![](/files/books/160/oblozhka-knigi-uchebnik-po-himii-si-375946.jpg)
Текст книги "Учебник по химии (СИ)"
Автор книги: Анатолий Ключников
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 18 страниц)
И – секретность, секретность, секретность! Государственная тайна!
А начинали ведь с изобретения карманных зажигалок…
Рыцарский замок перестал быть похожим на жилище дворянина. В огромной трапезной оставили всё те же дубовые столы, выставленные длинной буквой «Т», вот только убрали тяжёлые дворянские стулья с высокими спинками, и на их место выставили простые лавки. Исчезли гобелены, рогатые головы животных и образцы боевого оружия на стенах; благородный камин погас и оставался всегда мёртвым и холодным, словно с уходом хозяина жизнь из него ушла тоже. На высоких окнах, имевших вверху полукруглую форму, не стало былых бархатных портьер, и даже простых занавесок не вешали тоже. Старые бронзовые люстры потускнели, покрылись пыльной паутиной, но никто их не чистил: там остались сиротливые огарки позабытых свечей, более ни разу не зажжённых. Вместо них в зале во время ужина зажигали чадящие факелы.
В назначенное для столований время зал заполнялся шумными ватагами работяг, которым разливали похлёбку из большого котла с закопчённой трубой, выставленного прямо в трапезной. Они громко хохотали, гремели деревянными ложками по своим мискам – огромный зал как бы съёживался, тускнел, враз теряя накопленное за столетия благородство. Молодые парни зачастую дурачились, получая свирепые подзатыльники от мастеров, веселивших их ещё более. При свете факелов, горевших неестественно красным светом (в них зачастую сжигали разную дрянь, остававшуюся после работ) ужин походил на адское пиршество, где веселились чумазые черти, нежели на кормление обычных людей.
Столешницы покрылись тёмными пятнами и слоем прогорклого жира, которые никто не пытался извести: так, небрежно смахнут крошки – и ладно. Вечером дворник подметал трапезную, выложенную плотно подогнанными и ошлифованными каменными плитами, обычной дворовой метлой, сгребая в ведро обглоданные кости, сброшенные крошки, куски грязи, отпавшие с обуви, – и на этом вся уборка завершалась.
Студент всё болтал и болтал, а во мне росла глухая тоска: я влип безнадёжно и глупо. Юный техник сливал мне секреты организации лаборатории-мануфактуры вёдрами. Мол, тех, кто привозил ингредиенты и провиант, подбирали неболтливыми, а один возница – так вообще оказался немой. Охрану подобрали из ответственных и не дремлющих: каждый возок, будь то входящий или исходящий, проверялся, хотя люди на них ехали всегда те же самые. Каждого новичка едва ли не обнюхивали. Всей обслуге запрещали общаться с «технарями», но один возница всё-таки сказал нам, что в окрестных деревнях старательно засеяны слухи: мол, в замке поселилась нечистая сила, которая любит огонёк и шумовые эффекты – тёмный народец там запуган вусмерть. Если учесть, КАК частенько проходил там ужин: с шумным весельем, кровавым отблеском факелов в высокие окна, напоминая шабаш нечистой силы, то у тёмных крестьян появились бы причины для опасений даже и без слухов со стороны.
И, конечно, никого из «технарей» из замка не выпускали! Он стал им и домом, и тюрьмой. Кормили там прекрасно, но вот насчёт лямура-тужура – увы. Повезло женатым: их жён и детей тоже привезли в замок, и детишкам даже организовали школу, а вот холостые мужики могли рассчитывать только на благосклонность девок, которых ставили на обработку ингредиентов для взрывчатых смесей. Работёнка у них была ещё та, а дуры-бабы никак не понимали, зачем нужны предосторожности типа марлевых повязок – многие заболели, а кое-кто и умер. Вроде кушают, а – худеют. Но начальство не унывало: вместо умерших привозили других девок, в кандалах. Они ж все поступали «тюремщицами», попадались и вовсе отмороженные личности, так что их смерть приходила тихо и незаметно.
Но вот чтоб среди мужиков ставить заключённых – ни боже мой. Железное правило: максимальная благонадёжность. Разумеется, кормёжка каторжанок шла в другое время, чем у вольных, и под охраной, а иначе б веселье в трапезной полыхало бы ещё больше.
Странные парочки получались в этом замке…
– А сколько вы там горшков наклепали? – прервал я собеседника.
– По моим расчётам, можно убить 50 тысяч человек. Если ещё кидать и тяжёлые, то тысяч 70.
Я хохотнул:
– Да у нас такие армии и не собираются!
– Так ведь эффективность поражения зависит от разных факторов…
– Всё-всё-всё. Заткнись. Я понял: ты – труп, и я – тоже. Названия ваших порошков и микстур можешь уже не говорить. Я всё равно их не запомню, а шкуру с меня спустят так, как будто я все их формулы узнал.
Скажи-ка мне, парень, вот что: зачем ты вчера отговаривал меня на войну идти? Ведь, если в вашей стране есть такие огненные штучки, то мы любого врага раскатаем тонким слоем.
Студент стал каким-то грустным и задумчивым:
– Понимаете…
– Зови меня просто Вепрь (не дурак же я назвать ему свою настоящую кличку!).
– Понимаете, Вепрь…
– Слушай, кончай ты свои политесы. Не привык я к ним. Зови меня на «ты». Я не из благородных.
– Понимаешь, Вепрь, наши враги, почти уверен, тоже делают такие же штучки…
– У вас же там секретность сделали, как в монастыре!
– В университете училось много студентов и аспирантов из Божегории, тогда же отношения с ней сформировались вполне дружеские. Никаких секретов. Профессор мой понимал, что воспроизвести смеси без научного оборудования – невозможно, и ему требовались помощники, много, так как опыты делались одновременно десятками – вот все мы, кто с ним работал, и знали все его секреты, но никто из нас от него не сбегал. Кто даст целую лабораторию простому аспиранту, в каком таком университете, даже если он будет обещать златые горы? – если ты ещё имя себе не сделал научными трудами, то это риск потратить деньги на ветер. Лабораторию и средства дают, увы, только под известное имя. Вот поэтому профессор пребывал в уверенности, что никто из нас от него не убежит и не опередит его в изготовлении карманного огня.
В нашей компании подобралось много ребят из Божегории, да и сам профессор состоял в переписке с одним учёным-химиком из этой страны – интересы у них, оказывается, сложились общие. И совсем не по части вин или рыбалки, а по науке. Свою мечту о карманном огне профессор, разумеется, не разглашал направо-налево, но кое-какие свои открытия рассказал в переписке – в обмен на то, что там открыла Божегория. Он нам даже сообщал на собраниях, какие именно свои успехи Божегория ему передала, и как это нужно использовать для нашей работы.
Ты думаешь, что в Божегории не способны изобрести такое же огненное оружие, как и у нас? Ха, нам же оттуда передавали такую информацию, что мы даже не знаем, сколько лет нам самим бы понадобилось, чтобы дойти до этого своим умом. Похоже, их химиков засекретили гораздо раньше, чем наших: тот учёный перестал вдруг отвечать на письма. Наш профессор поручил одному своему аспиранту-божегорцу, когда тот навестит родителей, сделать визит вежливости к тому учёному деятелю и передать письмо лично из рук в руки, да только тот исчез куда-то, да так, что от нашего посланца все шарахались, как от чумного. Аспирант вернул письмо профессору, извинился и сделал предположение, что того учёного, похоже, замели в Службу безопасности, только никто решительно не понимает – за что?
А когда получился взрыв в нашей лаборатории со смертельным исходом – всех божегорцев из университета как ветром сдуло. И из города они все исчезли, не дожидаясь прихода стражей из Державной службы. Они ж теперь, ясное дело, в своей Божегории. И, уверен, не на базаре семечками торгуют…
Я почесал за ухом. Почему-то проверять на своей шкуре, какие там успехи у Божегории на огненно-химическом направлении, решительно не хотелось. Если раньше лучнику/баллистарию требовалось тратить силу для натяжки тетевы, чтобы убить одного/нескольких, то сейчас, получается, нужно просто вставить колбочку в трубку, и десяток воинов вместе с конями будут вмиг нашпигованы железяками, как гуси гречневой кашей – никаких хирургов не хватит, чтобы их все по одной выковырять! А если в наступающих бросят целый горшок… И бросать будут не по одному, а партиями, залпами. Облегчённую катапульту, к тому же, и заряжать будет быстрее и проще – значит, горшков мы при атаке получим куда как больше, чем раньше прилетало валунов.
Всё оружие, какое я знал, разило только по одному направлению – вперёд. А огненное, стало быть, будет разить по всем сразу, по окружности. Горшок пролетел вроде бы мимо, а потом тебе в открытую спину, а лошади – в задницу, – ударит пригоршня железок, чего никто из вас двоих ожидать не будет. Шумовые эффекты, опять же, типа грома. Я мысленно сделал разные прикидки и пришёл к выводу, что такая война мне решительно не нравится. Особенно, если смертоносную посуду кидаешь не ты, а в тебя.
Да, но как же мой последний заработок?!
У меня в центурии служил как-то один отвязный хмырь, который частенько плевался, что, мол, все люди – сволочи. Боец он был от бога, но хмельное хлестал так, как не всякий заправский пьянчужка сможет, и девок насильничал, почитай, в каждом встречном селе. Совесть свою он так успокаивал, что ли, таким утверждением? Но сейчас я, испытывая чувство Великого Облома, стал готов с ним согласиться. Только распоследние сволочи могли изобрести ТАКОЕ подлое оружие, не дожидаясь, когда я отнесу свой меч в чулан и сяду на завалинку травить молодёжи байки о боях-товарищах.
Самое простое и очевидное решение – свернуть аспирантушею и помчаться сломя голову до родной страны. За пару дней успею добежать до нихельской границы; авось не поймают, если будут думать, что я по-прежнему спешу в армию. Я задумчиво посмотрел на тонкую шейку недоделанного академика:
– Вот что, студент. Давай поможем друг другу. Воевать мне что-то расхотелось, но деньжата очень нужны. Тебе же нужно смыться из своей страны, навсегда. Уловил?
– Да, конечно, – он кивнул.
– Вот и умница. Давай подумаем, как добраться до Божегории…
– Но мы же с ними воюем!!!
– Ответ неверный, салага. Это твоя страна с ней воюет, – я же пока даже наняться ещё не успел, а ты вообще в бегах. Кто сейчас из нас двоих воюет???
И, потом, студент, ты знаешь вообще, что такое война? Убьют несколько тыщ человек, селения порушат, а потом, глядишь, торговать будут – вроде как и не воевали. Я уже давно понял, что «патриотизм», «проклятые враги» – это всё пустые слова. Правители сначала на них играют, потом убирают в старый шкаф. Золото – вот то, что с годами цену не теряет.
Представь себе, что я своими глазами видел, что во время войн через границу туда-сюда люди шастали родню навещать. Остановит разъезд такую повозку, «куда прёте!»– орём, а они не понимают: «Дык я ж к дочке в гости!» Война не по всей же границе идёт, в глухих местах живут так, как будто и нет ничего. Потом уже рукой я махнул – ну их, к лешему, какое моё дело? – мне платят – и ладно. Я даже видел в деревнях гостей из вражеской страны: сидят, трубочку с местными на завалинке покуривают, за жизнь балакают. Проще надо быть, студент – и люди к тебе потянутся. Ты язык божегорский знаешь?
– Конечно. У нас много ребят училось. И научные работы из Божегории переводить приходилось.
– Ну, вот. Не могло ж быть так, что вчера они были хороши, а сегодня все стали злыдни?
Пацан хмуро молчал. Не дай бог, если какой божегорец подружку у него увёл. Но вроде нет…
– Или ты сам давно с Божегорией воевать собрался? Нет? Вот и ладушки. Да какая ж тебе тогда разница, в какой стране жить??? Кормят – и ладно. Стояла бы кровать, а деньжат как-нибудь заработаешь.
– Но почему именно туда?! – петушок прямо-таки задирался.
– А потому, что туда хочу я. Хочу узнать, как хорошо там поставлено производство ваших адских горшков, а потом продать этот секрет твоей любимой родине. Или ещё кому – как придётся. Расценки за выведанные тайны я знаю: в отрядах «ночных сов» не один раз бывал. А этот секретик будет таков, что за него приличные денежки выложат – и воевать не надо.
Война – дело неспешное. Пока армия соберётся, пока все пуговицы пришьют – месяц-два минет. Вот за это время мне нужно всё выведать и обратно возвернуться. А ты мне в этом поможешь…
Ох, как ему не хотелось! Но пацан понимал, что другого шанса у него не будет. Куда он денется, не имея ни малейшего опыта обустройства жизни вне стен университета? Искать другого желающего помочь ему он тоже не мог: бесполезно, не будет желающих с державниками связываться.
– Тебе нужно будет переодеться, чтобы уйти из города.
– Не надо: я сбежал в рабочей одежде, а сейчас – во всём чужом.
Недоделанный аспирант рассказал ещё одну занимательную историю, – о своём побеге. Дело, по его словам, происходило так.
Он, как «понимающий», оказался назначен руководителем группы, работавшей в отдельном сарае, который называли «цех № 2». В его цеху прогорел котёл, который требовалось демонтировать и списать. Что ж, никакое оборудование не вечно, а если в нём варят химические гадости, то и подавно.
Студент к тому времени твёрдо решился бежать. Ну, никак ему не улыбалось жить на краю земли (рядом – море, т. е. земля кончается) до самой смерти от медленного отравления. Он отложил немного денег, которые им давали «на пирожки» (в замке стояло несколько торговых лавок, – казённых, само собой). Вообще-то, заработок у них там начисляли вполне приличный, только вот на руки давали копейки, а основную часть, по заверениям начальства, откладывали в Госбанк под проценты. Мол, когда «всё закончится» – можете топать домой и жить припеваючи.
Домой пока ещё никого ещё не отпустили, а замковое кладбище за стенами потихоньку пополнялось свежими могилами. Рядом с замшелыми надгробными камнями, на которых уже и памятные надписи прочесть стало невозможно, и даже те, кто жил в замке, не могли бы ни за что сказать, кто ж именно под этими камнями покоится, – стали появляться холмики, увенчанные чисто символическими палками с прибитыми к ним дощечками с номерами уголовниц, или именами специалистов. Начальство обещало как-нибудь потом увековечить эти имена в граните, да только надписи под солнцем и дождями уже стали бледнеть…
Старенький пастор бормотал над открытыми могилами слова о бренности бытия, сжимая в сухоньких руках книжицу в высохшем кожаном переплёте, с пожелтевшими страницами, которую даже и не открывал. Потом нестройная толпа осеняла себя знаком Пресветлого, опускала гроб в свежую яму, стучала земля по доскам – и вскоре появлялся ещё один холмик с дощечкой.
Студент во время похорон не поленился почитать надписи на могильных камнях, и узнал фамилию владельцев. Рядом плескалось и шумело море; осталось сложить два и два и сделать правильный вывод о местоположении замка. Очень осторожно он опрашивал сослуживцев, пока не нашёл любителя геральдики, который охотно сообщил их местоположение и расстояния до ближайших городов. Впрочем, один из плотников, как выяснилось попозже, тоже знал точное местоположение замка, и даже ближайшие деревни перечислил.
Узелок с вещами ждал своего заветного часа…
И час этот пробил.
В цеху, где колдовал наш отчаянный аспирант, прохудился котёл немалых размеров. Парнишка начеркал бумагу начальству: так, мол, и так, нужна замена. Был назначен день демонтажа.
С утра в сарае стоял гвалт, и толкалось много посторонних лиц. Мужики отсоединяли котёл от труб, создавая много шума. Мастера давали мудрые указания, поминая родственников этих мужиков, а матерей – в первую очередь. Одним словом, день прошёл нескучно.
Установили блоки, протянули канаты, и на «раз-два-взяли!» потихоньку приподняли котёл, подогнали вручную под него крепкую телегу на металлических колёсах с криками «давай-давай-пройдёт!», «ещё малость!», «да уберите вы этого придурка!» С неменьшей осторожностью опустили котёл на подставленную платформу.
Тут и обеденное время приспело.
Мужики разошлись, утирая покрасневшие рожи рукавами и даже подолами рубах. Кто-то закурил дрожащими руками. Один мастер вытащил из-за пазухи фляжку и отхлебнул пару раз. Светило ласковое нежаркое солнышко, обычный рабочий день подошёл к половине.
После обеда привели шестёрку лошадей-тяжеловозов, стали тщательно, неторопливо запрягать. Студент подписал бумаги, подошёл к своему помощнику и сказал:
– Слушай, я сейчас иду в замок: с бумажками там сегодня возня будет, потом сяду кой-какие расчёты делать. К вечеру вернусь. Если не успею – закрой цех сам, – и положил ключ ему на стол.
Тот рассеянно кивнул, глянув мельком.
Студент же выхватил из тайника узелок со сменной одеждой, деньгами и вяленым мясом. Там лежала и фляжка с водой, набранной втихаря из колодца, и куски хлеба, стянутые сегодня на раздаче в трапезной и пронесённые в цех за пазухой, тёплые, которые он выложил прежде, чем потопал к помощнику. С этим узелком вскарабкался на котёл, приоткрыл незаметно люк и пролез вовнутрь.
Может быть, на эту авантюру наш парнишка и не решился бы, но, когда шёл на обед, увидел на посту не самого усердного охранника, и уже не мог остановиться.
– Пш-ш-ш-ли-и-и-и-и, залётные! – гаркнул извозчик не без юмора.
Котёл дрогнул и поехал. Сердце у студента, наоборот, остановилось.
На воротах платформу тормознули, по инструкции.
– Чаво везём?!
– А то не знаешь! Бумагу вчера ж ещё подали.
– А ты не учи – сами грамотные… Показывай.
Люк открылся; внутрь сунули тихо шумящий факел. Студент лежал ничком, одетый в штаны и куртку цвета котловых стенок, накрывая своим телом узелок.
– Да тут же не видно ни…чего!
«Если факел бросит на дно – хана…»
– Хочешь – залезай, посмотри.
– Развелось тут вас, умников! По морде врезать некому: кругом одни учёные.
– Да я ж просто так предложил…
– Давай трогай!
– Пш-ш-ш-ли-и-и-и-и!!! Н-н-н-о-о-о-о!
Телега тащилась медленно, а время шло быстро. Студент в котле успел весь нервами изойти и малую нужду справить несколько раз из-за духовных переживаний. Задохнуться он не мог: в котле зияли большие продухи там, где раньше подсоединялись трубы.
Наконец, доехали до свалки. А теперь догадайтесь с трёх раз, какое ещё приключение догнало студента напоследок? Правильно: сталкивание котла под откос. Наш герой знал, что есть определённое место, куда сваливают отходы замка, но он не думал, что там есть уклон, и некороткий… Короче, замотало его так, что едва дух не вышибло.
Когда студент очнулся и выбрался наружу, солнце стояло гораздо ближе к горизонту. Подхватив свой узелок, он бросился бежать в лес, но далеко не углублялся: старался, чтобы дорога оставалась на виду.
Всё-таки этот пацан меня удивил. Это же надо: почти неделю слонялся и ночевал по лесам, пил из речушек. Шёл потом вниз по течению, находил какую-нибудь деревушку, переодевался в чистую одежду из узелка, приклеивал усики, сделанные ещё в замке из своих же волос (химик, етио мать!), покупал там еду. Никогда у взрослых не спрашивал, что за деревня такая и далеко ли до города, – только у детей, да и то ближе к околице, на уходе. Вёл себя устало-скучающе, как будто всё тут уже видал давно. Так и дошёл.
В город въехал на попутной телеге за медяк: типа, я не один – я вот с ними.
Но тут нервы у него окончательно сдали. Да оно и понятно: встретить державника в деревне – это уже из области чуда, а в городе – совсем не так. Сказалось и недельное напряжение.
Прослонялся он до темноты, а потом пошёл в дом к своей давней подружке (о-о-о, а я думал, что мой химик – совсем дурак). Сторожевая собака его знала; прежде, чем лезть через невысокий забор, студент позвал её по имени и приласкал. Но во дворе ему стало вдруг невыразимо страшно: подружку наверняка уже вызывали «куда надо» и запугали. Быть может, в доме – засада. Короче, запугал себя парень, и так и не решился постучать.
Однако, на прощание стянул-таки с бельевой верёвки хлопковую курточку с капюшоном и штаны, там же и переоделся. Уважаю.
Всё-таки ощущалось во всей этой истории что-то фантастическое. Весть о беглом преступнике с пятнами на пальцах быстро перенеслась бы по всем окрестным селам, с изображениями лица на бумаге. Конные разъезды должны были патрулировать все дороги. Леса ближе к замку наверняка прочесали с собаками.
А студент всё-таки ушёл. Ох, не прост этот парень, ой, не прост…
– Вот что, давай пойдём пока похаваем, а то завтрак без нас слопают. Студ-дент, прости господи…
Цена бумажки
По моей инструкции, завтракали мы раздельно, как будто незнакомые, даже друг на друга не глядели. Уличить нас в коварстве было некому: все вчерашние ночные гости уже ушли, официантки – переменились, а хозяину всегда наплевать, кто и с кем ночевал накануне: ключи от номеров выдают мальчишки-поломойки, – ему же от стойки отлучаться не с руки.
Завтрак в харчевне – это совсем не то, что ужин. В зале – почти никого. Если кто и есть, то он не подойдёт к тебе со словами «мужик, ты мне нравишься – давай к нам!», «ты меня уважаешь?» В это утреннее время есть только три типа людей: те, кто покаянно лечится после вчерашнего; те, кто заскочил перекусить перед работой, и те, кому совсем не к спеху. Мы со студентом, стало быть, попадаем в третью категорию. Как бы.
Кушаем бобовую кашу, – каждый за своим столом. Окно приоткрыто; зал проветрен, и нет ночного чадного запаха. В последнее время я часто думаю, как будут идти годы моей старости. Вот моя старуха сварит что-то, наполнит миски, выложит их на стол. Я буду сидеть такой важный, типа «мы в своё время кровь свою вёдрами проливали!», кивну ей благосклонно, сотворю молитву Пресветлому за кусок хлеба насущного, черпну ложку первым.
Тут вот что главное: чтобы эту кашу/похлёбку ты не сам делал, а именно кто-то другой. В армии нам мужики-кашевары что-то варили; иной раз убить такого мастера хочется. В кабаках стряпню тебе тоже кто-то другой варганит. После войны я тоже старался кушать по кабакам и харчевням, так как руки мои росли не из того места при любой работе, с оружием не связанной, в том числе и с поварской. Понятное дело, что такому мужику в старости без хозяйки в доме будет совсем труба (хоть печная, хоть для котла для варки химических зелий), вот и мечтал я найти-таки свою единственную и неповторимую хозяйку домашних горшков и кастрюль.
Мои коллеги по ремеслу весело ржали над моими мечтами, уверяя, что наёмники до такой глубокой старости никогда не доживают. И сами спешили дать тому пример, погибая один за другим. В каждый другой год войны я видел всё меньше и меньше своих ровесников в рядах бойцов, но никак не мог понять, куда же они деваются. Если судьба сводила меня в попойке с товарищем былых времён, то он тоже никогда не мог определённо сказать, где ж находится тот или иной общий знакомый, про которого мы бы точно не знали, что он убит: женился – не женился, спился – не спился или погиб на какой-нибудь войне??? Как будто бы они уходили от нас в некий прекрасный мир, про который нам, грязным наёмникам, и знать-то запретно, и в который хотел уйти и я, тоскуя в душе. Только вот дорогу в этот мир никто не мог мне указать.
Я запил свою кашу кислым молоком, расплатился и пошёл на выход.
В конюшне подошёл к своей Чалке, проверил качество ухода, кинул монету конюху, флегматично жующему соломку. Тот лениво кивнул и открыл стойло.
Я вышел за ворота корчмы, ведя сытую Чалку с распущенной подпругой под уздцы.
Прощай, «Три звёздочки», – никогда ноги моей здесь больше не будет. Без обид.
Студент догнал меня ещё до поворота, двигаясь по другой стороне улицы. Что ж, правила он схватывает на лету; скорее всего, в тайном «химическом» замке он сумел раскрутить на рассказы бывалого охотника, который раскрыл ему теорию выживания. Я отметил его спокойно-равнодушную походку; он как будто бы вовсе меня не замечал.
Я снял на ночь в убогом домишке на окраине комнату с засовом, сунул хозяйке стопку медяков и отправил в продуктовую лавку. Едва она вышла за калитку, студент прошмыгнул во двор, и я приказал ему запереться и носа не казать. Если хозяйка будет стучаться – мычать: типа, сплю. А сам отправился делать своему новому попутчику «бумагу», оставив рассёдланную Чалку в сарайчике.
Если ты идёшь на поклон богине Канцелярии, то вид нужно иметь благопристойный. Никаких там боевых доспехов и прочих прибамбасов. В портновской лавке я потратился на серый костюм с брюками; не от кутюр, конечно, но приобрёл вид вполне так добропорядочного горожанина. Хозяин с плохо скрываемыми чувствами смотрел, как я примеряю костюм прямо поверх явно несвежей рубашки, а когда я купил ещё и белый пышный шейный платок и замаскировал им грязный воротник и грудь, то едва в осадок не выпал. Я же гордо расправил лацканы, покрутил головой, расплатился (блин, деньжат совсем не осталось, прямо хоть на паперть выходи или большую дорогу) и потопал в университет. С брюками обычно носят боты, а не сапоги, но, если смотреть гордо и прямо в глаза всем встречным, то вполне сойдёт.
Я вернулся в домик, поскрёб в окно. Студент открыл, и я, воровато оглянувшись, бросил в комнату узелок со своей старой одеждой и отправился дальше.
Альма-матер моего попутчика располагался в старинном каменном многоэтажном здании. Высоченные потолки первого этажа давали понять всем вошедшим, что наука – это материя высокая и торжественная. Сновали посетители и обитатели сего храма науки в своих чёрных одеяниях, напоминавших монашеские ризы, если бы не их дурацкие квадратные шляпы.
Петляя по коридорам, не смея задавать вопросы, я, наконец, нашёл то, что искал.
Архивариус оказался плешивым сморчком, с большим носом и густыми, лохматыми, полуседыми бровями, нависавшими над маленькими глазками. Он восседал на стуле в мешковатом сюртуке. Стол оказался покрыт неисчислимыми бумагами и чернильными пятнами, пропитавшими столешницу за десятки лет едва ли не насквозь. Когда я вошёл, он поднял голову и молча уставился на меня из-под бровей. В комнате пахло затхлой бумажной пылью.
– Мне справка нужна.
– Я вас слушаю, – колыхнулась в ответ отвислая нижняя губа сморчка.
– Нужна справка, что Ведит Брага обучался у вас с такого-то по такой год, был в аспирантуре с такого-то года.
– Минуточку.
Заскрипел то ли стул, то ли суставы старого служаки, и архивариус прошествовал к своим шкафам. Открыл дверцу, вытащил коробку бумаг и начал их перебирать по одной.
Время шло, бумага шуршала.
– Тэк-с, вот оно… Да, молодой человек, сия барышня действительно поступала в наше учебное заведение, – и сморчок отложил пожелтевший листок.
Открыт другой шкаф, изъята очередная охапка. Шуршание.
– Да, и в аспирантуре числилась…
Сморчок, не поднимая глаз, вернулся за стол, положил на него чистый лист, заскрипел гусиным пером, выводя завитушки. Наконец, вытащил тяжеленную печать и прихлопнул ею листок:
– С вас два медяка, молодой человек.
Я положил на стол монеты, аккуратно свернул лист и сунул за пазуху.
– Сколько их в списке? – спросил я.
Архивариус вздрогнул, поднял глаза:
– В каком списке?
Но голос у него уже не тот, не тот…
– В том списке, который вам державники оставили для контроля. Чтобы сообщать куда надо о тех, кто про них спрашивает.
Глазки сморчка заметались.
Я молниеносно чиркнул его ножом по горлу. Повезло: кровью не обрызгался. Сгрёб свои медяки назад и вышел.
Коридоры, серые стены. Прозвенел звонок, и весёлая молодёжь рванулась на выход, едва не сбив меня с ног. Смех, крики, а где-то сзади лежит в луже своей крови один маленький человечишко, вся вина которого состояла лишь в том, что он мог сообщить «куда надо» о моём визите.
Опять вернулся домой, опять поскрёб в окно. Снял и передал студенту (студентке, чтоб её!) свой костюм и потом сам протиснулся в узкий квадрат. Молча переоделся, не церемонясь. Ведит смутилась, отвернулась. Я злобно молчал.