![](/files/books/160/oblozhka-knigi-uchebnik-po-himii-si-375946.jpg)
Текст книги "Учебник по химии (СИ)"
Автор книги: Анатолий Ключников
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
А я и сам ничего не знал. В войну я не верил: думал, что возврат нихельской армии на зимние квартиры наши паникёры приняли за изменение её военных планов, или решили на всякий случай перестраховаться. Если наша армия не стала бить в спину Нихелии, когда она стояла против Божегории, и даже наши наёмники беспрепятственно отправились на, казалось, неизбежную войну между этими странами, то сейчас-то, имея моё донесение о новом оружии, куда рваться-то, да ещё и на близкую зиму глядя?
Постой-постой, а что же это такое получается, а? Наши наёмники, выходит, оказались вдали от родины, и помочь ей никак не смогут: не успеют. Более того: Нихелии ничего не стоит захватить их в плен, на своей-то земле. Те, кто ушёл в Божегорию, – тем более помочь нам не смогут, но уже по географическим причинам. Наша армия сильно пострадала от недавних войн с другими соседями, из-за чего женский труд начал кое-где вытеснять исконно мужской. (Ещё пара таких войн – и у нас бабы станут работать дворниками, парикмахерами, писарями и казначеями. На почте вон уже некоторые работают, однако.) Если по нашей армии долбануть сейчас чудо-оружием, то нам тогда совсем кранты, наверное. Хоть у нас с Нихелией и мир, и выгодная торговля, но ведь у неё есть давнишние претензии на некоторые наши земли, где, кстати, есть, в том числе, и приснопамятный замок, давний хозяин которого являлся другом детства деда нынешнего нашего короля. Может быть, это и правда были когда-то нихельские земли, – как знать?
Наверное, я как-то не так дёрнулся, и чуткая Хелька сразу же спросила:
– Да что с тобой сегодня такое?! Куда ж тебя посылают, – скажи ты, наконец! Только душу всю мою выматываешь. Тебе что, всё равно, что я за тебя переживаю и мучаюсь?
– Зачем тебе за меня переживать? – я хмыкнул. – Найди себе мужа, который по свету не таскается, да и живи с ним. Меня ведь или убьют, или покалечат когда-нибудь. Тут хоть переживай, хоть нет – а одно из двух непременно случится.
– Дурак ты! – она обиделась и резко отвернулась. Потом всё же повернулась обратно:
– Никогда так нельзя говорить: иначе непременно так оно и будет. Ты должен думать только о хорошем – тогда у тебя будет всё хорошо. Я знаю: именно так это и бывает. Вот ты себе дом хочешь купить – неужели никогда не мечтал об этом? Вот просто так собираешься взять и купить? Без мечты? Может, он тебе и не нужен совсем?
Я молчал, смущённый такими разговорами. Если Пресветлый решит, то будет тебе и дом, и жизнь долгая. Не решит – не будет. А мечтать-то об этом зачем? Ну, попросить Пресветлого, конечно, можно. Как говорится: проси быка – глядишь, курицу и получишь. А мечтать молча никакого толку не будет.
Хотя, как оно сказать… Я ведь у Пресветлого дом никогда не просил, ни вслух, ни мысленно. У меня нет столько наглости, чтобы он мне, мелкой букашке, такие ценности отваливал за просто так. Никаких дел во славу Его я не совершил, и даже жертвовал сущие гроши, а он мне – дом, и тем более без моей личной просьбы??? Да с какой стати?! Мне не верилось, что ОН свои дары раздаёт безрассудно, по нелогичной прихоти.
Стало быть, мечтал я про свой дом втихаря – и вот теперь имею много шансов на то, чтобы его, наконец-то, получить. Вроде как с Хелькиной идеей сходится… Да только я сначала командиром отряда «сов» сделался, награды большие получать начал, и лишь потом купить дом получил возможность. Мечтать – не вредно, но без карьеры, однако, ничего не получишь… Кстати, и дома-то у меня пока нет.
– Мечты, мечты, – буркнул я. – Спи, давай. Завтра вставать надо рано.
– Глупый ты ещё, – вздохнула Хелька, погладив меня по щеке и потеребив чёлку. У неё из уголков глаз уже сбегали змейки начинающихся морщин, а озорные веснушки стали превращаться в старческие пигментные пятна. И некоторые волоски засеребрились… Только ресницы оставались такими же длинными, хотя и поредели: она так забавно ими моргает…
– Зато пока живой, – ответил я.
Утром мы втроём вновь встретились у здания конюшни, но уже в полном вооружении и с набитыми под завязку котомками. Мои спутники, о дальних дорогах не помышлявшие, выглядели уныло. Я решил их встряхнуть:
– Слушай сюда, пехота, – начал я. – Прошу запомнить, аки молитву за хлеб насущный: я для вас теперь и отец, и Бог, и все мои указания вы должны исполнять так, как для себя. Быстро и без раздумий. Только в этом случае у вас будет шанс вернуться домой живыми. Вы ЖИТЬ хотите или как?
В ответ пришло понурое молчание. Ссориться со мной они не хотели: боялись моих умений.
– А за неисполнение моих приказов при выполнении ВОЕННОГО поручения, на которое нас отправляют, я буду карать так, как позволяет мне закон ВОЕННОГО времени. Это понятно? – и я слегка прикоснулся к рукояти меча.
Они покивали в знак согласия.
– Отвечайте «так точно!», мать вашу! – гаркнул я, включая роль «плохого капрала». – Вас что, на службе этому никогда не учили?!
Конечно, учили, но на службе в малом городе и в малом коллективе отношения между начальниками и подчинёнными неизбежно скатываются к шаблону невоенных.
Я быстро ткнул обоих остриём напряжённой ладони в живот. Они скорчили рожи:
– Так точно, понятно!
– Понятно!
– Вот и хорошо, что понятно. Седлать коней!
Мы выехали из города, положив копья поперёк седла. Гвоздь и Гном держались позади.
Путешествие в компании с недовольными мужиками шло не так весело, как с вредной химичкой. К тому же было холодно, небо заволокло малоподвижными грязно-серыми тучками, плачущими короткими дождиками. Пролитая вода уже не высыхала, оставаясь на дороге мутными лужицами с вязкой грязью. Не стрекотали насекомые в полях; леса тоже стояли молчаливыми. Под корнями могучих деревьев ещё можно было кое-как наскрести сухой мусор, так что промозглой ночью мы обогревались костром. Гвоздь и Гном послушно подкладывали сырые дровишки, что смогли наломать, а я назначил им поочерёдное ночное дежурство, чтобы не расслаблялись. Перед рассветом, однако, дымящий огонь поддерживал уже я сам, а мои бойцы дрыхли, прижавшись друг к другу, как малые дети, и даже обнялись.
Озябшие и невыспавшиеся, мы к полудню кое-как добрались до указанного села. Я, боле-мене привычный к походным неудобствам, чувствовал себя бодро, только позёвывал, а вот мои спутники представляли собой жалкое зрелище, то ёжась, то клюя носом. Наши лошадки тоже оказались не в восторге от ночёвки в осеннем лесу и от кормёжки пожухлой травой и топали, уныло кивая головами. Гвоздь попытался что-то гундеть, но я злобно на него цыкнул, и оставшийся путь мы проделали в полном молчании: Гвоздь и Гном – в обиженном, а я – в безразличном.
Мы заехали во двор местного старосты. Свирепо залаяли две здоровущие собаки, брызгая голодной слюной; Гвоздь и Гном невольно придержали своих испугавшихся коней, оказавшись за моей спиной. Из построек вышел степенный хозяин, окинул нас оценивающим взглядом:
– Вы кто ж такие будете?
Я протянул ему верительную грамоту:
– Из города. Охрана обоза.
Он понимающе кивнул, взял и не спеша прочёл мою бумагу, колупнул задумчиво сургучную печать:
– Понятно. Давно вас ждём.
Я и без него знал, что давно: начальник городской стражи королевский приказ получил отнюдь не позавчера, но не торопился высылать своих людей: нечего им тут на халяву крестьянские харчи жрать, дожидаясь, когда соберётся весь обоз. Пусть лучше в городе хоть что-то полезное делают. Да и городских жителей не стоило баламутить раньше времени подготовкой к войне. Поэтому нас и послали в самый последний момент: завтра весь собравшийся обоз уже должен выйти в путь.
Я соскочил на землю, не выпуская поводьев, чтобы лошадь из-за собак не нервничала:
– Где нам располагаться?
– Дык, у меня же. Сёдла оставьте вон в том сарае; конюшня – рядом. Ночевать твои ратники будут с моими батраками, а ты давай ко мне в дом.
Я огляделся. Да, мужик жил богато. Его дом больше походил на хутор, да и стоял на отшибе, опасаясь пожаров. Все постройки представляли собой единый комплекс сооружений под одной крышей, примыкавший к хозяйскому дому, т. е. имелась возможность зайти в любой сарай, не одеваясь, даже зимой и в ливень. Как оказалось, в отхожее место тоже шёл отдельный коридор, выстроенный из плетёной лозы: староста, несомненно, жил с барским комфортом, словно граф какой-нибудь!
Имелся и добротный колодец, вырытый зажиточным хозяином прямо во дворе для личных нужд, чтобы не таскаться за водой к колодцу общественному, в село. Оно и понятно: когда у тебя столько скотины, то уже невозможно её поить-кормить, если под рукой нет воды в изобилии – обязательно свой собственный колодец нужен.
– Гвоздь, Гном – расседлайте коней и отведите к кузнецу. Пусть поменяет ВСЕ подковы, да без халтуры. Я потом сам всё проверю и ему заплачу, по совести.
В лесу я свою лошадь сам седлал и рассёдлывал, по-солдатски, не чинясь, но тут, при чужих людях, так делать ни в коем случае нельзя: у них должен быть пиетет перед «начальством из города». Так что пусть мои орлы летают за троих.
Гвоздь, вспоминая, КАК Гном в лесу седлал своего мерина, направляемый моими дружескими тычками, закатил глаза и горестно вздохнул. Гном же спешился раньше него и торопливо зашагал к указанному сараю, быстро сообразив, что теперь Гвоздю, а не ему, придётся вести двух лошадей и потом их рассёдлывать. Ленивый Гвоздь тут явно дал маху.
Я поднялся по крыльцу, отметив про себя, что у старосты даже тут придраться не к чему: все ступень оказались плотно подогнанными, не гнилыми, не скрипучими. Казалось, у него тут всё делалось, как по королевскому заказу, и даже собачьи будки поражали своей основательностью, как будто бы их построили для житья людей, а не животных!
Вошли в дом; ко мне подошла молодуха и с поклоном вручила чашу с горячим глинтвейном, стрельнув озорными глазками и хихикнув. Я с изумлением покосился на добродушного хозяина: да когда ж он успел знак-то подать, чтобы напиток изготовили?!
Пить было, вообще-то, рановато: время-то ещё только обеденное, но продрогшему человеку лучше об этом не рассуждать. Как только мои ладони ощутили живительное тепло чаши, я с жадностью припал к горячему напитку:
– Вот уж спасибо огромное! Не ожидал…
Староста довольно хмыкнул:
– Ну, по бедности нашей вин заморских не предлагаю, но чем можем – угощаем… Извольте супчику с дороги похлебать, гороховый: у меня работники сегодня земляной орех копают, а он, гороховый, – самое то для тяжёлой работы, и с дороги тоже хорошо идёт.
Суп оказался и вправду «бедняцким», сваренным на обрезанных говяжьих костях: содрать к них зубами хотя бы кусочек мяса оказалось непростой боевой задачей. Но зато сам костный бульон оказался жирным, насыщенным, приправленный тушёным с морковью луком. И горошины друг за другом по тарелке не гонялись, так что я с одной порции вполне насытился и окончательно прогрелся, – даже лоб и шея вспотели, тем более, что после глинтвейна.
– Спасибо, хозяин. Покажи-ка мне обозников… Надо хотя бы познакомиться с ними до завтра.
Я остался стоять на крыльце, чтобы возвышаться над дворовой площадью. К нему стали подтягиваться обознички: ездовые и охранники. Я невольно упал духом: получалось, что мы трое оказались единственными ратниками. Остальная охрана представляла из себя странное сборище людей, вооружённых рогатинами (ну, на них хотя бы надели стальные наконечники, т. е. такой штукой человека убить всё-таки можно), топорами и одним ржавым мечом, неумело наточенным, тогда как лезвие требовало ещё и правки.
– А что, мужики, про щиты никто никогда не слышал, что ли? И на все деревни ни одного доспеха не нашлось, – хотя бы дедовского?
Мой окрик сбил разговоры, мужики стали-таки мне внимать. Но ответа не последовало.
– Ну?! Вы, мать ети, куда ж собирались-то: на базар или на войну?!!
– А чо? От ражбойного люда отбиваться очень даже сподручно, а от войска мы никак не отобьёмся: хошь в доспехах, хошь со щитами, – ответил мне, прищурившись, солидный дедок, стоявший в первых рядах, но взятый явно возничим, а не воином. – Так зачем же нам лишний груз тащщить-то?
Так, дурака валять начали… Но, как бы там оно ни было, назад домой их уже не отправить, да и с настоящим оружием в руках они всё равно в солдат не превратятся. Я тоскливо осмотрел свой небольшой «отряд» ещё раз и безнадёжно махнул рукой:
– Разойдись! Завтра выступаем!
Господи, Пресветлый, не дай нам попасть на войну настоящую! Сколько раз воевать ходил – никогда такого у тебя не просил, а вот теперь прошу: не за себя – за дураков этих лапотных!
Я наложил на себя знак Пресветлого, изображая, однако, самоуверенного полководца, осеняющего себя порядка ради.
Вечером я нашёл местного кузнеца и сам лично проверил его работу, у всех трёх наших коней. Поставленные им подковы держались нормально, не шатались, придраться было не к чему: хороший мастер дело делал. Я расплатился с ним из наших общих подорожных, взял свою кобылку и вернулся к старосте, отправив своих спутников забрать из кузни своих коней.
Поужинали мы опять за счёт старосты. Его подёнщики с моими подчинёнными доедали гороховый суп, а меня побаловали пирогами с рыбой. Предлагали и выпить, но я отказался: завтра же предстояла дорога, а не праздное безделье. Вечером мы втроём парились у хлебосольного старосты в бане: я должен был быть уверен, что Гвоздь с Гномом после ночёвки в сыром лесу не подхватят насморк какой-нибудь.
Переночевали кто где. Я – в доме у старосты, а Гвоздь с Гномом – в других домах, тоже в тепле.
Утром начались дорожные хлопоты.
Я, похаживая по просторному двору, смотрел, как озабоченные мужики торопливо таскают мешки на подводы, запрягают лошадей. Староста, оказывается, все пришедшие телеги велел разгружать в свой амбар, сберегая грузы от дождей, а вот теперь его же подённые батраки сохранённые мешки выносили и укладывали обратно на подводы, заботливо укрывая их соломой и мешковиной: а вдруг мы по пути под дождик попадём? Золотой человек, одно слово: на таких страна и держится.
Я сосчитал все телеги. Ну вот, началось…
– Мне сказали, что будет 13 телег. Я вижу только 11. Где ещё две? – спросил гостеприимного хозяина.
Староста смутился, поскрёб натруженной пятернёй свою раздвоенную бороду, хмыкнул, взявшись левой рукой за простой верёвочный поясок:
– Дык тут, понимаешь, такое дело… Из Вудриверы как раз две телеги и не пришли…
– Почему?
– Да какой там с них и взять-то? Когда-то деревня стояла огромная, ага, да только вся вышла. То с войны мало кто придёт, то неурожай у них – половина людишек с голодухи по другим местам разбежалась, то мор непонятный – глядь, а осталось-то там лишь пять дворов, да и все те только с одними стариками! А по распорядку с них так и положено телега овса и телега гречки, как в лучшие времена, и никто в вашем городе пересматривать планы не собирается. А как с них стребовать эти две телеги? – это всё равно, что сразу сказать: давай помирай! Причём эти две – это ведь только на первый раз, а, затянись война, то уже нам всем положено втрое поставки увеличить! Где ж там потом с них взять шесть телег да с пяти-то дворов?.. Э-э-э-э-х! – староста тоскливо махнул рукой.
– Гвоздь, Гном, – быстро ко мне! Так, взять его! – и я указал на старосту.
Команда «взять!» подействовала на них, как «фас!» на бывалую учёную собаку. Что-то такое родное им сразу вспомнилось, и они аж посветлели оба, помолодели и мигом завернули руки за спину опешившему старосте.
Во дворе сразу всё замерло, остановилось. И местные батраки, и пришлые обозники изумлённо уставились на меня, разинув рты. Какой-то растяпа уронил ведро в колодец, и грохот его падения буквально бил по ушам, – как будто каменная скала осыпалась огромными обломками в глубокое ущелье, а плеск пролитой воды напоминал шум водопада щебня.
– Так, ты и ты, – я указал пальцем на двух «своих» обозников, которые помоложе. – Давайте в сарай, тащите верёвку подлиннее. Я там видел моток на стене – вот его и возьмите.
Мужички, терзаемые любопытством, притащили требуемое, показали мне.
– Хорошо. Давайте вяжите узел и забрасывайте вот через эту перекладину ворот.
Они вмиг побледнели и попятились. Глубокий вздох тихого ужаса прокатился по двору; кто-то торопливо осенил себя знаком Пресветлого. Даже лошади, кажется, присмирели.
– Руки у вас отсохли, что ли! – крикнул я нарочито громко и вызывающе. – Или не делали такого никогда? Давай сюда!
Я вырвал у мужичка моток, быстро скрутил на нём узел-удавку, вернул обратно:
– Давай забрасывай! Гвоздь, Гном, – тащите его к воротам!
– Не-е-е-э! Не-е-е-е-э! – заблеял староста, упираясь пятками, но бывалым стражам, даже самым непутёвым, ничего не стоило преодолеть его сопротивление: они просто потащили его волоком, не обращая ровным счётом никакого внимания ни на мычание схваченного, ни на реакцию толпы.
Такие уверенные действия невольно заставили и мужичка поторопиться с заданным поручением: вскоре сделанная мною петля свешивалась с воротной перекладины, пугающе покачиваясь.
У старосты глаза полезли на лоб, а рот скривило мучительной щелью. Я подошёл к нему, забросил свободную петлю ему на шею. Обозник, державший другой конец верёвки, сразу уронил его в ужасе, как будто он стал вдруг раскалённым, но я ничего ему не сказал – просто отпихнул в грудь и сам взялся двумя руками.
– За что?.. За что?.. – прохрипел староста, как будто бы удавка уже перехватила его горло, и ему стало трудно говорить.
– За невыполнение поручений Его Величества в военное время, – ответил я. – За нехватку в обозе двух груженных телег. Есть тебе что сказать напоследок? А?
– Будут… телеги… – процедил догадливый староста сквозь зубы.
– Через час. И чтобы нагружены были доверху, как для себя. Гвоздь, Гном, – отпустите его. А верёвочку эту возьмите с собой. Очень, оказывается, удобная вещь: в хозяйстве наверняка пригодится.
Из-за такой вот непредвиденной задержки мы тронулись в путь с опозданием, которое необходимо было наверстать. Я рассадил охрану равномерно по всему обозу, из-за чего некоторые мои новые подопечные оказались на телегах «чужих» деревень. Гвоздя поставил во главе каравана, так как тут он маячил бы у всех на виду, и сачковать ему придётся труднее. Гнома, соответственно, – в хвост обоза. Сам я двигался от хвоста к голове, еле-еле обгоняя ползущие подводы, и, поравнявшись с Гвоздем, останавливался, поджидая, когда весь обоз пройдёт мимо, и я снова встречусь с Гномом. Вот таким нехитрым методом я получал возможность постоянно присматривать за каждой телегой в течение всего пути. Поэтому никто из охраны не мог незаметно ни винца пососать, ни вздремнуть часок.
Жалко, очень жалко, что эти дурни вышли на войну без щитов. Засада с лучниками их мигом всех перестреляет, – даже чирикнуть не успеют. Но, с другой стороны, я во время войн никогда не видел, чтобы невоенная охрана тыловых обозов прикрывалась щитами, – ни в какой стране, так что упрекать мне мужиков, собственно, и не в чем. Другое дело, что тринадцать телег, являвшихся лакомым кусочком для ватаги голодных разбойников и позволивших бы им лечь на зимовку без глубокой печали, ехали себе безо всякого воинского прикрытия. То ли в заумных планах, составленных в высоких канцеляриях, воинское сопровождение не предусматривалась, то ли конкретно мой караван оказался таким несчастливым, и его прикрыть не успели, но факт есть факт: груженые телеги тащатся по лесной дороге, а их защищают только «полтора человека». Причём дата нашего отъезда изменена быть никак не может: пятнадцатый день со дня получения королевского приказа о выступлении в поход. И как хочешь: ни днём позже. Если даже нас кто-то и спешит защитить, – мы не можем сидеть и его дожидаться. У нас свои планы…
Послышался протяжный хруст падающего дерева. Ну вот, накаркал. На ночлег ещё встать не успели.
Я уже в самый первый день похода понял, что моя лошадь для боевой схватки совершенно непригодна. Не учили её воинскому делу – что ж тут поделать-то??? Если коняга свою молодость посвятил почтовой службе, то как же в преклонные годы потребовать от него лихой прыти? Я иллюзий на этот счёт никаких не питал: моя кляча – это совсем не Чалка (как там она, без меня-то?). Но ведь никто же не требовал от меня участия в отчаянных сшибках, погонях, разведке, да я и сам такого не ожидал. И вот пришлось…
Так, рывок за поводья – морду вправо! Наклон, полуоборот – и щит со спины переходит в левую руку. Не стоять! – я даю шпоры, моя кляча дёргается вперёд.
– А-а-а-а-а-а!!! – из леса выскакивает первый, самый наглый и, стало быть, опасный разбойник, – мчится на меня, свирепо тараща глаза и корча самые зверские, по его простым понятиям, рожи.
Я сразу же вижу: мечом крутит умело, сам одет в доспех, но без щита. Понятно: на крестьян воевать шёл. Тогда лови вот такую штуку – и я оправил своё копьё ему в грудь. Оно пробило его насквозь и отбросило назад; я увидел мелькнувшую пятку порядком истоптанного сапога, а напавший сразу захлебнулся своим криком.
Нельзя, нельзя задерживаться ни на миг! Моё копьё ещё летело, а я уже соскакивал с лошади, отталкиваясь освободившейся правой рукой от её шеи и вырвав из стремян обе ноги одновременно: имея ТАКУЮ клячу, врага лучше встречать пешим. Приземление; смягчаю удар ступней о землю лёгким полуприседанием, распрямляюсь, выхватываю меч, разворачиваюсь вправо.
На меня бегут сразу двое, с рогатинами. Да, мою бедную конягу они бы завалили на раз-два, а я оказался бы в плотной свалке. Но теперь у них уже так легко отвоевать не получится: я сам срываюсь им навстречу, отражаю левую рогатину щитом, а правую – мечом. В два шага я оказался за их спинами, при этом успев достать правого кончиком меча: ударом наотмашь по незащищённому затылку. Тут же делаю разворот вслед мечу, пользуясь тем, что он силой свой массы потянул меня назад, и вторым ударом убиваю левого напавшего, по шее лезвием, благо он задержал шаг и начал разворачиваться ко мне, вместо того, чтобы улепётывать вперёд во все лопатки, не оглядываясь. Всё-таки с рогатиной на меня ходить – это гиблое дело: я же не скворог вам какой-нибудь.
– А-а-а-а-а-а!!! – а это уже наш Гном вошёл в боевой азарт, причём, будучи трезв, аки воробушек.
Он меня удивил! Как и я, Гном поторопился спешиться, но его успели ранить: щека оказалась окровавленной. Видимо, эта обидная рана и довела его до бешенства: он, рассвирепев, ударил ранившего его кулаком по морде, а потом пригвоздил лежачего копьём, как жука иголкой. После этого вырвал одной рукой копьё (а это, поверьте мне, вовсе не так просто, как кажется), и попёр напролом, орудуя им, как боевым шестом. На моих глазах он ударил одного из разбойников тупым концом в живот, приподнял над головой, как копну сена вилами и перебросил себе за спину, да так далеко, что бандит долетел аж до леса. Пожалуй, я зря считал, что нас «полтора человека» – озлобленный Гном один стоил десятерых! И ведь виртуозом он не являлся: просто лупцевал всех от души направо-налево, нанося либо удар древком по голове, либо делая врагу рану остриём копья, как ножом, но никто ничего не мог противопоставить его тактике! Мечом Гнома было не достать, а его копьё оказалось толстым, и одним махом перерубить его не удавалось, – тем более, что Гном старался отводить удары, а не пытаться их выдержать.
Появился противник со щитом, опасный для Гнома – этого я отвлёк на себя. Свои седые волосы он заплел в маленькие косички, что делало его уязвимым, если бы драка дошла до рукопашной: такую вызывающую роскошь могли позволить себе только опытные бойцы, полностью уверенные в себе. Ведь за эту косичку удобно ухватить… Но мой враг явно не собирался допускать мои ладони к своей голове, и орудовал мечом легко, кружась вокруг меня, как в танце. Вот ведь чёрт, не простых разбойников принесло сегодня на нашу голову, а явных наёмников. А, раз так, то, значит, их кто-то на нас навёл: наёмники не будут сидеть в лесу, нападая на всех путников подряд – они идут только на конкретную цель, достаточно для них заманчивую.
Патлатый отнял у меня слишком много времени. Рубиться с ним можно было хоть до темна, пока у одного из нас щит не развалится или меч не переломится. Я бросился бежать к телегам, разбойник-наёмник – за мной.
Так, шаг, ещё шаг – и я заскакиваю на самый верх подводы, искоса наблюдая за преследователем, стоя к нему спиной. Он добежал и с азартным вожделением, оскалившись, со всего плеча махнул мечом, перерубая мне ноги. Я подпрыгнул и, сделав кульбит через его голову назад, за его спину, ткнул его сзади в поясницу. Он застыл в полуобороте, так и не успев встать ко мне лицом к лицу; хриплый клёкот досады вырвался из его груди. Я вырвал меч и отрубил ему голову.
Мой бывший учитель фехтования говорил мне: если ошеломил врага – значит, убил. Никакой неожиданный фортель противника не должен вызвать у тебя изумление и хотя бы мимолётное замешательство: нужно быть постоянно в движении. Патлатого мой обратный прыжок с уходом от удара удивил, и он растерялся, не готовый к подобной акробатике. Поэтому и погиб. Теперь будет в лучшем мире оправдываться перед знакомыми, что, мол, обозники не должны так прыгать…
Гном навёл ужас на тех, кто напал на хвост обоза; мне оставалось только отогнать разбойников от его головы. Я заскочил на другую подводу и ударил сзади мечом бандита, увлечённо ковырявшего соломенное покрытие груза:
– Ну, кому ещё пожрать хочется! Подходи по одному!
Кто-то кинулся ко мне, замахиваясь – я пнул его сапогом в лицо, соскакивая наземь. Затем рубанул упавшего мечом по бедру: вот пусть теперь воюет, как сможет.
Как я говорил, среди напавших щитов почти ни у кого не оказалось. Раненый мной в ногу щит имел, но уже не имел желания продолжать. Те, кто пришли с топорами и рогатинами, быстро охладели к драке и кинулись наутёк. Наёмники, затравленно переглянувшись меж собой, тоже стали пятиться к лесу:
– Уходим!.. Уходим!..
И бросились врассыпную.
Наш Гвоздь, припёртый вместе с лошадью к поваленному поперёк дороги дереву, отчаянно отмахивался копьём. На его счастье, на дерево никто сзади не залез и горло ему не перерезал. А спереди пешие разбойники достать его не смогли: почему-то к Гвоздю никто с рогатиной так и не подошёл; наверное, из-за меня. Мечи и топоры против копья оказались коротковаты. Покружив вокруг нашего конного стражника, два бандита тоже бросились бежать, догоняя товарищей.
Всё закончилось быстро: я даже испугаться по-настоящему не успел и не вспотел. Начал озираться: все возничие лежали под телегами, как я их и учил, но среди них, оказывается, прилёг кто-то и из охраны. Наверное, чтобы тем не скучно было. Я, ругаясь, начал пинками их выколачивать на свет божий.
Бандиты, раненые Гномом, корчились кто где. Разошедшийся стражник рвался порешить их до конца, но я обхватил его сзади:
– Стой, ты! Надо же всех допросить! А вы, лодыри, чего стоите, яйца чешете?! Быстро давайте хватайте их! Мне, что ли, всё за вас делать?!
Сконфуженные охранники вмиг осмелели, когда надобность в сражении отпала, и принялись с показным усердием бить и вязать раненых пленников, вымещая на них мои пинки. Я только сплюнул.
Один из охранников впал в ступор. Это бывает, особенно в первом бою. Его всего свело судорогой, он угрожающе отмахивался топором, хотя никто на него уже не нападал, и всё никак не мог остановиться. Парнишка оказался молодой, зелёный, вот и не справился с чувствами. Но зато, молодец, прятаться не полез, – в отличие от своих более старших товарищей. Я обхватил сзади и его, сжав до хруста костей:
– Ну-ну, пацан, угомонись ты! Всё, всё кончено! Отставить, я сказал! Вот так… Бросай топор: своих порубишь.
Вот так и ходил по полю боя взад-вперёд: кото-то успокаивал, а кому-то втык давал. Четверо охранников и двое возничих убито, один возница ранен, стрелой. Я, когда щит перебрасывал, тоже свист возле уха слышал. Стоял бы неподвижно – словил бы родимую в голову. Да, легко, очень легко мы отделались. Наверное, вражеские лучники растерялись, когда мои мужики посыпались наземь, едва услышав предсмертный хруст падающего дерева, и поэтому сделали много промахов. Обычные ж крестьяне так бы и сидели на возках, рот разинув, заманчивыми мишенями для стрел.
Но зато разбойники в атаке оказались не промах… Одного моего охранника убили стрелой, но зато остальных троих, что называется, на мелкие куски порубили. Как хоть парнишка этот живой остался? – не иначе, топором махал со страху, как пчёлка крыльями. Как знать, если бы ещё и эти двое трусов под возами не отлежались, – остался бы я тогда совсем без охраны, с одним уцелевшим пареньком и двумя своими сотоварищами по прошлой городской службе…
– Во, смотрите, – начал бахвалиться Гвоздь, показывая свой щит с двумя торчавшими из него стрелами. – Чуть не порешили, сволочи.
– А в меня попали, – угрюмо пробасил Гном, зажимая щёку. – Больно как, зараза. Саднит.
– Иди к мужикам: у них от ран мазь есть. Пусть перевяжут.
– Ага, – и Гном, зажав щёку как при зубной боли, потопал к обозу.
– Э, да у тебя в щите стрела торчит! Ты в спину не ранен? – это уже я крикнул ему вслед.
– Где? – Гном снял свой щит и поставил на землю. – Вот зараза! Насквозь доску пробила. А я-то думаю: что там в спину колет, – заноза, что ли? Блин, рубашку порвал.
– У тебя там и кровь на спине, – подсказал я. – Давай тоже на перевязку.
– Да? Точно: кровь, – и Гном с досадой посмотрел на свои испачканные красным пальцы, которыми только что чесал себе между лопаток.
Я послал несколько возниц и уцелевшего охранника в лес, чтобы не проморгать повторное нападение. Сам же взялся допрашивать двух схваченных бандитов.
Они лежали, раненые и связанные, на обочине.
– Вы откуда такие взялись? – спросил я того, кто выглядел храбрее.
Тот сплюнул. Я рубанул его мечом по колену – он взвыл и скорчился.
– Вы откуда такие взялись? – спросил я второго.
– Мы… эта,…– тот испуганно стал извиваться, как будто я уже замахивался. – Из Вудриверы.
Почему я не был удивлён?
– Кто вам сообщил про наш обоз?
– Так эта… гонец прибыл…
– Что за гонец, откуда?
Мало-помалу, пленник рассказал всё. Да, из того самого села, откуда мы вышли с обозом, прискакал гонец и сообщил дату нашей отправки. А Вудривера – вовсе не такое уж и забытое место. Если Пресветлый его и забыл, то Нечистый помнил очень хорошо. Фактически, эта деревенька превратилась в пиратскую гавань, где «капитаном» стал – кто бы вы думали? – конечно, родной брат нашего хлебосольного сельского старосты. Там, в заброшенных домах, жили дезертиры, беглые преступники и всякий сброд. Жили, как ни странно, и «обычные» жители: запуганные и не смевшие никуда выезжать, чтобы их оставшихся родных не прикончили. Но их, и правда, осталось мало: всего-то семь домов.