![](/files/books/160/oblozhka-knigi-uchebnik-po-himii-si-375946.jpg)
Текст книги "Учебник по химии (СИ)"
Автор книги: Анатолий Ключников
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Баня – это наше всё
За разными житейскими размышлениями и воспоминаниями о былом, прерываемыми иногда пустяковыми мыслями о том, каким образом державники будут затягивать петлю сначала облавы на нас, а потом и просто петлю на моей шее – с умоляющей просьбой передать привет зарезанному мною их товарищу, да за перестуком копыт – день и закончился. Я рассчитал правильно: к заветной деревушке мы успели как раз вовремя, глухая ночь ещё не упала на возделанные поля и дикие, нестоличные леса, и лошади наши пеной не покрылись, хотя их уже начало покачивать.
Далее шло всё как обычно: я стучал кулаком в ворота, выколачивая ленивые ответы подуставших за день крестьян о том, где можно получить постой, потом подъезжал к указанной избе и долбился уже туда. Ах, нет, в тот раз стало не совсем так, как всегда: капризная девица в дороге прожужжала мне все уши о том, что ей нужно непременно баню принять, а иначе она ляжет на пыльную дорогу и будет ждать, пока её державники не подберут, и поэтому я искал не просто ночлег, а чтобы ещё там и баня стояла истопленной. День был не банный; в первом доме подвыпивший сонный хозяин нас просто послал дальше по дороге, в чертоги к Нечистому, не позарившись даже на лишний медяк. Во втором доме вдова нас пожалела и крикнула сынишке начать растопку: у одиноких женщин лишние медяки по всем углам не валяются.
Пока парнишка бегал во дворе, стуча дровишками, девчонка в покосившемся сарае стала усердно выполнять своё обещание, данное мне при условии, что я обеспечу ей тёплое купание. Сбросив свою курточку… Хм, как-то я неправильно начал описание её отработки, – у простодушного читателя наверняка уже сложилось убеждение, что я потребовал у неиспорченной пока жизнью аспирантки выполнения всяких низменных моих желаний и безобразий. А ведь я всего лишь согласился, что она моего коня почистит на ночь! И Чалку, само собой.
Девица подозрительно сноровисто распустила подпруги, сняла сёдла и принялась обтирать коней смоченной тряпкой, потом вытирая насухо другой. Тягать сёдла и потники ей было тяжеловато, но ведь сама ж напросилась… Я вышел со двора: требовалось срочно найти того, кто продал бы мне овса, пока деревня не задрыхла окончательно. У вдовы я, понятное дело, такой кормёжки не нашёл.
Глядя, как моя спутница уверенно черпает ведром воду из уличной кадушки и как управляется с конской упряжью, я понял, что моя «благородная» с ручным трудом знакома не понаслышке. Да кто ж она такая??! Из обедневших дворян?
Вечером хозяйка поставила нам миски с горячей пустой похлёбкой, в которую мы с Ведит, не сговариваясь, покрошили наше вяленое мясо, и даже вдове отсыпали, враз подобревшей. Получился вкусный суп с овощной ботвой – с голодухи мы умяли его за милую душу, за обе щёки. Жалко, что хлеба не имелось. Впрочем, на войне мне приходилось порой жрать и не такое…
Пока мы стучали деревянными ложками по глиняным мискам, хозяйка неспешно расспрашивала нас о житье-бытье и войне, конечно. Так как я боялся, что несведущая аспирантка сболтнёт что-то не то, то отвечал торопливо сам, иногда толкая Ведит под столом ногой и зыркая в её сторону пугающим взглядом, чтобы рот не открывала. Время от времени начинал плакать ребёнок – тогда просыпалась всклоченная хмурая девочка в грязной ночной рубашке и начинала с ним сюсюкать, менять тряпки. Пахло травой, дымом, трухлявой материей, мочой. Деревней и бедностью; в избе не горело ни огонька, и мы под конец трапезы уже едва-едва попадали ложкой в рот: хотя на улице ещё не стояла глубокая ночь, но очень уж окошки оказались маленькие в избе, – для сбережения тепла зимой, поэтому дневного света совсем не пропускали.
После ужина сын вдовицы повёл нас показывать баню: где шайка, где веники, где холодная и горячая вода. Паренёк вырос не по годам серьёзный: пока мы хавали, он и воды натаскал, и баню истопил, и рассуждал так уморительно-серьёзно. Не на весь жар протопил – лишь бы прогреть воздух, но да ладно. Хорошая растопка и времени требует больше, а когда ж нам мыться-то, за полночь?
Так как, по легенде, мы оба являлись лицами мужского пола, то было бы странно, если бы пошли мыться по одному. Что ж, сказав пацану «спасибо», мы с Ведит зашли в предбанник.
Меня в этом мире не шокирует уже ничто. Это я так раньше думал, до этого вечера…
– Я первой моюсь. Ты пока шмотки свои стирай: воняют, как после козла. Вот вода, вот тазик. Сунешься – убью, – и показала мне стилет в рукаве курточки.
Я сидел на лавочке, обескураженный. Вот ей-ей, и ведь мыслей-то никаких глумливых не было, и вдруг такое обращение… Зато мне стало сразу понятно, почему родная страна доверила этой совсем нестарой ещё аспирантке ответственное руководство сложным цехом. И не иначе, гоняла она там самых настоящих отмороженных каторжанок, направленных на вредную работу подготовки химических смесей, которые и разговаривают покруче портовых биндюжников, и всякие острые предметы всегда с собой носят, как ты их не обыскивай.
Вот так, полоская портянки в растворе печной золы и слушая за стеной водяные всплески между хлопками травяным веником по голому телу, я и сидел в холодном предбаннике, рассуждая о перипетиях бытия и прочих высоких материях.
Ведит вышла из бани, тонкая, раскрасневшаяся, томная, замотанная в какие-то тряпки. В руках она держала комок своего белья, тоже постиранного. Хотя в предбаннике разлилась уже глубокая темнота, я своим совиным взглядом не мог не заметить белизну девичьих рук, коленок, стройных ног. Она слегка задержалась, свободной обнажённой рукой расправила волосы, тряхнула головой:
– Что уставился, солдат? Иди, теперь твоя очередь.
Я сглотнул. У меня чуть рубаха из рук не выпала; нижняя челюсть отпала. Ведит была красавицей, несомненной красавицей. Особенно в полумраке. Как я вообще мог принять её за парнишку?! Порозовевшие щёчки, влажные, припухшие губки – где оно всё скрывалось раньше? Меня будто дрыном сзади по башке шарахнули, и все умные мысли враз улетучились.
– Я… Это… Сейчас, конечно.
Мои руки впервые в жизни стали мне мешаться; я совсем не знал, куда их девать. Ведит усмехнулась, посторонилась; я чертыхнулся и, шмякнув неотжатую рубаху на лавку, шагнул в баню.
Небольшая комнатка, три на три шага, низкий потолок. Все стены пропитаны горьковатым запахом дыма. Угли уже перестали быть красными светящимися рубинами, подёрнулись седым пеплом, так что темень там стояла кромешная.
Я нашарил вслепую ковшик, плеснул воды на каменку. Камни зашипели устало; пар оказался слаб. Ничего, сойдёт.
Хлопая себя полынным веником, я размышлял о том, почему же смешался рядом с полуголой девчонкой. Слава Пресветлому, мне доводилось видать девиц ещё более голых и врагов, кидающихся на меня с разными опасными для жизни штуками, но никому из них не удалось довести меня до замешательства. По крайней мере, после того, как я принял ремесло наёмника.
Засиживаться в баньке было нежелательно; я быстро намылился, окатился холодной водой, одел рубаху и штаны, постиранные накануне в столице. Ведит ждала меня в предбаннике; моя рубашка оказалась ополоснутой и отжатой. Я буркнул пару слов благодарности, принимая охапку своего свежестиранного белья, и мы вышли вдвоём во двор. После омовения тело словно помолодело, тянуло в сладкий сон, глаза слипались. Кое-как развесив свои шмотки по двору, я шагнул в избу и уверенно полез на полати, под бочок хозяйки.
Видит в замешательстве остановилась на пороге комнаты.
– Ну, ты чего, парень? – добродушным шёпотом (дети уже спали) спросил я. – Давай сюда, к нам…
И даже по тюфяку похлопал.
Ведит фыркнула – громче Чалки.
– Иди тогда на сеновал, – послышался полусонный голос хозяйки. – Лестница там к стене сарая приставлена – вот туда и иди.
Хлопнула входная дверь. Хозяйка прыснула сдавленным смешком; я тоже хохотнул.
Утром я, сладко потягиваясь, вышел во двор, вздохнул полной грудью утреннюю свежесть. Поспать бы ещё пару часиков, да поспешать нужно. Первые петухи пропели – пора в дальний путь.
Огляделся. Да, вижу: сарай, лестница, открытый квадрат окна.
– Эй, парень! Вставай! Пришествие проспишь!
В окошке появилось злое, припухшее личико Ведит с растрёпанной причёской тёмно-серого ёжика; кое-где в ней торчали сухие пожелтевшие травинки.
– Давай слезай. Ехать пора.
Головка исчезла, потом появилась вновь – в меня полетел старый башмак, переставший быть обувью лет десять назад.
– И тебе доброе утро, – несколько обескураженно проговорил я, убирая руку от рукояти ножа, куда она метнулась сама собой, и снова выпрямляясь в полный рост. Вот ведь дурная девка!
Ведит слезла вниз, ожесточённо виляя круглой попкой, и пошла в сарай седлать коней. На крыльцо вышла заспанная, помятая мною хозяйка, потянулась, блаженно щурясь ей вслед, на темноту дверного проёма:
– Береги её, солдат. Береги. Она – хорошая.
– Кого – её? – прикинулся я придурком.
– Да ладно уж. Я же вижу, как она на тебя смотрит.
Я захохотал, привлёк к себе хозяйку и жадно присосался к её мягким губам. Она, покорившись на пару мгновений, хлопнула меня по плечам своими крестьянскими ладошками, которыми можно и племенного быка пригнуть, вырываясь:
– Когда же вы, мужики, в войнушку-то наиграетесь?! Сил на вас уже больше никаких нет…
Я всунул в её тёплую ладошку несколько медяков; она сжала их в кулак.
Дорожная романтика
Выезжали молча. Ведит злилась, я забавлялся:
– Как тебе спалось, красотка?
– Я же мышей боюсь, гад! – зашипела она так злобно, что я ничуть не усомнился: будь мы не в пробудившейся деревне, а в чистом поле – порвала бы меня на куски и раскидала. На съедение этим самым жутким полевым мышам.
Завтракали на ходу. Так как еда немного успокоила девчонку, я начал учить её жизни, не приближаясь, однако, к ней на расстояние броска руки. Причём говорил я ей не то, до чего дошёл своим умом, а лишь повторял науку, переданную мне одним бывалым полковником, питавшим ко мне сыновью слабость и часто повторявшим, что хотел бы заполучить меня в постоянное подчинение. Я-то что? – всего лишь пижон городской, захотевший полевой романтики, а полковник являлся выходцем из старой обедневшей дворянской семьи, где в армии служили все мужчины, – от рождения и до самой смерти. Именно ему мы и передавали все сведения, полученные по его же заданиям.
Дворяне в «ночных совах», как правило, не служили. Эта работа – чисто за деньги, для безбашенных сорвиголов, а они были готовы рвать службу за копейку, но лишь бы в «штатных» войсках, за выслугу лет, со смешным понятием чести мундира. Полковник, общаясь с нами по-человечески, даже нам казался служакой не от мира сего. Но даже в «старой гвардии» ни одна шавка не могла тявкнуть вслух про него что-то неуважительное: её «ночные совы» и покромсали бы в лоскуты, втихаря.
– Запомни, студент: для того, чтобы заполучить нужные сведения, не обязательно рисковать и ловить того, кто в курсе всех дел, а потом вытряхивать из него душу. Если у тебя есть время, то нужно просто втираться в доверие к болтунам и дуракам. Они сами тебе всё расскажут, да ещё и вприпрыжку!
Пьянка – самый лучший способ завязать дружбу. Когда прибудем на место – будешь проставляться за знакомство, пока деньжат хватит… Ну, да, конечно, химики не пьют. Я и забыл. Особенно спирты. После рабочего дня, уголовников гоняя по амбарам… Всё, понял, забыли!!!
Ведит убрала стилет обратно в рукав.
– Ты, главное, покажи себя внимательным слушателем. Даже если противно слушать херь всякую. Я ж говорю: будь проще – и люди к тебе потянутся.
Если что-то тебе показалось очень интересным – ни за что не бросайся переспрашивать, выпучив глаза. Почти все лазутчики на этом и погорают. Наоборот, притворись равнодушной. Потом, малость погодя, кинь парочку наводящих вопросов, но не в лоб, не в лоб…
Есть верный способ: ты расскажи всякие ужасы про свой университет – забрось крючок. Если у них что-то наблюдалось похожее – тебе обязательно кто-то с восторгом расскажет о том, что у них, мол, тоже имелся «огненно-химический» факультет, и там творилось такое и вот такое. Может быть, и сейчас ещё творится.
Кстати, ты поняла, куда мы едем? В тот университет Божегории, где работал друг твоего профессора. Только ты будешь у меня не химиком. Или химиком, но не «огненным». Что сможешь преподавать?
– Математику, физику газовую… Химию земли. Это любой химик огня сможет.
– А химики воды у вас есть?.. Ладно, проехали.
Шуток Ведит явно не понимала. То ли детство у неё протекало тяжелое, то ли державники так её доконали, – до полного душевного бесчувствия, то ли работа с отпетыми уголовниками. Или всё сразу.
– Бумагу я тебе сделал. Не подорожная грамота, но для отмазки прокатит – тем более, в другой стране. Этот друг твоего профессора тебя в лицо помнит?
– Едва ли. Он как-то раз приезжал к нам, лет пять назад, но я тогда была ещё студенткой, а он посматривал на девиц постарше…
– Работает, небось, тоже в столичном университете?
– Конечно. В Славограде.
– Плохо. В столицах нам постой и харч дороже обойдётся.
– Только не тащи меня в такой же клоповник!..
– Не, ты же, типа, будешь девушка уважаемая, учёная… Будешь жить там, где тебе скажут.
Ведит помолчала, потом спросила, поигрывая стилетом:
– Тебе очень нравится меня злить, солдат?
Вот те раз! А я ведь даже ни сном, ни духом, безо всякой задней мысли.
– Стоп-стоп-стоп! Будешь жить там, где тебе скажут в университете, а не в доме терпимости. Я вот это имел в виду.
Ведит подняла свои невинные глаза к небу и сказала чистым, ангельским голосом:
– Боже, ты мне обязательно простишь убийство этого Клеста, я это точно знаю. Ну, быть может, не сразу, но всё равно простишь. Обещаю, я не буду его долго мучать.
В успехе нашей миссии я уже не сомневался.
– Да, Пресветлый, – поддержал я игру. – Ты обязательно простишь неразумную девицу, которая постоянно воображает невесть что. Она ж наукой смолоду обижена, обделена разумом.
– И простишь также одного вояку старого: его ж наверняка по голове стукали не один раз. Вот он и воображает себя могучим вепрем, время от времени.
– Да ты!.. Ты!..
Я выхватил плётку. Ведит весело завизжала и пришпорила вмиг ошалевшую Чалку. Я азартно хлестнул конягу и помчал следом, как молоденький новобранец. Ситуация оказалась интересная: наши кони знали седоков буквально пару дней, и у нас ещё не сложилось полного слияния с ними в движениях. Мой боевой опыт сказался: я догнал спутницу через четверть лиги и крепко обхватил за пояс. Ведит сразу сбросила ход, вырвалась:
– Но-но, без рук! Крестьянок будешь лапать!
Ах, да, что это вдруг со мной…
– Я вот просто соломку хотел снять, – я показал Ведит сухую травинку, сдёрнутую с её затылка.
Она суматошно замотала головой, теребя ладошкой волосы, как будто в них змея забралась.
Мой конь, воспользовавшись близостью к Чалке, сразу забросил свою морду ей на гриву, потёрся. Я раздражённо дёрнул повод:
– Ну, ты мне тут ещё давай! Нашёл время…
– А почему ты ему имя ещё не дал?
– Имена у меня закончились. Рыжик, Сивка, Ворон – я их по цвету масти называю или по породе.
– Конь – это ж друг человека. Он всё понимает, только говорить не может. Ему не кличка – ему имя нужно.
Я хмыкнул. У этих благородных – всё не как у людей. Чтобы конь что-то начал понимать – его ж дрессировать нужно, до одури. А после войны он всё забывает, зараза; приходится тратить время на освежение его памяти.
– Правда, лошадка? – вкрадчиво спросила Ведит, лаская Чалку.
Изменница Чалка согласно покивала головой. Вот скотина! Вернусь домой – непременно продам! Сразу на живодёрню.
– Ты имя должен сам придумать. Давай думай… Клёс-с-с-т!
Как будто на вкус моё имя попробовала.
Думать не хотелось. Я сунул в рот соломинку, снятую с головы Ведит, пожевал лениво. Негромко стучали подковы по дороге; солнышко спряталось за белое облако. Если конь – как человек, то свою кличку он должен получить тоже не просто так, а заслужить. Животное не может болтать, не может сгоряча вырвать глаз пальцем пленному при допросе, разозлённое потерей друга при захвате этого пленного, который, к тому же, наглый до жути – один глаз ему явно лишний, тем более – левый. Как же оно свою кличку заслужит???
Наглый коняга опять стал ластиться к Чалке.
– Да куда ж ты лезешь, леший?!
Вот так он и получил своё имя. А мне пришлось-таки в обед заниматься конской случкой. Пока я бегал рысью по бескрайнему полю, намотав поводья Чалки на кулак, пугая из густой травы разноцветных бабочек, заполошно стрекочущих кузнечиков и разных мошек, Ведит приготовила кашу с мясом и грибами, собранными ею тут же, в лесочке, пока костёр разгорался и вода закипала. Костёр, кстати, тоже сама запалила. Женюсь. Не убьют – обязательно женюсь. На ней. К чёрту крестьянок.
Я стреножил наигравшихся коней и рухнул на примятую траву:
– Блин, ну почему у них так всё сложно?! Да я в сечах так не уставал! Даже в тех, которые с погонями…
Чертовка лукаво скосила на меня прищуренный взгляд, выбирая кашу с ложки жемчужными зубками:
– А вам, мужикам, попроще хочется? Раз-раз – и на матрас? А побегать, поухаживать?
Я застонал, утирая горький, едкий пот:
– Ну её, к Нечистому, такую любовь! Одна беготня только… Все кости болят, – старею.
Ведит звонко смеялась; я сердито ворчал, черпая горячую кашу ложкой. Семейная идиллия – кажется, это так у благородных называется? Я пригрелся на нежарком предосеннем солнышке, а в голове само собой рисовалась наша грустная диспозиция.
Итак, уже утром стражам державы, нас опередившим, должно было стать окончательно понятно, что дожидаться нас по столичному тракту – бесполезно. Стало быть, они выслали ещё гонцов – предположительно, в Ангулем и в Армик, так как это – самые крупные города в стороне от тракта и ближайшие к выехавшему на перехват отряду: один – вправо от главной дороги, другой – влево. В них есть свои департаменты Службы безопасности державы, свой штат людей.
Эти державники, получив в руки наши описания, вскочат на коней и рванут в ближайшие крупные сёла. Там есть свои сельские писаря, которые перепишут полученные приметы преступников и отправят мальчишек по деревням, чтобы передать бумажки тамошним старостам.
А в городах, само собой, всех владельцев гостиниц, кабаков, харчевен тоже поднимут на уши. Также известят всех тайных осведомителей, чтобы они приглядывали за местными «малинами» и другими борделями.
Одним словом, будут перекрывать все места кормления и ночлега. Примерно через неделю вдоль границы с Божегорией не останется ни одной деревни, не получившей сообщение о беглецах, и эта смертельно-опасная волна облавы будет двигаться нам навстречу, к столице. Конечно, в глухих местах всякие грозные наказы слушают вполуха и к путникам особо не приглядываются, да очень уж мы парочка колоритная, – даже для военных времён. Вот если бы нам прибиться к какому-нибудь обозу – вроде как мы едем не сами по себе, а с другими людьми, но в стороне от тракта обозники ходят редко: можно нарваться на разбойников или дезертиров, готовых ради жратвы и наживы порешить кого угодно. Дороги тут узкие, с обеих сторон зажатые глухим лесом, – вот как здесь, где мы сейчас едем…
Лесные игры
Раздался хруст, и невысокая ель с шуршанием начала заваливаться поперёк нашего пути. Я натянул поводья, выхватив меч и быстро озираясь. Опять треск, и уже второе дерево валится на дорогу – конечно же, отрезая нам отступление.
– Прячься за мной! – ору я девушке, срывая щит с задней луки седла, но она уже и сама догадалась, жмётся ко мне вместе с Чалкой.
Я отбиваю пару стрел, третью беру на щит так, чтобы не воткнулась и не мешалась. Верчу отчаянно головой; перед глазами мельтешат ветви с листвой, бородатые грязные рожи, орущие что-то отчаянно-весёлое и бегущие к нам, играют солнечные блики на вражеском оружии.
Ёлка завалилась на деревья на противоположной стороне дороги и не достала до земли верхушкой – вот там, лавируя между стволами, мы смогли бы пробиться и оторваться вскачь…
Волна нападавших захлестнула нас, мне перегородили дорогу: здоровенный детина принял удар меча на жердину, удерживая её двумя руками поперёк моего удара; ловкие крепкие руки вырвали Ведит из седла, как тряпичную куклу. Я опять рванул поводья, отчаянно поворачивая назад – и тут мне так шарахнули по спине, что вмиг дух вышибли, а из глаз звёздочки посыпались. Руки бессильно опустились, меч выпал – меня точно так же проворно сдёрнули наземь. Крепко приложившись, я потерял сознание на некоторое время.
Очухался я тоже от удара, только другого – жёсткой ладонью по щеке. Меня два разбойника подхватили под мышки, поставили на ноги, завернув руки за больную спину. Зрение никак не могло сфокусироваться, фигуры врагов раздваивались. Тоже мне, «сова ночная» – завалили как сопливого мальчишку. Конечно, это всё из-за девчонки: мне приходилось отвлекаться на её защиту, а в настоящем бою я бы не думал о том, как сражается товарищ за моей спиной, – он и сам такой же профессионал, за свою шкуру постоит. Но, как говорил полковник, «не ищите себе оправданий – тогда и чужие отмазки вам будут нафиг не нужны». Раз попался – думай, как выкручиваться будешь.
Меня не прибили сразу лишь потому, что живого легче обыскивать и раздевать, нежели труп. Точно: какой-то белобрысый парнишка уже сунулся ко мне хлопать по карманам. Опять-таки, не хотелось разбойникам кровью одежду мою марать. С лежачего только сапоги стягивать хорошо, я вот уже остался босиком.
Ведит держал сзади в обхват сухощавый хмырь с космами седых волос, едва-едва прикрывающими проплешины. Бородёнка у него торчала такая же жидкая, козлиная, а улыбка – смазливая и щербатая, глазки – масленые, смазливые. Грязная крестьянская рубаха без пояса больше похожа на тряпку; у других, впрочем, одежонка выглядела не лучше. Этот бандит, явно бывалый и опасный, уверенной рукой держал у горла Ведит нож.
– Кони – хороши, и деньжата есть! Жирные караси попались.
– Пора бы уж, сколько тут сидим нежрамши…
– Пошарь там ещё…
– Да я уже всё вывернул!
– Мужики, мужики! – противным подстрекательским голоском заблеял разбойник, державший мою аспирантку. – А это ведь девка, ей-ей, девка! Вот сами пощупайте! – и он провёл ладонью вверх-вниз по груди Ведит, не разжимая хватку.
– Чур, я первый! – взвизгнул белобрысый, сразу забыв про мои карманы, кинувшись к Ведит.
– Куда, салага?! – цыкнул на него козлобородый и отмахнулся ножиком, едва не жикнув того по прыщавой харе. – Ты, штоль, тут самый главный? Это тебе не… А-А-А-А-А!!!
Дикий вопль сотряс дрогнувший лес; где-то далеко вспорхнули вспугнутые птицы. Все разбойники невольно застыли на мгновенье, ошарашенно замолкнув…
Я ударил босой пяткой по ступне державшего мою правую руку – тот вскрикнул, ругнулся, поджал ногу, согнувшись и ослабив хватку. Тут же, получив от меня ещё и освобождённым локтем под дых, отвалился. Второй бандит слева ещё удерживал мою руку, а зря: лучше бы ему от меня отойти. Я от души впечатал ему свободным правым кулаком в подбородок, подтянув его левой рукой поудобнее под удар, благо он сам же за неё и держался.
Рывок вперёд, потом влево – попытавшийся напасть на меня справа получил удар ступнёй в живот, хотя я на него вроде бы и не смотрел. Я оказался лицом к лицу с неприятным типом в кожаном доспехе и в шлеме, который замахнулся на меня мечом. Опустившийся наёмник, явно, но не виртуоз, по счастью. Я поднырнул ему под руку, – он проскочил мимо, а от него шарахнулись сразу двое своих, иначе он их срезал бы вместо меня, как коса траву, не в состоянии удержать свою же вложенную силу удара.
Я нарочно не стал делать ему приём с вывихом, чтобы завладеть его оружием, так как уже увидел в траве свой собственный меч, отброшенный бандитами, а я когда-то подбирал его по своей руке, тщательно оценивая балансировку, и ничего другого мне не требовалось. Хотя полковник был прав, говоря, что нужно уметь убивать любым оружием, даже гвоздём – и показал нам как-то раз на обречённом, куда этот гвоздь нужно всаживать. На всякий случай показал, не хвастаясь.
Я на бегу подхватил меч с земли и сразу сделал взмах полукругом – чтобы перестраховаться от внезапного удара и чтобы рука оружие прочувствовала. Кто-то сгоряча замахнулся на меня топором – полный идиот, конечно: я задержался с ним лишь на миг, чтобы, отпихнув обмякшее тело ногой, из его брюха вытащить меч, которое он прошил насквозь, как масло.
Кто-то, бросив родную дубину, сообразительно мчался в лес, сверкая пятками и шумно ломая ветки, как загулявший кабан. А вот детина с жердиной оказался не труслив. Осклабился, успел ещё сказать: «Ну, давай, давай, шустрый! И-и-и-э-э-эх!» Но это выглядело так примитивно и предсказуемо, что я пригнулся, даже не напрягаясь. Боец попался всё-таки не так прост, и легко вернул жердь восьмёркой на обратный удар – я подпрыгнул, сберегая ноги от подсекающего удара по голени, и в прыжке срубил ему башку – из шеи брызнул фонтан крови.
Огляделся. Козлобородый корчился на земле, зажимая руками причинное место; весь подол его рубахи пропитался кровью. Не жилец…
Ведит я не видел, зато слышал шум в лесу на той стороне дороги: крики «стой!», треск, хруст, истеричные обещания порешить и т. п. Бежать туда, сломя голову – только время терять. А голова моя заработала, – чисто, ясно, как и положено в бою, без позорных эмоций, какие я допустил в самом начале схватки. Сейчас главное: не допустить, чтобы наших коней увели и скарб разграбили.
Угнать коней было непросто: дорога ведь перегорожена, а мчаться по лесу вскачь – невозможно: шею сломаешь. Это можно делать лишь возле жилья, где леса разрежены вырубкой и потравой молодняка домашней скотиной. Ну, по крайне мере, не таким пентюхам, как эти, по лесам на конях гонять. Вот и стояли наши лошадки, не убегали, примотанные за поводья к деревьям.
Так, теперь нужно не дать утащить наши дорожные сумки. Убийство здоровяка произвело впечатление: мужички придвинулись поближе к вояке с мечом. Решили толпой отбиться, а нападать уже не торопились. Трое осталось всего. Топор, меч и булава самодельная. Ерунда.
Я вздохнул поглубже и завертелся волчком, выписывая мечом восьмёрки. Группа сразу распалась: разбойники строй удержать не сумели. Распоротый живот, разрубленное кончиком меча горло, а последнего, бывшего наёмника, я просто перефехтовал и проткнул насквозь вместе с кожаным доспехом, под медную бляху на груди.
Шмякнулось последнее тело, откатился шлем с головы убитого.
Я подошёл к козлобородому и безжалостно вырвал из его паха стилет Ведит, который она загнала от души, по самую рукоять. «Женское» оружие сработало как надо. Разбойник заорал, потом завыл тонко, опять зажимая рану, повторяя время от времени «С-с-с-сука! С-с-с-сука!» и больше ничего другого. Он побледнел от кровопотери и обессилел. Я нарочно не стал его добивать: пусть помучается напоследок.
Мужик с распоротым животом сидел, прислонившись к дереву, удерживая кишки перепачканными кровью руками и тихо плакал. Я ткнул его мечом в сердце – его голова склонилась на плечо, а из уголка губ потекла тёмная струйка на грудь.
Чтобы козлобородый не мешал мне слушать, мне пришлось-таки его добить.
Тишина. Полная, тоскливая тишина. Неужели девчонка убежала в самую глубь леса, чтобы повторить свои похождения по чащобам???
Я – один. Опять один. Совсем один, на позабытой богом дороге, где путник – такая редкость, что разбойники совсем отощали.
Фыркнула Чалка. Да, конечно, я знаю, что ты меня не бросишь, а вот я тебя после этой войны – продам. Мне ведь больше лошадь будет не нужна. И не поговоришь с ней, не поругаешься.
Сердце сдавила тоска, хоть волком вой. Чтобы отвлечься от навалившейся пустоты, я побрёл собирать наши распотрошённые сумки.
Сапоги мои оказались на том мужике, которого я же и оглушил кулаком в челюсть: он так и валялся рядом с тем местом, где они с товарищем меня держали за руки, – широко раскинувшись, задрав бороду лопатой в небо. Я мстительно отрубил ему дурную голову, так ударив по открытому горлу, что она покатилась шустрым мячиком, а меч застрял в земле.
Так, белобрысый, стало быть, сбежал. И ещё один головорез гоняется за девчонкой. Где он, этот убежавший? Запросто может из-за дерева пустить стрелу в спину.
Я прошёлся по ближайшим зарослям – никого не видно и не слышно. Нашёл лежавший лук и рядом несколько стрел. Явно крестьянская работа, с таким на настоящую войну идти – только позориться. Но стрелял в меня лучник явно умеючи – в голову целил, одежду мою хотел сохранить непопорченной, и ведь точно целил. Не научи нас полковник стрелы мечом отбивать – хана была бы. Потом оружие своё отложил и на делёж кинулся… Я разрубил тетеву, хлопнувшую, как струна, несколько раз. Кто ж стрелял в меня – белобрысый или другой кто?
Ладно, хождение босиком по лесу мне надоело. Никто не рвался сразиться со мной. Если кто-то и придёт – я всё равно услышу его издали: не могут такие сиволапые ходить по лесам бесшумно.
Я стянул свои сапоги с убитого. Сел, не спеша намотал отброшенные разбойниками портянки, обулся. Свой мешочек-кошель я ношу под доспехом, где для него есть карман, поэтому отобрать его не успели. Но я, конечно, обыскал все трупы и добавил себе ещё несколько монет.
Нашёл свой пояс, нож и ножны. Поднял и повесил щит снова на заднюю луку седла присмиревшего Лешего. Уложил обратно вещи и в свою сумку, и в сумку Ведит, связал их вместе, перекинул через седло Чалки.
Время шло.
У разбойников не было против меня никаких шансов. Девчонка рано или поздно всё равно отвлекла бы их, – хотя бы тем, что они начали бы её заваливать, очередь устанавливать. Удержать меня, несвязанного, таким простакам невозможно, а они меня не связывали, чтобы сначала обыскать и раздеть, а уж потом – убить. Полковник научил нас разным хитрым приёмам; в каждую военную компанию я воевал за его страну и нанимался в «ночные совы», так что виделись мы с ним часто. С таким опытом, от него полученным, я перебил бы и десяток неуклюжих мужиков, но сегодня же требовалось главное – не дать козлобородому достать Ведит ножиком, что задачу усложняло сильно, но не безнадёжно. Ведь над лежачей девчонкой он бы с ножом у горла не стоял, не так ли?
Но строптивая Ведит не стала дожидаться, когда её повалят…
Время шло, а солнце – садилось. Я примерил в руке бандитский нож и метнул его в дерево. Он вонзился, рукоять завибрировала. Баланс – нормальный, в хозяйстве пригодится. Я выдернул нож и начал отвязывать лошадей.
– Эй, солдат, а ты никого не позабыл?
– А я уж обрадовался, что никого спасать больше не надо, – ответил я равнодушно, не оглядываясь.
– Ага, от вас, мужиков, дождёшься помощи. Всё самой нужно делать.