![](/files/books/160/oblozhka-knigi-uchebnik-po-himii-si-375946.jpg)
Текст книги "Учебник по химии (СИ)"
Автор книги: Анатолий Ключников
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 11 (всего у книги 18 страниц)
«Проводник»
Нужно ли говорить, что к загадочному агенту я шёл, как прыщавый подросток на первое свидание, – со страшным волнением?
Вот и искомая лечебная лавка; уже в пяти шагах от солидных дверей каменного дома ощущается пряный запах лекарств. Хм, заведение явно уважаемого человека – мой же боевой опыт навязывал мне образ эдакого ханыги с бегающими глазками, семенящего перед тобой на полусогнутых.
Я вошёл в светлое помещение под звон дверного бронзового колокольчика.
К прилавку вышел парнишка с обычным «чем можем Вам помочь, сударь?»
– Хозяина позови.
Мой властный тон не давал возможности для дискуссий: паренёк кинулся назад. Через некоторое время появился аптекарь-агент. Я, конечно, невольно сравнивал и его самого, и его заведение с тем, что видел в Верстеке, где знахарка пользовала Ведит, и понимал, что никакое сравнение невозможно.
В той деревеньке покосился убогий домишко с не менее убогой банькой – тут же в каменном здании располагалась солидная лавка. Там девчонку лечила старая карга, скрюченная жизнью – а тут за прилавком стоял стройный мужчина с лёгкой благородной сединой на висках, с уверенным взором светлых глаз. Бородка клинышком, усики: классический портрет «доброго доктора». Бабка хранила свои снадобья в немыслимых крынках и банках – тут в шкафах со стеклянными дверцами чинно стояли прозрачные стеклянные сосуды. И кругом безупречная чистота.
Но запах, запах! Определённое сходство, безусловно, имелось. Т. е., конфетки практически одни и те же, только фантики – разные. Как говорится: кому как повезло устроиться, тот так и живёт…
Мда, такой агент стоит явно не пару медяков… Не удивительно, что наш посол так переживает за его драгоценную шкуру.
– Я к вам от Лебедя, прихворнул он чуток. Всё то же самое.
Даже бровью не повёл, и взгляд ничуть не изменился. Как будто бы ничем и никому не обязан. Такого фрукта мне, пожалуй, никогда не завербовать. Мой предел – алкаши непросыхающие и гниды всякие.
– Прошу Вас, проходите за мной.
Я опять пошёл по незнакомым комнатам, как недавно в посольстве. Только никто аптекарю не услуживал, и все двери он открывал своей рукой.
Мы закрылись с ним в его рабочем кабинете.
– Слушаю Вас, молодой человек.
– У меня к Вам есть вопрос, который, возможно, покажется Вам немного странным… Мне бы очень хотелось знать, где в Божегории можно построить большую лабораторию, которая бы выпускала изделия «огненной химии» в огромных (подчеркну: ОГРОМНЫХ!) количествах. Речь идёт, собственно, о создании химической мануфактуры. И построить её так скрытно, чтобы как можно меньше людей знали, что такая вообще существует.
Аптекарь округлил глаза и потеребил пальцем бородку:
– Боюсь, молодой человек, что в ТАКОМ вопросе никак не смогу быть Вам полезным. Лебедь, похоже, несколько неверно оценивает мои возможности. Я ведь не столько химик, сколько лекарь, хотя, признаюсь (Вы же и так наверняка в курсе!), что в далёкой молодости имел честь окончить химический факультет Божегорского университета… Но по «химии земли», а не по «огненной».
Я молчал, но демонстративно оставался сидеть на месте.
– Моя специальность – болячки «больших людей», женские болезни их жён и подруг. Такие… м-м-м… деликатные знания в нужный момент известному Вам Лебедю бывали очень даже полезны. Но, голубчик, я же никогда не думал о том, где у нас в стране можно химические предприятия строить! Насколько мне известно, их всего-то несколько штук, и выпускают они известь, краски, лекарства для армии, т. е. продукцию «земляной» химии, но уж никак не «огненной».
Его интонация стала уже откровенно-намекающей «а не пора ли Вам домой?».
– Я уточню свой вопрос. Где у вас можно добывать серу и фосфор в больших количествах? А также «земляное масло»? Известь ту же самую?
Пока мы с Ведит таскались по лесам, я из любопытства всё-таки выведал у неё кое-что об ингредиентах для «адских смесей» и теперь накидал собеседнику умные вопросы.
Хозяин умолк, подумал, потом приподнялся, подошёл не спеша к шкафу, открыл дверцу, звякнул стеклом:
– На такие вопросы я Вам сходу не отвечу. Тут подумать надо…
«Думали» мы основательно. Уговорили несколько бутылок отличного вина (я такое пробовал раз в несколько лет, не чаще). Если вкратце, то суть нашего разговора состояла в следующем.
Аптекарь знал, что вулканические кратерные озёра Божегории богаты сероносными илами, из которых получают опалитовую серную руду. Лично ему сера тоже требовалась, для изготовления лекарств для лечения воспалительных заболеваний – отсюда и нужные знания.
Известняки и «земляное масло» в местных горах тоже не являлись редкостью.
А вот фосфор получается из апатитов в результате их взаимодействия с каменным углём и кремнезёмом при очень и очень высоких температурах. Раньше его получали примитивно: сначала человеческую мочу отстаивали в течение нескольких дней, пока не исчезнет неприятный запах, а затем кипятили до клейкого состояния. Нагревая эту пасту до высоких температур и доводя до появления пузырьков, после нескольких часов интенсивных кипячений получали крупицы белого воскоподобного вещества, которое очень ярко горело и к тому же мерцало в темноте. Но обеспечить целую армию таким способом очень трудно. Это ж солдаты в мирное время только и будут заниматься тем, что мочиться в вёдра, а потом рубить дрова для костров. И что такая армия потом навоюет? – так, смех один.
Впрочем, сухая «адская смесь» и сейчас изготовляется на основе старого доброго фекального способа. Для начала процесса кучи из смеси навоза (и других перегнивающих компонентов) с известняком и прочим известняковым материалом с прослойками из соломы или хвороста накрывались дерном для удерживания образующихся газов. При гниении навоза образовывался аммиак, который, накапливаясь в прослойках из соломы, превращался в азотную кислоту.
Я с изумлением узнал, что аптекарь, кроме травяных настоек, использует для лечения и соли фосфора: с известью – для улучшения роста детишек, без извести – для снятия усталости, неврозов и переутомления взрослых людей. («Ну-ну, знаем мы эти надуманные болезни богатеев про чрезмерную усталость… Лишь бы деньги бухнуть, а потом хвастаться друг перед другом, сколько на здоровье золота потрачено.»)
В конце-концов, гостеприимный хозяин назвал примерную область, где могла быть эта чёртова лаборатория: все нужные месторождения располагались в относительной близости. В этом районе располагалось несколько фамильных замков, но я про себя на первое место поставил тот, который принадлежал королю Божегории: Его Величество в эту горную глушь, наверное, ни разу в жизни не совался и не собирается, а для такого дела вполне может один замок и пожертвовать, и не нужно законного владельца потеснять/выгонять.
Я, слегка качаясь, вышел из аптеки, прижимая к груди пахучий шёлковый мешочек с каким-то порошком. Завтра нужно снова собираться в путь.
Туда и обратно
Чалка застоялась и поэтому, довольная, трусила по дороге весьма резво. Я в разведку оделся обычным горожанином, не имевшим ничего, кроме ножа, и чувствовал себя словно голым.
Дорога, петляя, поднималась всё выше и выше, оставив позади возделанные поля. Я попал в край сосновых лесов, становившихся всё более редкими; камней же видел всё больше и больше. Стада коров на равнине сменили отары овец, пасшихся даже на крутых горных склонах; виднелись и чёрные фигурки пастухов с плащ-палатками из тонкого войлока на плечах и в бараньих шапках.
Хотя в этих краях я ни разу не бывал, но благодаря войнам карту Божегории выучил наизусть и в подсказках почти не нуждался. Доехал до места за пару дней без приключений, что читателю может и не понравится, но выдумывать я их всё равно не буду: совесть не позволяет. Если получить приключение в чужой стране, то тут уж у тебя останется только одна цель – поскорее унести оттуда ноги.
Привязав Чалку, я издали занялся наблюдением за воротами королевского замка. Никакой романтики и острых ощущений: просто весь день нужно пялиться в одну точку, – хоть лёжа, хоть стоя, хоть сидя. А я два дня так просидел, с перерывом на еду и сон, конечно. И ночевал тут же, под соснами, безо всякого комфорта. Вода не являялась проблемой: никто ведь не будет строить дворец или замок там, где нет источника – вот и я пил из той же горной речки, шумно гремевшей среди камней. Только лошадь поить было трудно: сначала нужно подогреть котелок, иначе ледяная вода убьет её наповал, а она его выпивала за один дух – давай беги другой подогревай.
Я видел, как в замок привезли десяток бочонков с чёрными пятнами – явно земляное масло: кому нужно столько дёгтя??? А ещё в ворота въехало пять возков с соломой, которая для корма скотине не годится (разве что ну в очень голодное время), а королю почивать на ней совсем невместно. Думаю, что и его прислуга ночует вовсе не на соломе. Т. е., в замок везли то, что там для обычной королевской жизни совсем не нужно.
И ко всему этому – постоянно дымящие трубы на его территории. Я никогда не видел, чтобы над «дворянскими гнёздами» клубилось бы столько дыма, да ещё зачастую с нездоровым оттенком, – как будто там жгут ненужный хлам или дрянные дрова, причём с утра до вечера.
На третий день я выследил телегу, вывозившую мусор, до самой свалки и невольно присвистнул. Что обычно жилой дом выбрасывает на помойку? Глиняные черепки, недоеденную тухлую еду, гнилые овощи и очистки. Ну, труп дохлого домашнего животного вполне может быть. А я увидел разноцветные горы явно химических отходов! Очень-очень интересный такой домишко у Его Величества в Божегории…
Едва-едва дождавшись, пока угрюмый мусоровоз отбудет восвояси, я бросился замерять размеры отходов. Исходил вдоль и поперёк, морщась от неароматных запахов, и зубря про себя цифры полученных размеров. Ещё бы пробы мусора взять с собой из разных точек, но не стал: наглеть не надо.
Собственно, делать тут было больше решительно нечего, кроме как любоваться горными пейзажами. Я, довольный жизнью и собой, весело зашагал к Чалке.
Возле неё стоял весёлый горец. Колоритный такой: затасканный и засаленный сатиновый чёрный архалык, перехваченный поясом из полоски кожи, на котором закреплён непременный кинжал в чехле из почернённого серебра тонкой чеканки. Как и у приснопамятного божегорского скупщика лошадей, он имел такие же чёрные практичные штаны и кожаные сапоги. Чёрные яркие глаза, чёрная борода – стандартный набор. Расслабленная поза, держит Чалку за поводья, гладит по морде, а она, проститутка эдакая, даже же мяукнула: эй, хозяин, тут чужак рядом, он тебе знаком или как? Всё-таки баба – она баба и есть: когда рядом появляется эдакий ценитель женской красоты – она тает и совершенно теряет голову со всем своим недалёким умишком. А уж если такой фрукт даст ей кусочек сахара – и вовсе делай с ней всё, что хочешь. И это ведь БОЕВАЯ лошадь! В безжалостных рубках побывавшая…
Всё-таки правду люди говорят: горцы слово особое знают, по которому им любая лошадь сразу подчиняется, и идёт за ними тихо и покорно. Впрочем, эдакое слово и конокрады (пардон, теперь они честные скупщики коней для армии Его Величества) знают тоже, хотя их народность живёт совсем не в горах и предпочитает совсем другую музыку и пляски.
– Ай, хорошая у тебя лошадка, дарагой, давно себе такой хачу! Почём продашь, э? – балшие дэньги дам, да…
Я, не дожидаясь окончания его отвлекающей болтовни, волком зыркнул взглядом вправо-влево. Так и есть: на меня из-за деревьев бесшумно бросились сразу двое. Ещё бы миг промедления – и они вцепились бы в меня, как голодные волки. А так я успел на полуобороте согнуть свою левую руку в локте и отвести тянувшиеся ко мне руки влево, и потом правой впечатать встречный удар прямо в лицо нападавшего. Получилось очень неплохо: будь горец полегче весом – я бы увидел взлёт его пяток выше головы, а так он просто брыкнулся навзничь, звучно хлопнушись спиной и затылком о землю и раскинув руки-ноги буквой Х.
Второй воин резко затормозил, выхватил кинжал и начал водить им вправо-влево, не торопясь бросаться вновь. Значит, хотят взять живым – я крутанулся на месте, оценивая ситуацию. Так и есть, ничего хорошего: со всех сторон ко мне бегут чёрные фигуры, – хотят завалить толпой. Как, ну как я мог прозевать, что меня так плотно обложили со всех сторон?! Ведь я и сам о методах маскировки знаю не понаслышке, и как обнаруживать слежку в лесу – тоже знаю. Неужели им и впрямь родные горы помогают?
Я бросился бежать. Разумеется, один из напавших кинулся мне навстречу, но я сходу пнул его под коленку, и он, скрючившись, завалился на бок, прижимая ушибленную ногу руками к телу. Меня уже ухватил другой – я воспользовался его фигурой, чтобы, оттолкнувшись ногами от земли, ударить ступнями в грудь набегавшему сзади – тот, поперхнувшись воздухом, тоже шмякнулся, – почти так же, как самый первый. Чтобы освободиться от вцепившегося в меня, я просто ткнул его пальцами в нужные точки и, легко вырвавшись из вмиг ослабевших объятий, кинулся дальше.
Но кто-то рыбкой метнулся мне вслед, обхватив мои ноги в полёте, я и с размаху рухнул ничком. Тут же меня умело оседлали и, заломив назад руки, принялись торопливо вязать. Я, вдавленный в землю массой людей, еле-еле дышал, и уже ничего не мог поделать.
Меня, лежачего и связанного, успели несколько раз пнуть ногами, пока повелительный гортанный голос не прекратил это злобное избиение. Начались разговоры на незнакомом мне языке, сначала радостные и возбуждённые, а потом явно начался спор, в котором победил тот воин, что встречал меня возле Чалки: он говорил что-то убедительное, причём длинными предложениями, не срываясь на крики и усиленную жестикуляцию. К тому же, многие спорщики сразу же его поддержали, и даже чему-то оказались весьма рады.
Этот горец, похоже, являлся в этой ватаге самым главным, так как отдал какое-то указание, которое сразу же выполнили: меня подхватили под локти, рывком поставили на ноги и поволокли к Чалке. Кто-то сзади набросил мне мешок на голову – я попытался стряхнуть его, отчаянно крутанув плечами и головой, но меня ткнули в спину, и я перестал рыпаться.
Меня усадили верхом, да так ловко, что я ни за что бы не поверил, что связанного мужика, которому, вдобавок, ничего не видно, можно вот так лихо посадить в седло. Правда, сидел я задом наперёд, но это, скорее всего, являлось намеренным умыслом моих врагов, чтобы создать мне наибольшие неудобства.
Итак, начался мой путь в плен.
Так как я ничего не видел, то мог лишь по звукам догадываться, что вокруг происходит. Ветки деревьев то и дело хлопали меня по затылку, так что я постоянно нагибался, но, так как в такой позе ехать было мучительно трудно, то постепенно снова выпрямлялся в седле – и, получив новый удар по голове, снова запоздало начинал пригибаться. Сначала горцы шли рядом, ведя Чалку под уздцы, потом стали усаживаться на своих коней: послышались характерные тихие хеканья, шлепки по конской коже, краткие команды; несколько лошадок фыркнули, недовольные новой попутчицей-чужачкой.
Я, конечно, ожидал, что меня отвезут в королевский замок да и сдадут там за награду. Однако, время шло, а стук копыт по настилу подъёмного моста всё никак не раздавался. Между тем, мы, в конце-концов, всё же выехали на дорогу: подковы зацокали по камням, тогда как раньше лесной мох глушил все звуки конского топота. И по затылку я перестал получать, само собой, а то у меня уже в голове шум стоял и звон, и тошнота начиналась.
Наши кони то взбирались на кручи, и я откидывался назад, к чалкиной шее, то осторожно спускались вниз – в это время слышался звук осыпающихся камешков из-под копыт. Где-то внизу шумела горная река, и тянуло прохладой, и я чисто физически ощущал неимоверные глубины пропастей, мимо которых мы проезжали. Похоже, моей кобылке достаточно было одного неверного шага, чтобы мы с ней ухнулись со страшной высоты, и я внутренне весь поджимался, готовясь соскочить наземь в любое мгновение. Или эта близость смерти являлась лишь плодом моего богатого воображения как человека, ранее в горах ни разу не бывавшего??? Почему-то мной завладела уверенность, что вокруг нас только одни камни, и нет никакого леса: всё-таки от леса воздух идёт не такой, тем более – от соснового, в котором я просидел больше двух дней.
Горцы оказались неболтливыми, и за всю дорогу не обронили ни слова. Поэтому мне было совсем невозможно понять: опасен наш путь или вполне зауряден?
Светило солнышко, пригревая то левый бок, то грудь. Я попытался оценить своё состояние: болели костяшки пальцев на правой руке после удара по вражескому лицу, но это ерунда; болели ушибленные рёбра, а потроха в моём животе на каждый шаг Чалки отзывались болевым ударом, казалось, в самую глубь души. Лишь бы не отбили что-нибудь, а то знавал я случаи, когда люди запросто отдавали Пресветлому свою жизнь из-за побоев, на первый взгляд как будто бы не смертельных. Рёбра, наверное, и так имеют несколько переломов, а если меня продолжат избивать, то мне будет и вовсе плохо.
Нет сомнений: мне не сбежать. В горах лошадь пройдёт не везде, а там, где есть тропы, меня, конечно же, перехватят. Да и где они, эти тропы??? – я же здешних гор совсем не знаю. Уйти пешком, вслепую, я вообще шансов не имею, так как горцы, прекрасно зная местность, перехватят меня, как королевские конные охотники загнанного лиса. Тем более – пришибленного.
Если меня не убьют, то сделают рабом. В горах перенос тяжестей, сами понимаете, имеет свои особенности подъёмов на высоту, и пленник обречён до одури таскать наверх дрова, воду и другие грузы, – какие укажут. Долбать тупой мотыгой каменистую землю. Что-то невесело… Как-то не так я ожидал закончить свои дни – в окружении людей, пропахших бараньим салом, овчиной и чесноком (кстати, вонь от них даже сквозь ткань мешка пробивается!), что-то гогочущих меж собой на своём диком языке.
У меня с детства неспособность к усидчивому, кропотливому труду, – поэтому я и не стал ни ремесленником, ни чиновником. А рабский труд – он именно такой: одуряюще однообразный, длительный по времени, да к тому же ещё и физически тяжёлый. При этом утомлённого раба норовят ещё и ударить для оживления или просто для срыва злости, и отдыха давать поменьше. И ни кабаков тебе, ни девиц. Да я же сдохну тут через год! Если не от непосильной работы, то от тоски – это совершенно точно…
Цокали лошади по камням, и молчали горцы. Я обратил внимание: у них при верховой езде никакая железяка не звякнула. Да, я их всех бы в «ночные совы» взял, без раздумий.
Я лихорадочно пытался освежить свои знания о горцах. В Божегорской армии они составляли не самую заметную часть, причём служили только в кавалерии и только в составе своих национальных подразделений. Атака лавины горцев всегда являлась неприятной вещью, особенно для пехоты: они пронзительно визжат, выделывают впечатляющие фигуры владения мечом, а их кони в бою показывают такой же бешеный нрав, как и их хозяева: лягаются, кусаются, бьют копытом почём зря. На бывших пахарей, сидевших верхом только на родимой печке, это, знаете ли, производит неизгладимое впечатление.
Так, а как они с пленными обращаются? Я слышал, что, если в горячке после боя сразу не прирежут, то берут на выкуп, как все. Деньги – они и в самых высоких горах деньги, всем всегда нужны. А вот если выкупа нет, то остаёшься ты в их горах рабом навсегда…
Конечно, я бы мог написать письмо домой, и мой брат достал бы из потайной заначки мои деньжата, кровные в самом прямом смысле слова. Да только тогда мечты о собственном доме придётся позабыть навсегда: я ведь не смогу воевать ещё столько же, сколько уже провоевал, – здоровья не хватит. Жалко же отдавать дикарям всё то, что честно заработано за долгое время. И подыхать в дальней чужбине неохота тоже.
Я вдруг вспомнил, что меня повязали практически в двух шагах от замка Его Величества их короля. Как честные верноподданные, горцы обязаны были сдать меня в этот же замок, безо всякой канители. Собственно, я именно этого и ожидал, а меня повезли в какие-то неведомые дали. Неужели труд раба стоит дороже премии Его Величества??? Творилось что-то совершенно непонятное, в котором мне, похоже, отвели роль бессловесной пешки. Ладно, пора бросать фантазии и дожидаться от неприятеля, пока он сам не раскроет свои планы. А вот потом уже можно будет думать, что этим задумкам можно противопоставить…
Кстати, а как горцы своих пленников кормят? А то я с утра ничего не ел. Свежий горный воздух аппетит зверски нагоняет, между прочим, да и душевные переживания тоже этому способствуют очень сильно.
Мы въехали в селение: стали слышны возбуждённые крики мальчишек. Кто-то дёрнул меня за ногу, но послышался гортанный окрик – и от меня сразу отвязались.
Меня стащили с лошади и куда-то поволокли. Потом надавили на затылок, заставляя пригнуться, провели ещё несколько шагов, насильно усадили и сорвали, наконец-то, с моей многострадальной головы вонючий, грязный мешок. Руки, однако, развязывать не стали, а они начали уже порядком затекать. Из-за быстрой посадки меня опять шибануло болью по всему телу; я промычал, закусив губу. Горцы презрительно что-то прокаркали, скривились и отступили, оставив за моей спиной явного головореза с яростными глазами. У них самых беспощадных и лихих воинов «джигитами» называют – похоже, мою охрану поручили как раз такому.
Я огляделся.
Меня усадили, оказывается, на засаленную войлочную кошму, которая покрывала весь пол в сакле. Хижина оказалась каменной, но без штукатурки и даже без выравнивания стен: просто налепили грубые, неотёсанные камни один на один, скрепив глиняным раствором – и всё. Стены стали черны от многолетней копоти, а окна ничем не прикрывались: наверное, нет тут ни слюды, ни шкур полупрозрачных. Небось, их зимой кошмой затыкают, – и вполне довольны.
В углу был сложен очаг, который за многие годы стал чернее стен. В его большом зеве висел грозный закопчённый котёл. Приторно пахло застарелой овчиной и бараниной, и этот запах не могли перебороть даже крупные пучки разных сушёных трав, развешанных по стене.
Саклю построили не прямоугольной, как обычные дома, какие я видел до этого. Её углы оказались закруглённые, т. е. она сама по себе походила на огромный такой каменный котёл, в котором варилась жизнь. Такие круглые жилища, говорят, делают и жители самых северных областей: чтобы домашнее тепло лучше хранилось. Ну, а ещё при этом из-за угла напасть очень трудно, так как нет их, углов-то этих.
В центре сакли расстилался ковёр, гораздо более чистый, чем вся кошма. Возле него сидел на коленях, не шевелясь, дряхлый старик с закрытыми глазами, склонив подбородок так, что его седая клочковатая борода упиралась в грудь. Спит он, что ли? Старец восседал, получается, как раз напротив меня, с папахой на голове и в архалыке, хотя по сакле расплывался тёплый воздух. За его спиной на стене висел узкий длинный меч – горцы любят орудовать именно такими, облегчёнными. Серебряная чеканка украшала все его ножны, от гарды до самого конца, а такое богатое оружие уж что-нибудь, да значило. Тем более, что я заметил вкрапления зелёных камушков, и не удивился бы, если они оказались бы изумрудами, а не простым малахитом или змеевиком. Почему-то у меня сложилась необъяснимая уверенность, что меч со стены давно никто не снимал… Интересно, у них что, оружие при жизни детям не передают, что ли, или престарелый хозяин не имеет сыновей? Вот такие, вроде бы не имеющие значения, мысли сами по себе лезли мне в голову: всё-таки полковник крепко меня выдрессировал делать непременные выводы изо всего, что я вижу в окружении врагов.
Один за другим подходили солидные мужчины и усаживались вокруг торжественного ковра. Я говорю «солидные» весьма условно, так как «в низинах» при их виде любой тамошний житель скривится бы презрительно или испуганно: они заходили в папахах, со страшными квадратными бородами, воняющие потом и овчиной, с кинжалами у пояса. Чувствительные барышни и вовсе в обморок попадали бы при виде таких джигитов. Но, так как я родился не барышней, то обращал внимание не на запах, а на их уверенные взгляды, ножны с серебряной чеканкой и кожаные пояса явно ремесленной работы, а не паршивой самоделки из полоски кожи. У них архалыки не были затасканными до дыр и выглядели вполне терпимо.
У большинства вошедших серебро покрывало не только кинжалы, но и легло сединой на их бороды и виски. Однако, до сидевшего старика возрастом никто из них явно не дотягивал. Хотя тот и сидел, как пень, не обращая никакого внимания на вошедших, – тем не менее, в их позах ощущалась определённая почтительность к хозяину сакли. Все прибывшие гости никаких разговоров не начинали, хотя расположились на ковре вполне вольготно и вертели головой, окидывая меня оценивающими взглядами. Я, как ни старался, не мог узнать среди вошедших никого из тех, кто меня пленил, кроме того, что пытался мне зубы заговаривать, стоя возле Чалки. Причём, он оказался явно пониже «званием», так как сел не в общий круг возле ковра, а на кошме, как и я, от меня недалеко. Стало быть, из моих «знакомых» в сакле остался только он, да ещё второй головорез, стоявший за моей спиной, – если только он не подошёл ко мне уже в селении.
Вдруг послышался хруст сломанного дерева. Я невольно заозирался, и только потом сообразил, что это старик сказал только одно слово, подняв свою голову с блеклыми глазами. Уважаемые гости, как по команде, замерли, склонившись, сложив руки крест-накрест на груди так, что пальцы оказались возле плеч. Потом выпрямились, положив ладони на колени.
Старик сказал ещё что-то.
– Как твоё имя? – как ни странно, пленивший меня говорил на вполне приличном божегорском языке, без дурацкого наигранного акцента. Пожалуй, даже лучше меня.
– Вепрь, – ответил я равнодушно.
Старик вновь что-то прохрустел.
– Ты врёшь, шнырга и сын шнырги! – злорадно оповестил меня толмач. – Наш вождь умеет распознавать проклятых лгунов!
Я пожал плечами: подумаешь, великое искусство. Я и сам кое-что умею, так как полковник мне дал несколько уроков такого распознавания.
Между тем вождь о чём-то заговорил с командирами. Похоже, отдал им инициативу допроса, так как снова умолк и, склонив голову, ушёл в свою нирвану, а вопросы мне задавали уже другие люди, из пришедших:
– Что ты делал возле королевского замка?
– Гулял. Дышал свежим воздухом. Врачи сказали, что горный воздух для здоровья очень полезен.
– Издеваешься, шнырга?!!
– А разве в том лесу гулять запрещено?
– Ты кто такой? Те не божегорец. И на нихельца тоже не похож.
– Я – просто человек.
– Ты – вонючий шнырга! Ты – шпион!
– Зачем же спрашиваете, раз и сами всё знаете?
– Кто тебя послал?
– Да никто. Я сам пришёл, – и ведь ни слова тут я не соврал, чем, похоже, обозлил своих врагов до предела. Конечно, за шпиона больше платят, а за одиночку, который сам по себе таскается по горам, много ли премии отвалят? Так, на горбушку хлеба. Из-за этого не имело смысла тащить меня к чёрту на кулички и беспокоить шибко занятого вождя допросами.
Интересно, когда меня начнут бить? Ну, чтобы я назвал себя нихельским шпионом, и меня можно было бы со спокойной совестью продать Его Величеству по сходной цене? До чего же в этом году у меня война плохой получается: получаю то от обыкновенных разбойников, то от дикарей каких-то, а денежек – ни даже паршивой погнутой монетки не перепало, пока что одни только удары получаю.
– Ты врёшь! Ты всё врёшь! Ну, ничего, мы научим тебя любить правду, вонючий шнырга…
И что это они запахом меня попрекают? От самих, можно подумать, разит только одними фиалками. Ну, сейчас начнётся…
Один из горцев что-то решительно сказал, подняв руку ладонью к зрителям. Пару мгновений длилась тишина, которая взорвалась (эко мне словечко-то «химическое» прилипло…) бурным водопадом горячих слов и, похоже, весьма возмущённых. Возмущались горцы явно не мной, а тем, кто это сказал. Сказавший, между тем, сначала отмалчивался, а потом снова упрямо бросил несколько слов, похожих по звучанию на те, первые. Наверное, повторил свою фразу, причём уже повышенным тоном. Джигиты стали всплёскивать руками, как облапошенные на рынке бабы, и, как будто бы, стали готовы даже схватиться за ножи.
Опять послышался хруст сломанного дерева.
Все разом замолчали, а те, что успели вскочить на ноги, послушно плюхнулись на ковёр, повторив жест скрещения рук на груди.
На этот раз старик даже не стал поднимать взгляд. Похоже, и глаза не открывал. Он начал что-то говорить, причём его текст по звучанию очень сильно напоминал пересказ какой-нибудь старой сказки или баллады, как будто уважаемый дедушка назидательно втирает своим малолетним внукам что-то очень и очень важное из истории родного края. Тем не менее, гости очень даже уважительно внимали рассказчику и покорно помалкивали, склонив головы – у нас даже дети зачастую так родителей не слушаются, как слушали эти воины немощного старика.
– Гракхо? – послышался итоговый вопрос-хруст. Ну, вождь сказал что-то вроде такого.
– Гракхо! – покорно отвечали джигиты в один голос, вновь подняв ладони с колен на плечи.
Старик замолчал. Тот гость, что внёс сумятицу в уважаемое собрание, поднялся на ноги, подошёл ко мне, вынул кинжал.
«Это он что, зарезать меня предлагал, как собаку, что ли, не требуя премии?»– метнулась у меня паническая мысль. Подошедший, между тем, быстро разрезал мои путы и кивнул мне на выход:
– Пошли за мной. Я сказал, что ты – мой гость, и тебя теперь никто не имеет права тронуть, пока не убьёт меня.
Я послушно поплёлся за ним следом, опасливо покосившись на сидевших горцев, но они даже не пошелохнулись.
Мы вышли на улицу. Я невольно присвистнул: поселение очень сильно смахивало на самую настоящую крепость, да ещё какую! Его обнесли каменной стеной высотой с человека, чтобы можно было стрелять из лука, стоя в полный рост. Стену эту, правда, выложили без раствора, да только никто же не затащит в такие крутые горы ни стенобойные орудия, ни требушеты, никакая армия: их тут невозможно использовать, – а руками такое заграждение всё равно не опрокинешь. В основании уложили крупные камни (кто и как их только тащил!), а к верхней кромке толщина защиты уменьшалась, т. е. в разрезе стена выглядела бы как трапеция. Она казалась очень старой, так как зазоры меж камнями забились от времени пылью, превратившейся в землю, в которую давно вцепились корнями упрямые травы, рождаясь и умирая между этих валунов и плитняка. Кроме того, сами камни покрылись жёлто-зелёными пятнами мха, казавшегося их древней бородой.