым самолётом, увеличивают, подобно лупе, частицу горизонта. Постепенно там возникает чёрная точка, она отрывается от линии горизонта, растёт, предваряя металлическое жужжание мотора.

Вот и на этот раз пронесло. И на этот раз почтовик добрался до станции. И на этот раз мы снова свидимся, вдоволь наговоримся, восстанавливая связь с недавним прошлым, воскрешая образы, которые причудливо деформируются под грузом воспоминаний, оставляя в памяти лишь чарующие краски. И совсем не важно, что самолёт опаздывал, главное, они снова вместе.

Но в этот день старик ничего не разглядел за горизонтом.

Погружённый в свои невесёлые мысли, весь во власти гнетущего его беспокойства, Антуан не заметил, как неожиданно объявился гость. Стоя с другой стороны стола, его разглядывал комендант форта.

– Я бы выпил стаканчик воды.

Антуан поднимается, направляется за глиняным кувшином, хорошо хранящим свежесть. Опускает в него две чашки и набирает воду, затем ставит их на стол. Полковник поправляет пистолет, опуская его к поясу, запускает руку в карман своего совсем не по форме мундира: время безжалостно превратило его в лохмотья, в которых с трудом угадывается нечто военное. Он вытаскивает из кармана дорожную флягу и кладёт её на стол.

– Не угодно ли?

Испанец отвинчивает крышку и медленно, тонкой струйкой наливает нечто в светлую воду в чашках, превращая её в жёлтовато-молочное пойло. Крепкий анисовый запах смешивается с запахами оцинкованного железа, расплавленного дневным жаром.

Одного глотка достаточно, чтобы вспомнились вечера, проведённые на террасах парижских кафе за созерцанием прохожих, толпящихся на бульварах. Звон льдинки о стенки чашки сливался с криками мальчишек, предлагавших свежий выпуск вечерних газет. Стойки, поддерживающие тент, служащий навесом, казались каштанами. В шумах пустыни Антуану слышался неторопливый шаг лошадей, влекущих старые омнибусы, треск моторов первых машин. А в иллюзорных далях пустыни ему виделись киоски, библиотеки, музеи, холмы старого Шомона, парк Монсо. Острая алхимия воды и аниса, хотя и отягощала его язык, но зато будила душу. К нему возвращались мысли, которые занимали его с утра. У них тысячи оттенков. Они кажутся ему более свежими, более красочными.

– Партию шахмат?

Полковник мнил себя большим мастером. Ему и в голову не приходило, что буквально в каждой партии неотвратимо повторялась та же ситуация. Играл ли он белыми или чёрными, но постоянно проигрывал. Не помогали ему и долгие минуты раздумий, когда, склонившись над доской, испанец искал выигрышную комбинацию, которая позволила бы ему, наконец, выиграть. Все партии заканчивались тем же: «Шах и мат, господин полковник!»

В строжайшей тайне комендант выписал себе учебник шахмат и, подобно прилежному ученику, зубрил партию за партией. Вначале Антуан с изумлением отмечал, как изменилось качество первых ходов противника. Это продолжалось до тех пор, пока он не обнаружил логику выбора полковником своих дебютов. Этой логикой был порядковый номер партий в учебнике. Впрочем, это открытие вовсе не было случайным: уже на следующий день после получения книги страшный секрет обнаружился во время бесконечных бесед под пальмами, окружавшими источник.

Стараясь воспроизвести только что изученный вариант, комендант форта никогда не замечал ловушек противника. Антуана, как озорного мальчишку, всё это забавляло: он позволял полковнику углубиться в его комбинации, а затем оглушал смертельной атакой. Однажды его жестокость дошла до того, что он нанёс свой контрудар всего за ход до решающей атаки полковника. А ведь тот уже ликовал. Привычным движением он запустил руку в усы, готовясь праздновать победу, но тут продвижение маленькой пешки на другом конце доски буквально смело все его надежды.

Согласно теориям дебютов, ещё не забытым Антуаном, полковник должен был уже вызубрить, один за другим, все существующие варианты королевского гамбита, научиться разыгрывать сложные комбинации ферзевого гамбита. И в самом деле, полковник начал с хода ферзевой пешки.

– Нет новостей?

Антуан не мог избавиться от мрачных мыслей: его волновала судьба приближающегося самолёта, который пилотировал Марсель. Нервы были напряжены до предела. Отсутствие новостей выводило его из себя. Уж не пересеклись ли пути экипажа с мятежниками, направлявшимися к Порт-Этьену?

Дебют не складывался. На несколько мгновений ему удалось собраться, чтобы обнаружить, что он мог бы вернуться к сицилианской и форсировать выигрыш. Ему вовсе не хотелось долго оставаться в компании своего гостя.

– Ваш друг был асом на последней войне?

– Почему «был»?

– Извините мой французский. Мне казалось, что необходимо использовать прошедшее время, ведь то, о чём я говорил, уже свершилось.

– Ваш французский великолепен. Я хотел бы так же говорить по-испански.

– Вы мне льстите. Впрочем, нельзя одновременно быть хорошим лингвистом и преуспевать в шахматах. И почему это Вы всё время обыгрываете меня? Как только Вы объявились, я постоянно изучаю все дебютные варианты, надеясь обыграть Вас. И ни разу мне это не удалось. Даже сегодня, когда Ваши мысли так далеко, Вы всё равно нашли ответный удар, разрушив мои надежды на победу! Как Вам это удаётся? В чём Ваш секрет?

Антуан рассмеялся, ощутив на себе пристальный, из-под густых бровей, взгляд испанца. Кепи, сдвинутое на макушку, могло бы придать ему задорный вид, если бы не его непреодолимое добродушие, которое не смогли поколебать даже годы, проведённые в этой дыре.

– Если я раскрою Вам свой секрет, то не смогу больше побеждать!

– Однажды вечером Вы уже объясняли мне, что играете в шахматы лишь для того, чтобы проверить состояние своего интеллекта. Но я настолько слаб как противник, что Вы рискуете постепенно разочароваться в своих способностях. Если бы Вы дали мне несколько советов, чтобы усилить мою игру, это было бы полезно и Вам. Играя лишь с посредственным партнером, рискуете заразиться этой самой посредственностью. Победа без риска равносильна триумфу без славы!

– Вы зарыли своё призвание. Именно Вас следовало бы послать в Оверню продавать грузовики!

Широкая улыбка освежила на десяток лет суровое лицо коменданта гарнизона, набранного из бывших каторжников.

– Вы напрасно стараетесь точно воспроизвести выученные Вами партии, а ведь достаточно придерживаться двух простых правил: постоянно развивать пешки и господствовать в центре. Четыре клетки в центре имеют решающее значение для победы в партии. С помощью центральных пешек Вы можете контролировать практически всю доску. Дебют всех партий – это борьба за владение этими четырьмя клетками. К тому же, каждый из Ваших ходов должен заставлять меня отвечать определённым образом. Если хотите, мы можем переиграть одну из партий, чтобы я смог показать, как применить на практике эти правила.

– Вы очень любезны, но давайте попробуем это в другой раз. Вам ведь завтра рано вставать, нужно исследовать район Эль-Хайла в направлении Жайры.

Они переглядываются. Испанец, немного смущённый, крутит усы. Встаёт, расправляет гимнастерку, сердечно прощается и спокойно удаляется.

Ночь мгновенно поглощает форт, дуар, его самого. Стремительнее, чем предыдущие. Медная, сотканная из ржавчины и суеты, пропахшая невыносимым жаром, исходящим от камней, добела раскалённых в течение дня. Вдали, на юго-западе, медленно разгораются горы, переходя от ярко-красного к оранжевому, подобно раскалённому железу, которое кузнец готовится остудить. Занавес сумерек расширяется, раскрывая магию необъятного неба. Вспыхивают тысячи новых созвездий. Чуть не касаясь горизонта, Южный Крест указывает путь к легендам, мифам, утраченному пути.

Тем временем песочный вихрь усиливается. Играет с пламенем костров во дворах дуара, обрушиваясь на них, вытягивая их пламя в длинные языки, резко бросая их на землю, рассеивая раскалённые угольки мельчайшими частицами, полосуя ночь мириадами звёздных пылинок. Ночь душна, как и предыдущие. Сон упрямо не даётся Антуану. Он пытается закрыть глаза и поскорее заснуть. Ведь завтра ему надо проснуться свежим и готовым отправиться на поиски исчезнувшего самолёта.

Сквозь полумрак комнаты пробиваются пучки воспоминаний.

Холодный дождь загасил огни Тулузы. Колокол собора Сен-Сернен отбивает уходящее время. На камни мостовых обрушивается потоп, судорожно сливаясь с водами канала Миди. Дверь гостиницы Гран-Балкон поддаётся с трудом. В холл врывается Марсель, с его кожаного плаща стекают воды потопа, который преследовал его от Пиренеев. Он ликует: на этот раз ему удалось победить разгул стихии. Он не успел ещё бросить свою сумку, как Анри спросил: