![](/files/books/160/oblozhka-knigi-uchebnik-po-himii-si-375946.jpg)
Текст книги "Учебник по химии (СИ)"
Автор книги: Анатолий Ключников
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Дома в селении тоже выстроили из всевозможных размеров плитняка. Те, что победнее, также строились без раствора, просто подбирались камни подходящего размера и подгонялись поплотнее друг к другу. Получалась эдакая каменная мозаика. Вот только размеры жилищ не впечатляли: мне невольно хотелось назвать их конурками. Оно и понятно: это сколько ж требовалось потратить сил и времени, чтобы, перебирая камушки, выкладывать их с минимальными зазорами? А если при этом ещё и общую стену строить?
Селение, похоже, постоянно расширялось, и поэтому горцы строили новый защитный пояс. Старые строения оставались уже внутри крепости, и их разбирали на постройку новых. Оставались невысокие каменные парапеты, местами служившие границей для разделения земельных участков разных хозяев, а то и просто шедшие вдоль улицы. По ним прыгали мальчишки, играя в войнушку.
Я прикинул количество жилищ, т. е. и возможное количество жителей, потом оценил объём всех каменных кладок, – и крепостной стены, и домов, затем разделил мысленно строительный объём на примерное число проживающих: получалось, что муравьи, по сравнению с местными жителями, – сущие бездельники. Правда, внешняя стена, как было видно, уже давнишняя, да и строили её, скорее всего, в течение жизни нескольких поколений, но, всё же, поворочать тяжести горцам пришлось немало. Небось, и рабы им усиленно «помогали»…
Мне опять стало хуже. Затекшие от пут руки, ставшие сине-багровыми, стали постепенно расходиться, и меня начало ломать такой страшной болью, что аж искры из глаз сыпались. Я, шагая боком вперёд, старался ступать осторожнее, оберегая отбитое пинками тело, и выглядел довольно комично. А теперь стал ещё и руки свои к телу прижимать, рожи корчить всяческие, выгибаясь в разные стороны. Мальчишки, шедшие за нами по пятам, что-то издевательски верещали вслед, явно дразня и нарываясь, но мне было не до них.
Мы зашли в дом моего покровителя. Он что-то сказал, и молодая женщина, лицо которой оказалось закрытым снизу чёрной тканью, бросилась хлопотать по хозяйству.
– Садись, – он кивнул мне на кошму.
Я сел на пол и огляделся. Если в доме вождя после прихода всех гостей стало тесновато, то тут они уместились бы только плечом к плечу. Никаких ковров не видно, а у вождя они висели и на стенах тоже. Тут же они завешаны самой обычной кошмой. Само жилище поделено на несколько частей свисающим пологом, вместо стен. Эта занавесь представляла собой плотную цветастую ткань, пропахшую дымом и неистребимым запахом овчины.
Я начал приглядываться к хозяину. Горец как горец: поджарый, носатый, в архалыке и папахе. Он тоже присел на кошму, но не на колени, а скрестив ноги перед собой. Затем устало снял папаху и отложил рядом с собой.
– Кудрявый??! Ну, ты… даёшь…
Я был потрясён. Уж на что война отбила у меня острые чувства, но тут произошло такое… Просто слов не находилось, пропали все разом. Я прочистил горло:
– Хм, мда. Никогда не привыкну к твоим исчезновениям. И к появлениям теперь тоже привыкать придётся… Ты нахрена такую бороду себе отпустил?
– Гость сначала должен вкусить угощение хозяина, – назидательно сказал мне, своему командиру, этот сын не пойми уже какого народа.
Что ж, хорошая традиция: моё брюхо уже откровенно урчало. Женщина поставила нам по большой чашке с горячим бараньим бульоном, в котором плавали кусочки крутого теста и накрошенной пахучей травки. Мясо подала почему-то на отдельной тарелке и тоже обсыпанным травяной приправой.
Я, по незнанию, жадно черпанул вроде бы негорячую жидкость, паром не клубящуюся, укрытую плёнкой прозрачного, спокойного жира, и едва не заорал: обжёг язык. Потом уже осторожно, обдувая, черпал вкусный бульон поданной деревянной ложкой, жевал варёное тесто, прихватывал куски баранины с тарелки.
Вполне так недурственная еда у Кудрявого. Походная жизнь научила нас довольствоваться тем, что есть, и мы чего только не перепробовали. Главным мясным блюдом на войне оставалась конина: после боя всегда остаются раненые и покалеченные лошади, которых добивают и пускают в армейские котлы, так что мы все не имеем предрассудков, каких животных можно кушать, а каких – нельзя. Так что никакой бараниной меня никогда не смутишь.
После обеда желудок сразу успокоился и настроил меня на благодушный лад. Даже боли как будто уменьшились.
– Кучеряво ты устроился, Кудрявый… – начал я неизбежную беседу.
– Не жалуюсь, – тот был, как всегда, скромен, если ему перепадало что-то жирненькое.
– И как вот всё это, – я обвёл рукой себя, – прикажете понимать?
– Меня в тот день горцы в плен взяли и в свои горы привезли. Лошадь подстрелили, зараза такая. Поставили тут на рабские работы, требовали, чтобы я письмо о выкупе домой написал.
– А ты что?
– Да, вот так сяду и начну писать: «Дорогая мама, я пошёл на войну, чтобы побольше заработать, поэтому высылай мне все свои сбережения: я в плен попал.» Уж лучше сразу со скалы спрыгнуть.
– И вот это, – я опять обвёл рукой вокруг себя, – тебе дали за большие успехи в рабском труде? И на совет старейшин пригласили из чувства глубокого уважения?
Кудрявый самодовольно улыбнулся:
– Жить надо уметь, командир…
– Уж научи, как, будь любезен!
– Надо их веру принимать. Для начала. Потом сделать что-нибудь полезное. Я вот тут, в горах, три клана успел помирить, парламентёром ходил по их сёлам, с вождями договаривался. Несколько раз мне глотку перерезать собирались, – но ничего, отбрехался. Так что уважаемым человеком стал, жену вот получил, детей завёл…
– Ух, ты! А, это… как тут свататься, и вообще?..
– Да так же. Помирил их с соседним кланом, а потом мне вдруг объявляют: «Давай бери себе жену за свои такие успехи. У нас вдова молодая есть: муж ей нужен, чтобы кормить, содержать, помогать по хозяйству.» Отказываться было невозможно, так как этим я оскорбил бы вождя, а оно мне совсем ни к чему.
– А убежать не думал?
– Конечно, думал. Но за мной постоянно присматривали, даже когда веру их принял. Хрен тут от них убежишь: они ж свои горы как свои пять пальцев знают, а у меня до свадьбы и коня-то не имелось. А потом женился, и привык как-то, два пацана родилось. У жены до меня ещё и своя дочка родилась, от первого мужа – вот так и живём теперь. Я уже несколько раз за Божегорию ходил воевать: и на коня заработал, и лавку свою в столице открыл: мы там вино продаём, которое делают в разных поселениях, – даже из тех, с которыми раньше враждовали. А также виноград сушёный, вяленую конину и ещё кое-что, по мелочи… – Кудрявый снова улыбнулся, довольный собой. – Здешний народ – простой такой: им бы лишь мечами махать, и до меня никому не пришло в голову торговлю в столице организовать, а я теперь им сделал источник дохода. Конечно, от этой лавки, в основном, выручку вожди имеют и используют так, как сами считают нужным, но и мне на кусок лепёшки хватает, – и он мне подмигнул многозначительно. – Я думал и продажу коней организовать, да только тут, такое дело, травы очень мало: одни только камни кругом, и поэтому поголовье скота никак не увеличишь, только в расходах увязнешь. Виноград – другое дело: он растёт на таких склонах, где даже овец пасти трудно.
Услужливая молодая женщина поднесла нам пиалы с кислым молочным напитком, который Кудрявый с удовольствием начал прихлёбывать:
– Пей, командир: после баранины через полчаса обязательно надо кумыс пить, чтобы желудок нормально работал.
Я прихлебнул: кислятина. Но, раз положено, – сделал несколько глотков.
– Если ты ловкий такой, то что же у себя дома торговлю не организовал?
– А на какие шиши, командир? Я же младший в семье: отцу старший брат помогать начал – он и все дела под себя утянул. Отец мой жив ещё, наверное, так что сколько ж мне ещё дожидаться раздела наследства? А тут мне для начала деньги, можно сказать, всем миром собирали: сумел я убедить того, кого нужно… Но, если бы прогорел, то мне бы точно башку срубили, как пить дать. Здесь с этим строго: чуть что не так – голову с плеч долой. Зато охрана у моей лавки такая, что вся шпана её за лигу обходит.
– Слушай, а почему тебе разрешили взять меня с собой? Ведь не хотели же? И что такого им вождь сказал?
– Он сказал: если джигит сказал своё слово, то мы все должны уважать его решение. Мы не можем убивать наших воинов за свои решения, иначе будет разлад и хаос, а потом – всеобщая гибель. Примерно так.
– Да-а-а-а, умный дедушка попался…
Вечером мы, ради встречи, выпили пару кувшинов вина, которое Кудрявый в столице продавал. Уложили меня спать в комнате с детьми.
Утром я оседлал возвращённую мне Чалку и тронулся в обратный путь. Кудрявый провожал меня до королевского тракта. Быть может, мы накануне ехали какой-то другой дорогой, но только я не увидел ни обрывов, ни реки, шум которой вчера слышал вполне явственно. Мы молчали. Говорить, собственно, было не о чем. Конечно же, я ни полсловом не обмолвился своему бывшему подчинённому, за каким таким лешим меня понесло к королевскому замку, затерявшемуся в местах, известных лишь Нечистому, а он тактично не спрашивал, помня о дисциплине и субординации. У них тут, однако, очень странные понятия о патриотизме и служении Его Величеству. Ведь только деревенский простачок мог бы поверить, что возле королевского замка совершенно случайно оказался конный наёмник, которому вдруг захотелось привязать кобылу и погулять по природе, и поэтому его следует отпустить восвояси. Конечно, такого любителя гор нужно непременно доставить «куда надо» и вытрясти из него всю душу. Но, вот, поди ж ты, один джигит сказал: «Он мой гость!»– и всё, пойманный сразу становится неприкосновенным, которого никому нельзя трогать и который может топать на все четыре стороны. Что он делал, зачем, какие такие последствия могут быть – всё становится неважным.
Мы созерцали снежные вершины гор. Один раз остановились возле родника с пронзительно холодной водой и напились. Пожалуй, ради такой красоты имело смысл и остаться, но я всё-таки в душе человек городской, и сельская идиллия, тем более – горная, не по мне. Зимой тут наверняка ветра ещё те…
И вот он, королевский тракт. Я еду один. Мы попрощались с Кудрявым, похлопали друг друга по плечам, и едва ли теперь снова встретимся. Я ничего ему не рассказал не только о цели своего путешествия, но и о Ведит, даже намёком. У меня наша с ней длительная поездка породила непонятные мне пока чувства, и, опасаясь их растерять, я не желал болтать о них направо-налево. К тому же, у меня закрепилась уверенность, что девушке, в её положении, сейчас вовсе не нужны новые приключения, и лучше ей отсидеться в спокойном месте, где есть и заработок, и бесплатный ночлег.
А вот как оно будет потом – я и сам не знаю. Мне, для начала, нужно ещё на родину как-нибудь добраться. Пока я дома обустроюсь, пока то, да сё, да пока нынешний конфликт (война?) завершится – слишком много воды утечёт. Как знать, может этот безжалостный поток времени смоет и мои чувства, а в чувства девушек я вообще не особо-то и верил. Поэтому мне не то, что Кудрявому – даже себе-то сказать было нечего. Да и не те у нас с ним сложились отношения, чтобы выкладывать друг другу самое сокровенное. То, что он не забыл понятия вечного братства тех, кто служил в «ночных совах», – уже хорошо. Вот тот же Сазан: даже если бы у него имелся приказ о моём задержании – уверен: в этом случае он бы меня просто «не узнал». И я, в свою очередь, никогда не стал бы его убивать, даже при силовом прорыве из столицы.
На дорогу мне навстречу выехали два горца. Я сразу узнал «зазывалу», пытавшегося вчера меня отвлечь, и поэтому резко обернулся назад. Ага, и кто бы сомневался: там из леса выехали ещё трое, причём у одного вся левая сторона лица представляла собой багрово-синий кровоподтёк. Это, стало быть, тот, которого я в той вчерашней стычке кулаком приложил.
Я подчёркнуто-неторопливо отвёл Чалку к обочине:
– Так, в чём дело? Я же гость вашего джигита.
– Ай-ай, зачэм так гаварыш? – опять начал глумиться Зазывала, натягивая «горский» акцент. – Ты уже нэ гость. Ты уже путник.
Ах, вот оно что… Закон суров, но лазейку-то всегда найти можно. И ведь верно, не поспоришь: я уже не в гостях.
Я неторопливо вытащил метательные ножи. Кажется, горцы не поняли, что это – не простые ножики колбасу резать, а опасное оружие ближнего боя.
– У вас и так много вдов. Зачем вам ещё пять? – спросил я спокойным, рассудительным голосом. – Или вы все неженатые?
Послышался дружный шелест выхваченных мечей. Один всадник снял с плеча аркан. Этот для меня сейчас самый опасный враг.
– Зачэм так гаварыш, дарагой? Зачем вдов? Сдавайся давай. Мы нэ будем тебя бить, слово даю.
Воины между тем постепенно приблизились, прикрываясь щитами. Но арканщик скакал без щита – и тут же словил мой нож в открытую грудь. Ну да, зачем нам доспехи, они же только лишняя тяжесть. Хрипя и задыхаясь, неудачливый арканщик стал валиться наземь, ухватив вонзившийся нож за рукоятку.
Оставшиеся быстро опомнились, приподняли щиты, закрывая даже головы, и судорожно пришпорили коней. Получилась не лавинная атака, а бестолковый навал. Я тоже стронул Чалку в сторону тех, кто располагался ближе ко мне, к Зазывале, и всадил второй нож в шею коня его товарища, вырвавшегося вперёд. Животное всхрапнуло, шарахнулось, а горец, не ожидавший внезапного рывка в сторону не раз проверенного коня, потерял ориентир и не смог нанести мне удар, так как его пронесло немного правее меня, чем требовалось для атаки. Зато я, выхватив меч, успел ударить его кончиком по затылку, а потом, возвратным движением, отвести меч Зазывалы, мчавшегося с левой от меня стороны.
Я ещё и ещё раз дал шпор Чалке, вырываясь на простор дороги, оставляя Зазывалу позади. На меня налетели сразу двое, обходя с двух сторон. Я переложил меч в левую руку, отбил удар одного воина, а второму – тому, который явился с синяком, – метнул нож в живот, так как он, замахиваясь на меня, полностью открылся, отведя щит.
Никаких чудес: в «ночных совах» мы в свободное время не пухли от безделья, а непрерывно тренировались. Как всадник должен располагать свои ножи, чтобы, оказавшись один против нескольких врагов, метать их один за другим? Меня бывалые бойцы этому научили, и вот сейчас я этой наукой вовсю пользовался.
Итак, мясорубка ещё не началась как следует, а уже трое врагов вышли из боя. Зазывала, развернувшись, правильно оценил ситуацию и удержал своего последнего горячего друга, что-то прокричав ему на своём языке.
– Стой, стой! – крикнул он уже мне, забыв про акцент. – Мы тебя не видели, ты нас не видел, понятно?
– И что, потом мне в спину ударите из засады?
– Зачем так говоришь? Мы не шнырги какие, мы в спину никогда не бьём.
– А как же кровная месть?
– Какая месть? За смерть в честном бою никто у нас не мстит никогда.
Что ж, горцы, надо признать, обладали и особой мудростью. Видя, что ситуация становится безнадёжной, что стенку врагов никак не проломить, и поэтому бой превращается в тупое избиение до последнего человека с обеих сторон, они не менее дружно бросали поле брани и уносились прочь. Но при этом горцы трусами не были: если напали на них, а не они сами, то в этом случае их воины стояли до последнего живого и спину не показывали.
Я тронулся дальше в путь, опасливо оглядываясь назад. Но Зазывала с последним уцелевшим уже хлопотали возле своих товарищей и на меня не обращали никакого внимания.
Душевные разговоры
Вернулся я в столицу только под вечер и без сил завалился спать, оставив Чалку необмытой: только седло кое-как снял и корма задал. Но, едва моя голова коснулась подушки, как в дом с шумом и грохотом вломилась толпа:
– Бросай меч! Бросай, кому сказал!!!
Да что ж это такое, в самом-то деле… Ни работу человеку сделать не дают, ни после работы заслуженно отдохнуть.
Я, пружиной выброшенный с кровати, стоял «в чём мать родила», сжимая меч, поводя им из стороны в сторону и пытаясь спросонья сослепу разобраться, что здесь, чёрт подери, происходит. В комнатке оказалось полным-полно народу: хозяйка дома в одной ночной рубашке, с растрёпанными волосами и ополоумевшими глазами, и стражники – на меня смотрело несколько копий, угрожающе покачивая стальными наконечниками, едва-едва не задевая остриё моего меча. Горели чадные факелы, заливая дом оранжевым светом, из-за которого по стенам метались дрожащие тени, хотя никто особо и не двигался.
«Эдак избу спалят, дурни, а виноват, конечно, буду я.»
Убедившись, что в доме находятся служителя закона, я сразу бросил оружие на пол. Не дурак я играть в войнушку с такими: это ж вопиющая уголовщина, а я человек честный, скрывать мне нечего и божегорскими властями сопротивляться не намерен.
Мне сразу кинулись заламывать и вязать руки, предварительно врезав под дых, чтобы я нагнулся в нужную позицию. Аж в глазах потемнело, и сознание едва удержалось. Хозяйка, видимо, не привычная с таким картинам, невольно охнула, как будто бы именно ей саданули, а не мне.
А у них тут всё не по-детски, надо признать. Серьёзный подход к делу! Хорошо, хоть не по тестикулам. Не успело моё тело отойти от побоев горячих горных парней, практически головорезов, как мне стали вкатывать от имени закона. Что-то я давненько не припомню, чтобы меня в течение одного года вот так волтузили чуть ли не каждый день… Расскажи про такое кому из наёмников – так ведь засмеют.
– Эй, ребята, а полегче нельзя? Я ж не брыкаюсь.
Их начальник подошёл и врезал мне по лицу. Во рту появился вкус солёной крови, а один зуб оказался выбит. В мотнувшейся голове зазвенело.
Эх, совсем по-глупому зуб потерял! Это ж не первый мой выбитый… Эдак скоро к приличным девушкам свататься не подойдёшь – на смех поднимут: как старикашка беззубый.
– Вот и не брыкайся, – услышал я как сквозь туман уверенный, солидный такой голос, практически без издевательской интонации. – Тащите его на улицу, красавчика.
Меня мешком выволокли во двор и затолкали в тюремную карету – огромный чёрный несуразный ящик, к которому по недоразумению приделали огромные колёса. На дверце, которую за мной с силой захлопнули, оказалось оконце с металлической решёткой.
Пока меня тащили и грузили – по пути успели несколько раз пнуть, как будто бы я в эту карету никак не помещался. Я напоследок и головой успел долбануться. Мы ещё даже в дорогу не тронулись, а у меня уже болела половина всего тела.
«Мда, тут за чужое здоровье особо не переживают…»
– Давай трогай!
Невидимый для меня кучер щёлкнул кнутом, колымага дёрнулась, и я ушиб колено об лавку, вернее, выступ в форме узкой лежанки, под которой не имелось свободного пространства. Для кровати её сделали узковатой, для ступеньки – широковатой, для лавки – низковатой. А вот ногу в потьмах зашибить – самое то.
Я, связанный, кое-как уселся на эту скамью, которая всю дорогу била меня по заднице. На крестьянской телеге хоть сено есть, а тут – ничего, кроме затхлого запаха.
Интересно, на чём меня спалили? Раскрыто убийство народного дозора? Горцы всё-таки решили заработать (или смыть свой позор? отомстить?) и сдали меня замковой страже? И то, и другое? – хотя для смертной казни или пожизненной каторги вполне хватит любого события. Буду вот помогать божегорцам адские смеси делать, в том же самом замке, куда так сам упорно стремился. Хотя нет: Ведит говорила, что у них мужчин с уголовным прошлым к работам никогда не привлекали, и даже на порог не допускали, – только уголовниц. Но такие порядки установились в Нихелии, а тут вполне могут оказаться другие соображения. Мужик ведь чисто физически может больше наворочать, нежели женщина. Ладно, гадать пока бесполезно, подождём, что мне тут скажут.
Карета остановилась, и меня бесцеремонно выволокли наружу: открыли дверцу, схватили за локоть и рванули к себе. Этот рывок в моих рёбрах отозвался прондительной болью, и я чуть не вскрикнул. Сволочи, неужели нельзя было вежливо попросить выйти? – да куда бы я делся, вышел бы сам. Правда, мы и сами с пленными особо не рассусоливали… Темнота стояла – хоть глаз выколи, но, несомненно, мы заехали не в гостиничный двор. Опять меня подхватили и потащили – так я и пешком ходить разучусь, при таком-то обращении.
Каменное здание мрачного вида. Тёмные коридоры, неподвижные часовые. Кабинет с неровно горящим факелом, начальник за грязным столом. Невелика, видать, птица, – и это для меня первая приятная неожиданность: ведь чем выше начальник «стражи» – тем хуже тебе будет.
Хозяин кабинета порывисто вскочил. Нестарый, – лет 30, левая щека обезображена глубоким шрамом, и даже часть левого уха отрублена. Но какие у него глаза… Я таких даже у самых отмороженных убийц не видел. В них отражались отблески факела, и создавалось впечатление, что они мерцают дьявольским огнём из преисподней. А в остальном ничего особенного: форменный китель, отдалённо напоминающий те, какие красовались на страже, меня повязавшей, но только явно выдающий старшего по званию. Какие-то цацки на груди – то ли награды, то ли знаки различия; в полутьме не разобрать.
– А кто это к нам пришёл? Да это же сам господин Клёст залетел в наши края! – а голос у него такой ласковый, никак с бешеным взглядом не сочетается.
Охрана охотно заржала, поддерживая плоскую шутку. Ну, раз «здрасьте» не говорят, – то представляться, значит, не нужно. Вот только факт, что меня раскрыли наизнанку, оказался для меня неприятным сюрпризом. Я внутренне поджался.
Начальник, между тем, аж руки потирал от удовольствия, прохаживаясь вокруг меня, как паук вокруг влипшей в паутину бессильной мухи. А ведь, действительно, он чем-то на него похож… Наверное, тем, что производил такое же устрашающее и одновременно брезгливое впечатление?
– Сам Клёст, командир «ночных сов», да во время войны, да сразу к нам в столицу! Это какую же такую гадость вы тут нам устраиваете, а?
– Никакую. Я в эту войну никому не нанимался, у меня нет подписанного контракта. И не собираюсь, кстати.
– Давай, давай, заливай мне!
Но всё же запнулся стражник на секунду, запнулся. И интонация в его голосе чуть изменилась. Одно дело: командира «сов» повязать во время войны, хапнуть за это огромную премию и совсем другое – верноподданного державы, с которой есть торговые отношения. За такой фортель можно и место потерять, если дело до огласки и скандала дойдёт.
– Контракта нет, а оружие – есть!
– А кто без оружия во время войны ходит? – я пожал плечами.
– И гулял ты неделю, конечно, чтобы только свежим горным воздухом подышать?
– А это у вас запрещено?
– Вопросами отвечаешь, как этот… Ладно. Не таких видали. А зачем вообще к нам в страну приехал? Цель визита? На такой вопрос обязан отвечать любой иностранец!
– Может, и должен. Только не в таком кабинете и не под таким конвоем. Вызвали бы по-хорошему да спросили: зачем приехал, на сколько дней?
– Нет, Клёст, не угадал ты. Если ты попал в эту комнату, то, считай, тебя уже пригласили, и очень серьёзно пригласили. Приглашение от городской стражи – это так, ерунда, пустая формальность. А вот если ты стоишь здесь, то отвечать должен так, как будто бы сам Его Величество, король Божегории, тебя спрашивает. Или даже сам Пресветлый. Такие у нас официальные полномочия, понял? Ты что, короля нашего не уважаешь, а, Клёст?
Я молчал. Начальника страны уважать, безусловно, нужно. Но только не разных хмырей, воображающих себя равными с самим Пресветлым.
– Не споришь – и это правильно. Повторяю вопрос: так зачем ты приехал в Божегорию?
– Сопровождал одну девицу, за плату.
– Вы посмотрите: знаменитый Клёст нанимается девиц сопровождать! А мы, убогие, должны, конечно, этому верить? Да, ребята?
«Ребята» опять заржали. Похоже, командир дал им какой-то знак, так как меня больно ткнули под рёбра. Я перекосился и процедил сквозь оставшиеся пока зубы:
– Так ведь зарабатывать как-то надо. Какая разница, кто и за что платит?
– И кто ж эта красна девица такая? Хоть бы одним глазком на неё глянуть!
– Были такие желающие – поглядеть на неё. И не только поглядеть. Но сейчас их уже нет. Плохая, оказывается, примета – на неё любоваться.
Начальник подошёл и врезал мне кулаком в живот лично сам:
– Шутник, значит. Шутки мы любим. Так где, говоришь, её можно найти?
– Мне платили, чтобы я её довёл, а не рассказывал всяким козлам, где её искать.
Ещё два удара в живот. Блин, а ведь очень больно, однако… Лупит, сволочь, умеючи. И на том спасибо, что хотя бы бьёт не по зубам. Наверное, боится руку зашибить или в крови перепачкаться.
– Слушай сюда, сова ты ночная. Филин, что ли? Твой отряд видишь, что с моим лицом сделал? Едва не сдох я тогда. Так что у меня к тебе счёт особый будет. Я постараюсь сделать так, чтобы ты, филин (или клёст?), пел у меня, как соловей по весне. И что за девицу сюда привёл, и куда отлучался на неделю. Понял? Не слышу!
Я бы запросто мог садануть его ногой: хоть между ног, хоть в живот. Но пока что я играю роль примерного иностранца, которого тиранят местные зарвавшиеся негодяи и который совсем не знает, как делаются такие ужасные вещи.
– В камеру его! Завтра потолкуем. Не к спеху, времени ещё впереди много.
«Разумеется, не в королевские покои…»
Меня опять схватили и поволокли. Справедливости ради скажу, что после таких лечебных процедур, которые ко мне применили в течение последних двух дней, я идти сам уже не мог. По крайней мере, с такой скоростью, с какой меня тащили.
Охранники спустились вниз – мои ступни бились обо все ступеньки. Когда мне разрезали пеньковые путы, то я был уже никакой и представлял из себя жалкое зрелище.
Пинок под зад – я влетаю в тёмную камеру и плюхаюсь на каменный пол. Сведённые судорогой руки не смогли смягчить падение. Я, сжав оставшиеся зубы, растирал затёкшие от верёвок запястья.
Грохнуло окошко для подачи пищи – мне швырнули мою рубаху и штаны. Я ведь на допросе стоял совершенно голый: как с кровати подняли, – в таком виде связали и притащили, одеться не дали – боялись, гады.
Я кое-как напялил одежду и завалился спать на деревянный топчан без подстилки. Да и не надо её: в камере и так невыносимо воняло застойной мочой, и любая подстилка пахла бы так, что ты сам её выбросишь.
Я никогда раньше не влипал так безнадёжно. Тюрьма Службы безопасности – это вам, господа, не крестьянский сарай: тут ни подкоп не сделать, ни через крышу не уйдёшь. И если уж ты загремел в ТАКУЮ тюрьму – считай, что выпал из жизни навсегда. Не любят ни в какой стране выпускать на волю врагов державы или хотя бы даже просто сомнительных типов. Никак, понимаешь, у стражей державы душа к этому не лежит. Так и норовят вкатать тебе смертный приговор или, к своему глубочайшему сожалению, будут вынуждены послать тебя на бессрочную каторгу, – в дикие, холодные северные земли на добычу каменного угля. Или на жаркий юг, – собирать хлопок, даже в полдень, когда все местные аборигены спят себе в тенёчке. Это уж у какой страны какая каторга – северная или южная, но жизнь тебе малиной не покажется ни там, ни там. Вот ведь какая она, моя удача: «горного» рабства удалось избежать только лишь для того, чтобы затем попасть в тюрьму Службы безопасности и мечтать отделаться каторгой.
Но самое главное: стражи державы дотошны донельзя: так и норовят у всех, кому довелось к ним попасть, всю душу наизнанку вывернуть. И делают это такими методами, что мама дорогая. Полковник нас обучал, в том числе, очень интересным, изобретательным приёмам пыток для быстрых допросов. Мы понимали, что он, аристократ в десятом поколении, ТАКОЕ выдумать сам не мог: у него мозги совсем другие. Спрашивали: а кто ж это такой выдумщик-затейник? Он мрачно отмолчался, и нам стало совершенно понятно – КТО.
И вот теперь я имел все шансы испытать на себе всякие приёмы выбивания горькой правды божегорскими «державниками». Однако, этот полученный опыт мне потом применять не придётся, – совершенно точно. Пытать меня будут медленно, со вкусом, так как времени у моих палачей – воз и маленькая тележка. Если из меня выжмут хоть полслова о том, что я ошивался возле королевского замка – всё, ни о какой каторге мне можно не мечтать… Или ОНИ уже знают, что я там маячил, и теперь хотят только смачных подробностей?
Вот так, думая и гадая, я и проворочался всю ночь на обтёртом топчане.
Проснулся я совершенно разбитый, причём, увы, в самом что ни на есть прямом смысле слова. Любое движение аукалось болью – не там, так в другой части тела. Кое-как съев тюремный завтрак, я стал дожидаться новых допросов и настоящих пыток, положенных согласно местным обычаям. Вчера от меня, конечно, никаких ответов и не ждали, а просто отлупцевали для души, вполсилы – впредь на будущее, для моего же понимания ситуации, что завтра будет ещё хуже.
Время шло, а про меня как будто забыли. В камере никто больше не сидел, поговорить совершенно не с кем, на улицу погулять не выйдешь, а из-за этого ожидание превращалось в дополнительную муку. Приходилось слышать, как одичавшие от одиночества заключённые начинали подкармливать крыс и разговаривали с ними, и постепенно ко мне приходило понимание такого образа жизни: тут от глухой тоски на стенку полезешь, если с крысой общего языка не найдёшь. Я уже было решил, что в первый день мне дадут отоспаться, но ближе к вечеру всё-таки за мной пришли. Двое крепко ухватили меня под руки, третий сзади кольнул остриём копья – иди. Я потопал босиком по холодному каменному полу: мои сапоги мне не вернули.
Пришли мы в тот же самый кабинет. Светило солнце, настенный факел умер, и комната стала не такой мистически-ужасной, какой казалась ночью. В комнате стояли люди, и ощущалось чисто физически, что её хозяин ведёт себя совсем не так, как вчера. Он казался прямо-таки живым воплощением вежливости и формальной корректности – эдакий образец для подражания. Никаких паучьих манер, стройный и подтянутый. Да он ли это? И кто его гости?
Меня как будто стукнуло, сжалось сердце, и дыхание перехватило: в комнате стояла Ведит. Немного опомнившись от шока, я огляделся и снова изумился: рядом с ней стоял наш посол в Божегории, тоже весь такой официальный и петушиная грудь колесом, наградами сверкающая.
Ведит бросилась ко мне и уже начала поднимать руки, чтобы повиснуть на моей шее, но в последний миг всё-таки сдержалась и только чинно взяла меня за рукав, оглянувшись на хозяина кабинете:
– Да, господин Вожек, это он.
«Эх! Вот ведь дура-девка!»– только и успел подумать я с отчаянием, но тут слово взял посол (он же Лебедь), высокопарно отчеканив:
– Господа, я от имени своей страны вынужден сделать заявление о недопустимости подобного зверского обращения с её верноподданными, которым не предъявлено пока никакого обвинения!