![](/files/books/160/oblozhka-knigi-uchebnik-po-himii-si-375946.jpg)
Текст книги "Учебник по химии (СИ)"
Автор книги: Анатолий Ключников
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
А вчерашний начальник стал что-то совсем не разговорчив… Ага, понятно: он оказался не единственный божегорец в этих стенах – тут стоял и другой чин, причём, судя по его брюшку и бороде, рангом повыше этого безухого палача. Этот самый чин выглядел настолько надутым и замкнутым, что казалось невероятным: почему он никак не лопнет, разбрызгивая злобную слюну и громы с молниями?
– Я… от имени Службыбезопасности Божегории… приношу свои извинения, – выдавил, наконец-то, этот «большой начальник». – Наши сотрудники вчера излишне переусердствовали при задержании, и понесут ВПОЛНЕ заслуженное показание.
Он зачем-то одёрнул свой мундир, как будто наш посол являлся для него большим авторитетом, и сделал короткий, сухой кивок. «Вчерашний сотрудник» при этом аж зубы сжал от едва сдерживаемой злости и необходимости помалкивать, видя, как расшаркивается его командир и услышав про это самое «вполне заслуженное».
Ну, вот это уже гораздо лучше. Как в приличных домах столичного города. А то, понимаешь, сразу «соловьём будешь петь» и драться больно. Это же очень обидно: у меня зубы не растут, как полевая трава: сорвал стебелёк, а через неделю другой вырос. В следующий раз умнее будет: Клёст не дурак влезать в осиное гнездо безо всякой «легенды», а просто так, по настроению. А вот местный следователь – явный остолоп: ему надо было бы не торопиться меня хватать, а сначала установить слежку и выяснить: куда я отлучался и зачем. И только потом руки мне выкручивать, – когда есть конкретное обвинение. Этот же хотел сделать всё наоборот: сначала меня посадить, чтобы не исчез, и только потом всё разнюхать. Никогда нельзя горячиться, – ни в бою, ни в мирной жизни. Это точно.
Потом начальник Службы безопасности ушёл, а надувшийся хозяин кабинета злобно скрипел пером, записывая показания Ведит: да, именно этот человек сопровождал её в Божегорию и переправил через реку гораздо выше Ветдорвине (если говорить точнее, то за сутки до убийства «речного патруля», к которому мы, получается, никакого отношения не имели). Его нанял её папенька, а она этого наёмника раньше и знать не знала (надо будет обязательно на этого папеньку посмотреть как-нибудь).
Пока «страж» пыхтел, а Ведит – щебетала, Лебедь задумчиво восседал на стуле, который вчера тут не стоял, и меня в упор не узнавал, – как будто видел первый раз в жизни:
– Господин Вожек, у Вас есть конкретные обвинения в адрес этого господина? Нет? Тогда с Вашего согласия я возьму его под своё личное покровительство – впредь до предъявления Вами реальных доказательств.
Ещё бы он был несогласным: посол мог пожаловаться королю – и тогда ему точно крышка, за рукоприкладство к иностранцу. И за горячность.
Мы втроём пошли на выход. Ведит буквально повисла у меня на руке, как будто боялась оторваться. И, чёрт побери, это оказалось так приятно! Ну, по крайней мере, ощущалось гораздо лучше, чем валяться на тюремных нарах и дожидаться крыс.
Как жить дальше?
Мы приехали в посольство в карете, обитой бархатом. Я, обутый в домашние войлочные туфли, хромая, кое-как доковылял в знакомый мне уже подвал; девушка меня поддерживала и что-то ворковала – я ничего не понимал и ничего из её слов не запомнил: голова ни хрена не соображала.
Посол оказался всё-таки человеком с понятиями, и к нам в подвал знакомый мне по прошлому визиту лакей принёс бутылку вина, три бокала и вазу с фруктами. Мы чокнулись за успех, Ведит и посол жеманно пригубили, а я осушил свою «чару» жадным залпом, как будто кружку солдатского пойла. Немного полегчало.
Суть дела вкратце оказалась вот в чём.
Ведит несколько раз вызывали на допросы в Службу безопасности: всё пытались докопаться, подловить на чём-то, постоянно переспрашивали: где шли, как прошли, куда подевался её провожатый? Упоминали такие преступления, о которых мы и знать-то ничего не знали, а про убийство крестьянской засады почему-то вопросов не прозвучало. Спрашивали, правда, о том, не пытались ли нас остановить после переправы? – нет, никого мы не видели. Ведит проявила себя знатной лицедейкой и врала, как дышала. (Интересно, какие отчёты она стряпала о работе своей лаборатории?)
Вот и сегодня её опять вызывали на беседу, причём, олухи, сами же и сказали, что будет опознание её проводника. Ведит, умничка, сразу же помчалась к послу моей страны и слёзно его умоляла меня защитить. Лебедь, не будучи глупцом, сразу сообразил, о ком идёт речь и с готовностью составил ей компанию.
И вот я здесь, в здании родного посольства.
Боль ушибов сглаживается, окружающий мир становится мягче. Я выпил ещё, но совсем немного, два бокала – как раз столько, чтобы окружающий мир слегка размазался и смягчился, чтобы в душе лопнула струна запредельного напряжения последних дней и дала дорогу чему-то искреннему и чистому.
Ведит о чём-то ворковала; я её понимал, но мгновенно забывал, что она сказала только что. Отвечал ей и свои ответы забывал тоже. Наши пальцы как-то незаметно для нас сплелись вместе, и мы общались уже не столько словами, сколько теплом своих тел.
И пропало для нас всё. Лебедь сидел рядом с нами, но тактично помалкивал; кажется, он оказался весьма удивлён и озадачен. Пламя свечей держалось прямо и освещало ровно столько, сколько нам вдвоём хотелось. Огоньки отражались в глубине её глаз – я смотрел на них и сам погружался в этот омут. Время, кажется, остановилось: мы всё говорили и говорили – уверен, это сыпалась какая-то бессмысленная чепуха, но нам было так хорошо сидеть рядом и касаться друг друга, что ни время, ни смысл разговора никакого значения не имели.
Как-то само собой наши лица потихоньку сблизились; сначала мы легонько щекотали друг друга носами, потом наши губы осторожно соприкоснулись. Мы замерли, привыкая к новым ощущениям, потом жадно впились друг в друга. Посол неслышно удалился; я заметил это краем глаза как само собой разумеющееся. Мы, вскочив со стульев, слились в одном объятии и одном поцелуе; всё остальное перестало существовать. Я гладил её тёплую, податливую спину и бока – она тихо, счастливо смеялась. Я подхватил девушку на руки и, прижав к себе, тихо ходил по комнате кругами, слегка покачивая…
– Молодые люди! Всё, пора по домам.
Хоть и сказал посол это жестокие слова своим привычным бархатным голосом, но во мне проснулась вдруг такая глубокая досада, что, ей богу, захотелось ему врезать по его слащавой морде с дипломатической улыбочкой. Чтобы у нас зубов сразу стало поровну.
Когда-то кто-то сказал мне, что всё хорошее очень быстро заканчивается. Что ж, не нам спорить с мудростью древних.
– Барышня, Вас проводят, – Лебедь кивнул на сопровождавшего его невзрачного молчавшего субъекта, который, судя по его внешнему виду, без сомнений зарежет и родную маму, – если, конечно, начальство так повелит.
Ведит, которую я опустил на пол, порывисто прижалась ко мне, всплакнула. Тут уже я сам решительно отстранил её и передал на попечение молчаливому, тоже, как и посол, державшему подсвечник. Не люблю я этих бабских слёз.
Мы с Лебедем наблюдали, как эти двое поднимаются наверх, отбрасывая длинные блуждающие тени. Они вышли – и словно что-то тоже вышло из моей груди, враз опустевшей, вслед за ней. Неужели я её никогда не увижу?
– Ну-с, дорогой мой, вам тоже пора баиньки. Вас проводят до опочивальни. И не высовывайте носа за порог посольства, если Вам дорога ваша жизнь хотя бы на медный грошик. Уверяю Вас: ни к чему это…
Проснулся я в доме посла, на мягких перинах и подушках. Только открыл глаза – а мне симпатичная барышня в белом передничке завтрак в постельку несёт. Только поел – входит доктор из местных, божегорец, – и давай меня ароматными мазями разными натирать по всему телу, ровно свиной окорок заморскими специями, перед посадкой в томную печку. Да чтоб я всегда так жил! Ей-ей, тут поневоле выздоровеешь, от такого-то обращения!
Чтобы не вспоминать вчерашнее свидание, я пытался полностью занять свои руки и голову. Нарисовал на выданном мне листе бумаги контуры мусорной кучи в королевском замке, высоты и размеры в разных точках указал, и даже отметил, в каком месте какого цвета отходов замечено больше. Посол глубокомысленно покивал, повертел лист с моим замысловатым художеством туда-сюда, отложил:
– Окончательный анализ смогут дать только учёные. Но, конечно, понятно, что и в Божегории дело с «адскими смесями» поставлено на широкую ногу. Вам, мой друг, как я вчера говорил, выходить из посольства нельзя ни в коем случае, как и вашей подруге – посещать нас. Она на этот счёт уже проинструктирована.
Я дёрнулся: её что, убили?!! Лебедь неверно истолковал мой порыв:
– Ну, ну, молодой человек, нельзя же принимать всё так близко к сердцу! Тем более, что Вы не такой уж и молодой… Придётся потерпеть несколько месяцев. Вы не можете жить в этом доме бесконечно; мы Вас отправим инкогнито на родину. Ваша подруга, если захочет, также сможет получить вид на жительство в нашей стране. Нам будут очень нужны химики с её ОСОБЕННЫМИ знаниями, тем более в свете последних событий, Вам известных. Мы же не должны отставать в данном направлении в своём развитии от других стран.
– То есть, вы закатаете её в какой-нибудь дикий угол, снова тайно варить «адские смеси»? И чтобы она при этом никогда и ни с кем не общалась?
Посол поморщился, как будто увидел грязное пятно на белоснежной скатерти:
– Фи, мой друг, зачем такой пафос? Уж поверьте: ей будут созданы все условия для работы, и, если нужно, Вы будете всегда с ней рядом.
– В этом же диком скворожьем углу, под замком?
– Ха-ха-ха! – да, именно вот так, три раза, Лебедь сказал «ха». – Зачем Вы заранее пытаетесь рисовать будущее в таких мрачных тонах, которое ещё далеко от нас и никем не гарантировано, даже Пресветлым?
Он взял меня под локоть лёгким, почти невесомым захватом своих изнеженных пальцев:
– Совсем не факт, что нам удастся тайно переправить Вас домой. Совсем не факт, что эта барышня захочет поехать в нашу страну. (Да, женское сердце не склонно к привязанностям при разлуке в несколько месяцев, увы.) Совсем не факт, что, если она и захочет, то это получится устроить, так как, уверен, за неё тут будут держаться всеми силами. Так зачем же переживать о том, что через год Вам придётся жить в фактической ссылке, в местах отдалённых? Давайте же сначала проживём этот год, а там будет видно.
Проклятый дипломат был прав, тысячу раз прав. Не нужно так переживать.
Отправили меня восвояси быстро, через несколько дней. Тайный выход из посольства оказался настолько банален, что я даже возмутился в душе: отчего это Лебедь допускал, что такое будет невозможно? Меня усадили в огромный сундук, закрыли на висячий замок и под видом дипломатической почты отнесли на корабль. И всё: «отдать концы, поднять якорь, полный вперёд!»
Торговый корабль сначала ушёл подальше в море, а потом проследовал мимо Нихелии. Военные корабли ведь держатся поближе к берегу: если нужно порт заблокировать или десант высадить, а ловить врагов далеко в море – это занятие скучное и малоприбыльное, – только время убивать. Так что самый большой вред для моего здоровья принесла только морская болезнь и смертная скука, которую я убивал упражнениями: на проклятой посудине и выпивки-то на всех не хватало.
Мда, занятно я в этом году сходил на войну: вернулся без оружия, без доспехов, без щита и коня, в чужой одежде, с жалкой щепотью монет, выданных мне на дорогу в официальном порядке. Угостил, называется, студента пивом…
Была у меня, правда, с собой ещё бумага от посла с намёком, что я достоин некоторого вознаграждения, – по ней я получу что-то типа разового пособия. Этот листок я сдал в министерстве внутренних дел, в канцелярию, где мне тамошний невзрачный чиновник буркнул «ждите…».
И я дождался…
За мной прискакали аж сразу два гонца, ведя на поводу свободного коня. Раз тебя вежливо приглашают пройти в министерство взмыленные посыльные при полном параде и при оружии – значит, надо идти.
Я жил от столицы недалеко – мы за сутки добрались. Я пытался разговорить своих провожатых, но они только тупо мычали «ничего не знаем, нам сказали – доставить, значит – доставить», и я махнул на них рукой.
Меня едва ли не под ручки провели до высоченной двери с огромными бронзовыми вензелями, возле которой с обеих сторон стояло по неподвижному часовому с парадными алебардами. Как только мы получили разрешение – меня сопроводили вовнутрь и оставили наедине с министром иностранных дел.
Скажу честно: министр меня разочаровал. По моим понятиям, человек на высокой должности должен выглядеть максимально импозантно. Чтобы любой, едва на него глянув, сразу бы сказал: вот ведь, сразу видно, – МИНИСТР! Лицо государства! На его мундире обязательно должны быть золотые аксельбанты и ордена размером с чайное блюдце, – и чтобы вот с такенными брильянтами…
Взять хотя бы нашего посла в Божегории. Тот даже внутри посольства ходит в крахмальных кружевах, в перстнях, с большим орденом на шее и золотом расшитый – и это среди своих.
А тут за столом сидит сухой пенёк в тёмно-сером сюртуке, с плотно сжатыми губами. На груди – маленький серебряный треугольник (знак Пресветлого), в вершины которого вделаны мелкие опалы – это орден Сильного духом. Людям военным это говорит о многом, но на гражданских эти дешёвые камушки, которые раздают полевым командирам, впечатления обычно не производят. И я их понимаю.
Министр поднял на меня свой насупленный взгляд:
– Что ж, очень приятно видеть такого известного в ойкумене человека, – но в его голосе проскальзывал скрипучий сарказм. – Который сподобился, наконец, и для своей родины сделать большое полезное дело…
Он выжидательно замолчал. Я тоже рот не открывал, так как он никаких вопросов мне не задал, а вступать в базарный спор о том, какие возможности мне моя страна давала, а какие – нет, чтобы ей большую пользу приносить, я с МИНИСТРОМ не собирался.
Вообще, разговаривать с министром с глазу на глаз мне не по чину. Какую бы великую тайну я не выведал – для общения со мной найдутся чинуши пониже рангом. Что же мне он хочет сказать?
– Я вас вызвал, молодой человек, вот по какому вопросу. Его Величеству поступило требование из Нихелии о выдаче некоего наёмника Клеста, верноподданного Его Величества, который обвиняется Стражей Нихельской Державы в двух преступлениях: убийстве служащего столичного университета и сотрудника Стражи Державы. Убийство является тяжким уголовным преступлением, а двойное убийство, да ещё, в том числе, и защитника государства – это, знаете, ли, уже слишком… Это вообще беспредел какой-то!
Я приподнял правую бровь:
– Брешут, Ваше сиятельство. Просто хотят отомстить за то, что Клёст раскрыл их тайну создания «адских смесей» и беглеца из секретной лаборатории в Божегорию переправил. Никаких убийств от руки Клеста никто не видел и видеть не мог.
– Я так и думал, – сказал министр, не меняя выражения лица. Наверное, не смог: жёлтая кожа к черепу присохла намертво. – Мы самым тщательным образом проверили личность этого Клеста. К буйству он не склонен, общественных наказаний не получал, невозвращённых долгов не имеет. Все отзываются о нём только положительно…
Министр помолчал. Потом продолжил, глядя мне прямо в глаза:
– У нас хорошие отношения с Нихелией. Но нам не хочется выдавать ей верноподданного Его Величества, который в личной жизни является примером для других и который оказал ОЧЕНЬ большую услугу государству и лично Его Величеству…
– Вот и я так думаю, Ваше сиятельство! – с воодушевлением поддержал его я. – Ну её, Нихелию эту! А Клёст ещё может и пригодиться, – мало ли что.
– Что ж, придётся нам отказать Нихелии ввиду того, что местоположение Клеста нам в данное время неизвестно. Но и он в будущем должен жить так, чтобы мы не разочаровались в своём решении. И чтобы поменьше вращался в тех кругах, где для общения клички используются… А Вы можете идти, молодой человек. Если понадобитесь – будете оповещены.
Ну вот, и никакой мне благодарности – вся слава Клесту досталась. Хотя иной человек на моём месте прыгал бы от счастья, что министра внутренних дел видел – и жив остался, и на каторгу далёкую не загремел.
Чтобы не одуреть и не раскваситься, я устроился на службу в городскую стражу, вопреки своим правилам. Хотя какая у нас стража: два десятка мужичков, старавшихся отлынить поелику возможно да их начальник, усатый толстый дядька, из бывших вояк. Мне же было, что называется, некуда силу девать: когда я не был занят, мысли о беглой химичке врывались в мою голову, разрушая мозги не хуже палицы. Поэтому я охотно ходил на ночные дежурства, цапался с хулиганьём и ворами, вызывая изумление и у них, и у стражников. С такими замашками мне карьера, конечно, никак не светила, но я за это, сами понимаете, не убивался. По мне хоть весь город разграбь – плакать не стану, но, если попался под меня – всё, хорошего не жди: хотя бы пинок, но от меня обязательно получишь, и мне плевать, сколько вы там начальнику стражи отстёгиваете: я же вас насмерть не убиваю, не так ли?
Моя логика всем казалась непонятной, – я оказался чужим и для стражи, и для ворья. (Хотя со стражниками я бухал в кабаке вполне исправно и безотказно: это тоже издавна сложился такой проверенный способ убить время. При этом я как бы не замечал, что стражники платили не всегда.) Только горожане со мной приветливо раскланивались, улыбаясь заискивающе. Да наплевать.
Опять на войну?
В один из самых обычных, незапоминающихся дней меня вызвал сам начальник городской стражи. Я заявился, безо всякого смущения поставил своё копьё в угол его кабинета, подошёл и молча уставился на пригласившего: чего надо? Тот кивнул, пожевал губами, а потом и удивил меня сверху до низу:
– Тут, значит, дело такое… Поступил приказ: нужно срочно выдвигаться к границе и быть готовыми к военным действиям. От нашего города требуют выставить трёх конных ратников из состава городской стражи. Пойдёшь ты, Гном и Гвоздь. Главным, само собой будешь ты. Вот тебе записка: пойдёте с ней на конюшню и выберите там себе трёх коней. Вот тебе ещё бумажка: зайдёшь потом к казначею и возьмёшь «полевые» на месяц, на троих.
Он встал и подошёл к карте нашего уезда, висевшей на стене за его спиной:
– Сначала нужно заехать вот в это село: там вы возьмёте ещё охранников. Будете сопровождать тринадцать телег до самой границы. Эти телеги с провиантом прибудут туда из разных деревень нашего уезда. Всё уже давным-давно известно: из какой сколько чего положено поставлять в армию в случае войны, так что должно быть именно тринадцать телег, не ошибёшься. Всё понятно?
Мне непонятным представлялось только одно: как я дошёл до жизни такой, что отправляюсь на войну в качестве обозного конвоира??? Я, командир «ночных сов»! Между тем, сей факт встал передо мной совершенно неоспоримым: у меня есть подписанный годовой договор на службу в городской страже, и, стало быть, моя страна в течение года может располагать мной, как ей заблагорассудится, при этом выплачивая жалование обычного стражника, безо всяких там премиальных, – только с надбавкой на подъёмные и полевые суточные.
– Мне непонятно, зачем такая спешка? Ещё даже и снег не выпал. Если нужно угробить мужиков, то лучше подождать ещё недельку, чтобы уж наверняка, – ответил я издевательским тоном.
Наш начальник почесал пятернёй затылок, хмыкнул:
– Да, я тоже никогда в жизни не видел, чтобы война начиналась поздней осенью… Но тут уже не мы виноваты: есть сведения, что армия Нихелии ускоренным маршем движется к нашей границе. Похоже, с божегорцами они быстренько примирились, а до зимы хотят от нас отхватить кусок пожирнее…
Я только рот раскрыл: вот так новость! Мы с Нихелией не воевали лет эдак десять; я как раз за этот срок успел себе в «ночных совах» карьеру сделать. Скорее всего, извечные противники, заимев «адское» оружие, решили войну друг против друга не начинать, а отхапать у соседей, оглушённых этим оружием, участки получше да и уйти на зимние квартиры. Но я, конечно, не бросился объяснять начальнику, чем нам угрожает близкая война с Нихелией. Во-первых, не факт, что её армия вообще дойдёт до нашей границы, а не встанет на зимовку, распустив наёмников. Во-вторых, даже если Нихелия начнёт войну, то совсем не обязательно с «чёртовыми горшками». Но лично я в войну с Нихелией никак не верил, поэтому ничего своему начальнику и не сказал, – только взял записку и список грузов, которые мы должны сопроводить, и распихал по карманам.
Гном в тот день дежурил возле рынка, а Гвоздь вообще имел выходной. Я торопливо шёл к рыночным воротам, используя копьё как посох, и мой озабоченный вид невольно притягивал взгляд прохожих: обычно на моём лице читалась только смертная тоска или непроходившая скука. По крайней мере, никто не видел, чтобы я вот так использовал копьё при ходьбе: обычно я носил его на плече.
Гном с напарником о чём-то базарили с какой-то бабкой. Я хлопнул его по плечу:
– Давай со мной. Приказ командира.
– А чо такое?
– Потом узнаешь. Не здесь.
Гном пожал своими широченными плечами и поплёлся за мной.
Вот если бы Вы, дорогой мой читатель, служили бы начальником городской стражи и получили приказ отправить трёх человек в дальний путь, – кого бы Вы выбрали? Правильно: самого неудобного и самых бесполезных. Вот и наш командир не растерялся. А я теперь, за свои гроши, обязан буду охранять важные грузы и за этими обормотами ещё приглядывать.
Гном был невысок ростом и невероятно пузат. Одним словом, гном – он и есть гном. С такой грузной комплекцией он не мог гоняться за уличными воришками, а вот драки разнимать – самое то. Пожалуй, даже слишком то: после его задушевных ударов драчуны запросто могли остаться вечными калеками, т. е. происходил большой убыток государевой казне, при хронической нехватке в нашей несчастной стране мужских рабочих рук. Конечно, Гном когда-то воевал в нашей армии, – не наёмником, простым солдатом, но получил отставку и с годами начал быстро расти вширь. Кажется, чем шире становился, тем больше пил пива, а, если по пьянке почему-то злился, то сам становился страшнее любого бандита, хотя обычно казался простым таким мужичком, беззлобным. Плохо, что Гном совершенно растерял навыки «работы» с оружием.
Гвоздь же являлся совершенной противоположностью Гнома: высокий и худой. В жару предпочитал носить шлем с широкими полями, чем, собственно, и заработал себе такую кличку. Гном имел бороду, а Гвоздь – брился, оставляя себе только усики, стоявшие домиком. Лень родилась раньше его; даже доспехи свои он напяливал кое-как. Предпочитал кое-что «не замечать», чтобы не портить себе и людям настроение, а вот такое отношение к работе нашему командиру почему-то не нравилось… Такой стражник – что он есть, что его совсем нет – невелика разница: только место занимает и оружие носит, а деньги ему плати, как настоящему служивому.
Мы с Гномом подошли к его невзрачному домику. Я пнул несколько раз ногой покосившиеся воротца, пяткой: заполошно залаяла дворовая шавка.
– Чаво надо? – из дома вышел хозяин в грязной рубахе и почесал пузо.
– Пусть твоя баба тебя в дорогу собирает! – крикнул я ему. – Жратвы бери побольше! Завтра мы втроём из города уходим, надолго. Давай топай за нами: коней будем выбирать. Оружие с собой не бери. Это – приказ начальника! Быстро давай! Дел сегодня много…
Гвоздь чертыхнулся, сплюнул, потопал в дом. Заголосила невидимая для нас хозяйка, как по покойнику. Стражник вскоре вышел, кое-как расправляя доспехи, бросил за спину: «Не реви!» и открыл калитку.
Я знал, что людей надо готовить к сражениям задолго до того, как они попадут на поле битвы. Всё, что было пока в моих силах: держать этих двоих на коротком поводке. Поэтому я нарочно шёл по улице широким шагом и покрикивал на своих спутников. Гном быстро запыхался и начал ронять крупные капли пота, а Гвоздь, не отягчённый никаким оружием, только мрачно сопел, когда я их поторапливал.
Начинали сбываться мои самые страшные кошмары: я становился командиром в «обычной» армии, принимал ответственность за жизнь людей, воевать не умевших, да ещё и за сохранность государственного имущества. При этом жалование моё оставалось совсем не то, что у армейского офицера…
Вы, уважаемый читатель, наверное, думаете, что кони, которых страна содержит лично для себя, должны быть лучшими из лучших? Увы, не знаете Вы нашей жизни. Ну, скажите на милость, на кой нужны породистые скакуны в провинциальном городке, хоть и не до конца забытом Пресветлым, но всё же не столичном??? У нас тут нет таких длинных улиц, чтобы пускать по ним конные патрули. Нет и войск. Как я говорил, вся наша местная армия – два десятка мужиков, припухших от спокойной жизни. А лошади нужны, в основном, для почтовой службы. Конечно, гонцу со срочным поручением хороший скакун никак не помешает, да только сколько их бывает, этих срочных поручений? – раз-два, и обчёлся. За десять лет. Не оправдается содержание ТАКОГО коня: на эти деньги можно платить жалование трём-четырём писакам, не меньше. Ничего, доедет гонец и на кляче: не барин.
Подошли к городской конюшне. Я постучал.
Вышел небритый мужик в чёрном фартуке, с запахом застарелого перегара. Я протянул ему бумагу:
– Коней, троих, сегодня же.
Мужик вальяжно мотнул головой в сторону ворот: заходите. Мы ступили в полутёмное помещение.
Судя по запаху, тут располагался свинарник, а не конюшня. Я, изумлённый, топал по земле, засыпанной мусором вперемежку с фекалиями, вертел головой, выискивая нужное животное. В одном стойле работала – о ужас, неслыханное дело! – утруждённая баба, с трудом разгибаясь, чтобы отбросить вилами очередную порцию конского навоза. В кормушках я заметил остатки такой еды, что отпали все сомнения: тут несчастных животных не только содержали, но и кормили так, как свиней.
Мда, воевать за Родину, оказывается, вовсе не такое простое дело…
В нашей конюшне содержалось всего-то пяток лошадей, так что выбирать было особо нечего. Увидев битюга-тяжеловоза, на котором у нас вывозили всё то, что золотари вычерпывали из уборных, как городских, так и личных, и сравнив его размеры с фигурой Гнома, я, не колеблясь, показал на него пальцем сопровождавшему нас мужику:
– Вот этого выводи.
– Дык ведь оно же… самим нужен.
– Быстро давай! – я прикрикнул. – Я не на прогулку иду, и торговаться с тобой не собираюсь!
Так как нам давали только по одной лошади, без заводных, то я не собирался дожидаться того момента, когда Гном продавит спину «обычной» коняге, и мы, как дураки, будем таращиться на него, пешего, в таких местах, где кони табунами не пасутся, и думать: то ли бросать его одного, то ли самим сесть с ним рядом.
Гвоздь выбрал себе коня сам. Я лишь мельком глянул на его выбор: ладно, лучшего тут всё равно не найти.
В пристрое, насыщенном запахом старой кожи и железа, мы потом выбирали себе войлочные потники, уздечки и сёдла. Я, вздыхая, перебирал изделия криворуких мастеров, созданные по принципу «зато дёшево». И кони измаются, и нам нелегко будет. Но, так как я после похода по двум странам остался гол, как сокол, то приходилось довольствоваться тем, что дают.
Гвоздь, слава Пресветлому, верхом ездить умел, поэтому оседлал выбранного коня сам. Коняга, заморенный жизнью, уныло позволял ему делать всё, что нужно, и не сопротивлялся. Моя кляча вела себя точно так же. Битюг для Гнома оказался мерином, так что и его я оседлал без проблем.
А вот усадить Гнома оказалось делом не простым. Тяжеловоз стоял себе смирно, да только вот вояка наш оказался не таким проворным всадником, каким слыл драчуном. Сначала мы с Гвоздем и старым мастером потешались над его плачевными попытками, но, когда нам это надоело, стали его подсаживать. Сначала Гвоздь по моей команде, тужась, пытался поднять ногу товарища, потом уже подошёл и я – никак, зараза такая, не получалось! Всё-таки мы нашли способ быстрой посадки, но, выходило, что из-за этого вояки у меня минимум ещё два человека будут заняты тем, что будут усаживать его в седло! А вдруг будет боевая тревога? – тогда как?
Подслеповатый мастер помог нам подогнать упряжь, поколдовав шилом и кривой толстой иглой. Я осмотрел все подковы и глубоко вздохнул: в том селе, куда мы направлялись, нужно будет обязательно перековать всех наших выбранных коней.
Мы оставили коней до утра в городской конюшне и разошлись кто куда: стражники – собирать манатки в дорогу, я – за деньгами к казначею, в ратушу.
Казначея я знал сызмальства: мы с ним учились в одном классе и даже когда-то дрались на равных. Один раз, помнится, – из-за Хельки. Мы тогда совсем ещё салагами бегали, и даже не очень догадывались, зачем оно, женское внимание, собственно, нужно. И вот теперь он стал отец солидного семейства, облысел, скрючился от конторской работы, занимаясь бесконечным пересчётом сундуков с медяками и серебрушками. Зато жизнью не рискует и инвалидом не станет. Спроси любую мать, какую работу она предпочтёт своему сыну, и она ответит: чтобы в тепле и при деньгах.
Казначей располагался в комнатушке и выдавал монеты только сквозь зарешеченное окошко. Случись налёт «лихих людей» – он в ней запросто отсидится, пока подмога не придёт: его дверь, обитая железом, изнутри запиралась на пудовый засов. Странная работа: вроде ты вольный человек, а целый день сидишь за чугунной решёткой и каменными стенами.
Я просунул в оконце вторую бумагу и свой заплечный мешок:
– Давай, отсыпай лопатой. Да возьми поширше.
– Тут конкретная сумма указана, я не могу выдать больше, чем положено, – сварливым голосом отозвался счетовод, за прошедшие годы напрочь растерявший чувство юмора.
Он сидел и звякал монетами, а я – скучал. Эта подвальная крыса (казна хранилась ниже уровня земли) даже не спросил, в какую такую меня отправляют дорогу: ведь не зарплату же я получал. Ну и чёрт с ним, – не больно-то и хотелось с ним общаться…
В эту ночь я переночевал у Хельки. Я когда-то очень давно с ней, того, «дружил», и не только сейчас, когда она стала мамашей…
У неё в избе жили двое её детишек, мирно спящих себе по кроваткам, а я даже не знал: был ли у неё когда-нибудь муж, или все её дети – прижитые блудом? Не знал, и даже не спросил. Не хотелось мне прикипать к ней душой: прошла былая юношеская страсть, и разговоры с ней как-то не клеились. У неё – свои проблемы: нет мужика в доме, а постоянно нужно что-то чинить, большие цены, малая зарплата и вечно голодные сорванцы, а у меня – свои: сходил на войну, растерял всё, что имел, и ничего не заработал, – кроме ушибов. Вот и в тот день (вернее, ночь) ни слова я ей не сказал, что меня отправляют куда-то, но она как нутром почувствовала и всё пыталась выяснить, что же происходит.