![](/files/books/160/oblozhka-knigi-uchebnik-po-himii-si-375946.jpg)
Текст книги "Учебник по химии (СИ)"
Автор книги: Анатолий Ключников
Жанр:
Боевая фантастика
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
Начало длинного пути
Открыл засов двери, вышел из комнаты к хозяйке. Поздний обед (ужин?) пах печным дымом и домашним теплом.
– Садись, касатик, покушай.
Я смотрел на её натруженные руки и вспоминал маму. Она осталась где-то там, в далёком детстве, память о котором всё глубже стирается из моей головы. Я хлебал деревянной ложкой сытный борщ из простой глиняной миски с неким чувством неловкости и досады. С мамой любая трапеза приобретала непередаваемое ощущение уюта, и я был по-глупому счастлив просто потому, что она сидит с нами за одним столом, иногда поглаживая по головке младшую сестру. Когда ж это всё происходило? – сто лет назад?
Кажется, я привык к тому, что еда обязательно должна сопровождаться гоготом, бряком, запахом дешёвого курева, хмельными песнями или криками командиров – иначе кусок совсем не лезет в горло в ожидании подвоха.
– Да ты ешь, ешь спокойно, я уже обедала, – она дважды махнула мне рукой, неверно истолковав мой взгляд.
– Я в комнате доем, – я взял миску с остатками борща, прихватил блюдо с пирогами и вернулся к себе в комнату.
Всё также молча поставил на стол взятую еду, дождался, пока Ведит поест. Потом взял ночной горшок, который моя спутница успела до этого частично заполнить, вынес из комнаты и поставил на пол:
– Хозяйка, вынеси это на улицу. И постирай моё бельё, – я бросил на лавку грязную рубашку и штаны, сверху – медяк. – Завтра уезжаю, – надо, чтобы высохло.
Никогда бы не подумал, что буду за бабами их горшки выносить! Но ведь не ждать же, когда хозяйка сама в комнату зайдёт?
– В комнате уборка не нужна. Уеду – приберёшь. («Равняйсь! Смирно!»– в мирной жизни нужно командовать, как на войне.)
Я вышел во двор и начал ухаживать за Чалкой.
Итак, теперь во многом понятно, почему студенту (вот прилипла же кличка! Никак уже не могу от неё избавиться…) невероятно везло. В то время как во всех деревнях с нетерпением и вилами ждали уголовницу с пальцами с пятнами от крови невинных младенцев, выпучив глаза и разинув рты от усердия, Брага проходила их средь бела дня по центральной улице в образе городского хлыща. Ну, ладно, мужики сиволапые проворонили, но как же я-то смог спутать дозревшего парнишку с уже перезревшей девицей??? На руках ещё её носил. Конечно, чертовка ловка: узел с вещами сплющила и пристроила ниже груди – весь её перед стал плоским, но всё же, всё же…
Однако, эта деваха прошла сквозь дикий приморский лес, причём за неделю. Не всякому городскому мужику в расцвете лет это по силам, а тут женщина-химик… Под лай собак, через конные разъезды на дорогах. Я определённо что-то ещё о ней не знаю, и это меня уже бесит.
«Эта зараза сегодня у меня будет снова ночевать на полу! Возле ночного горшка!»
Чалка неспешно пила воду из ведра, пофыркивая, кося глазом и отгоняя хвостом рой остервенелых мух. В сарае квохтали куры; слышалось и сопливое хрюканье поросёнка. Хозяйка несла несколько полешек на растопку для стирки, прижимая к груди.
Конечно, уходить из города будем уже в другом образе. Хватит театра с его париками и наклеенными усами: державники уже всё поняли, и теперь имеют наводку и на парнишку с дурацкими усиками.
Я сходил в город ещё раз и купил средство для покраски волос, заодно продал старьёвщику купленный сегодня костюм, за гроши. По моей просьбе хозяйка оставила мне немного горячей воды, которую я унёс в комнату и заставил Ведит подкрасить волосы, но только самую малость.
Пока хозяйка вешала моё бельё сушиться во дворе, я выгреб из печки немного недогоревших углей, притушил их водой, брызгая из ковша ладошкой, перенёс в комнату.
За всеми хлопотами наступил вечер. Горожане потихоньку ложились спать; уснул и наш домик. Ведит спала как младенец, накрывшись одеялом, на кровати, пахнувшей гнилью и старостью, а я ворочался на полу, подложив под голову свою кожаную куртку-доспех.
Утром я приказал девушке испачкать лицо углём, но не чрезмерно, – только пятнами, и сделать следы попыток их утирания рукавом. Её курточку испачкали тоже. Особое внимание уделили рукам: Ведит тщательно растёрла ладонями угольки, и теперь её химические пятна уже не так бросались в глаза.
А её родные цеховые штаны выдавали в ней законченного оборванца. Я вытолкал её в окошко и приказал прогуливаться за воротами, но неподалёку. Сам же вышел к хозяйке, торопливо распрощался, оседлал Чалку и вышел со двора.
Вот и ещё один дом оставлен позади. С хозяйкой, имя которой я забыл почти сразу, едва она мне представилась. Ни к чему оно мне в моих скитаниях, не хочу испытывать к кому-то благодарность: расплатился – и свободен. Так легче. Жил я комнатушках и получше этой, бывало и хуже. Хозяйка, сразу видно, баба хваткая, но без мужа-кормильца ей тяжко: и сарай покосился, и забор. Детей или нет, или совсем не помогают – наверное, сама регулярно внучатам в узелке медяки носит, от себя последнее отрывая. Во время войны ей даже легче: можно комнату наёмникам сдавать. Наверняка жили они когда-то с мужем в более лучшем квартале, где не лезла в глаза такая кричащая убогая нищета, где сточной канавой служила сама улица, фекалии с которой никогда не очищали, на которой вечно крутятся бездомные, безродные, облезшие шавки, выпрашивая подачку; где стойким запахом пропитывалось всё вокруг. Может, и жили; теперь-то уж спрашивать поздно. Да и не нужно мне это было. Я выбрал комнату именно в таком месте лишь потому, что ситуация у меня сложилась необычная, а так бы мне такой романтики и близко не надо, когда ночью из кабака нужно возвращаться минимум втроём и при оружии: иначе шпана местная запросто прирежет. В такие места обычно ни у державников, ни у городской стражи руки не доходят, так как тут стукачей очень не любят.
Разные я видел хозяйские лица: трезвые и опухшие от пьянства, – только тараканы и клопы везде одинаковые.
Ведит, сутулясь, поплелась за мной следом.
У городских ворот крутилось столпотворение. Стража рвала службу со страшным хрустом. Охрана выглядела явно усиленной; неподалёку ошивались и пара державников, не давая расслабляться. Такие меры набравшейся толпе громко объяснялись близостью войны, но было видно, что высматривают кого-то, причём на стройных девиц зыркают особо внимательно. Обычно народ не любит всякие неудобства, которые ему приносит любимая им власть, но сегодня все горластые помалкивали в тряпочку, так как им, похоже, уже с раннего утра дали понять, что Стража державы ничего ненужного никогда не делает.
Подошла и наша очередь.
– Эй, Клёст, это ты, что ли?! Вот так встреча! На войну, что ли, едешь? Не наигрался ещё в солдатики?
Сердце чуть не лопнуло, – аж темнота в глаза ударила. Как не вовремя… Один из стражей державы покосился на нас.
– Сазан?!
Так вот куда уходят мои ровесники после войны! В городскую стражу. Ряха уже шире плеч, – аж глазки заплывают, животик… Все тут будем?
Сазан стоял, опираясь на копьё, широко улыбаясь во все свои двадцать гнилых зубов. Я соскочил с лошади и, с чувством обхватив руками его торс, сжал что есть силы. Его огромная медная бляха на кольчуге, служившая стражникам и как защита, и как знак различия, вдавилась мне в грудь. Шибануло в нос запахом вчерашнего перегара, вонючего от пота кожаного подкольчужного доспеха, дешёвого курева.
– А ты ни фига не меняешься, всё такой же молодец, – с лёгкой завистью засмеялся Сазан, только что спаливший мою кличку перед Ведит, которая держалась за стремя, улыбаясь робкой улыбкой.
– Да ты выглядишь ещё лучше… Отметить бы, да не могу, как видишь.
– Давай-давай, не задерживай! – раздражённым голосом прикрикнул на нас державник. – Вы тут не одни!
– А это кто? – кивнул Сазан на мою попутчицу.
– А, этот? Да вот, понимаешь, захотел парень деньжат лёгких заработать, на войну со мной идёт, – и я подмигнул бывшему сослуживцу. – Говорит, тут ни шиша ему не светит.
Стражник заржал, раззявив пасть ещё шире. Про лёгкие деньжата на бесконечных войнах он знает не хуже меня.
– Ну, до встречи! – хлопнул я его по плечу и, вскочив на Чалку, пришпорил её.
Мы прошли сквозь каменную башню, которая давала городу двойной запор: дубовые ворота снаружи и стальная решётка из толстых прутьев внутри – и оказались наружи. Ну, кто вышел, а кто и выехал.
Кличка – это человеку даётся раз и навсегда. Когда-то молодой парнишка, пробуя на биваке рыбу, два раза повторил: «Это – рыба?! Да вы настоящую рыбу ещё не ели! А вот жареный сазан – это ваще вот такая вещь!» И – всё, стал он навек Сазаном. Сейчас у него даже сходство определённое появилось с этой рыбиной…
Я в далёкой юности мечтал получить какое-нибудь грозное прозвище, типа «вепря», «волка», но жизнь распорядилась иначе. Мне-то ещё грех роптать, что меня называют как лесную пташку, так как знаю такую притчу: мол, один мужик жаловался: «Я своими руками разбил сад для этого проклятого города, но никто тут не называет меня садовником. Я спроектировал и построил им каменный мост, но никто не называет меня строителем. Но стоило мне всего лишь только ОДИН РАЗ отыметь козу…» Ладно, пусть буду Клёст.
Большинство выходящих из города составляли военные: в основном наёмники, но прошёл и отряд армейской пехоты, боле-мене державший строй; на рысях промчался лихой гонец с заплечной сумкой, обогнавший и нас, и пехоту – всех. Понятное дело: эти ворота как раз выходят на дорогу в сторону Божегории, отношения с которой стремительно скатываются к войне: брошен как бы тайный клич на сбор наёмников, нихельская армия начала двигаться к её границе, а нихельцы-поселяне, наоборот, начали двигаться вглубь страны.
Вот и нам навстречу то и дело попадались телеги с домашним скарбом: довольно странный способ ехать в гости – с горшками, с перинами и подушками, с мешками семян и прошлогодним урожаем свеклы и картошки. В столицу их, скорее всего, не пустят: стране не выгодно, чтобы своё население бежало из областей, где армия квартирует, – ведь у мужика, если нужда припрёт, армейцы всегда могут отнять (пардон, взять под расписку) коня, скот, жратву, запасы на следующий год. Да хоть тот же горшок: солдаты свой разбили, а гончаров у них нет. Где ж взять замену посуде? – у мужика, само собой. Нет, без сельчан армейским квартировать очень не удобно, я на своей шкуре это испытал.
Дадут мужикам от ворот поворот, – как пить дать, тем более, что сегодня на воротах державники полный ужас наводят. Погонят деревенских назад взашей.
А сельским жителям, как вы теперь понимаете, жить бок о бок с солдатнёй совсем не хочется именно по этим же причинам. Опять-таки, в приграничье всегда ходят совершенно точные и правдивые слухи, что в этот раз у врагов армия такая, что и не сосчитать, и пройдёт она далеко вглубь страны. Страх оказаться рядом с развязными солдатами чужой страны гораздо сильнее неприятностей содержания родной армии – и он гонит людей прочь от границы с ещё большей силой.
Вот едут они нам навстречу и едут. Детишки весело болтают ногами на краю телег, чирикают друг с другом о чём-то о своём; взрослые хмуро цыкают на них, сгоняя на дорогу, чтобы хоть немного облегчить груз лошадушкам, измученным дальней дорогой.
Лица у встречных людей, хоть и озабоченные, но войной ещё не истёртые. Видел я много раз настоящих беженцев и погорельцев: глаза у них почерневшие, как будто обугленные, ввалившиеся; кожа обтягивает скулы исхудавших людей. Взгляд у них погасший, выплаканный – душевные силы на исходе. И дети у них не веселятся, а такие же молчаливые и потухшие.
Так как Ведит шла пешком, то и моя скорость получалась невеликой. Нас то и дело обгоняли наёмники – и верховые, и пешие. Почему-то мне в детстве казалось, что на войну должны все одеваться одинаково, но солдаты удачи как будто нарочно старались быть друг на друга не похожи. У кого – кольчуга, у кого – куртки-доспехи с защитными пластинами всевозможных форм и даже с вычурной чеканкой. У кого – шлем, а другие вообще с непокрытой головой. Щиты есть и круглые, и прямоугольные, и треугольные, – углом вниз. Есть одиночки, вроде меня (хм, а я сейчас вроде как в компании), другие топают группой, свалив оружие на общую телегу, и весело галдят. Молодые и полуседые (видел я и совсем белого деда, тем не менее бойкого и довольно шустрого), высокие и коротышки, стройные и толстяки – от всех них разило неуёмной силой и неутолимой золотой жаждой. Среди горожан, покинувших с нами стены столицы, я не увидел ни одной добропорядочной женщины; Ведит, конечно, не в счёт. Только шлюхи и маркитантки, т. е. армейские торговки, очень сильно похожие на тех же шлюх. Они уже вовсю точили лясы с солдатнёй, перемигиваясь с ними и ненатурально хохоча.
Чалка сбилась с шага, дёрнулась – Ведит сильно мотнуло в сторону, но стремя она удержала. Чёрт, да она, выходит, не отпускала его от самого города! У неё ж, наверное, рука сейчас отсохнет! И как она могла удержаться на ногах от такого рывка?
Я присмотрелся повнимательней и всё понял: у девчонки руку свело судорогой, – она не в силах её разжать. Глаза неподвижны, шея напряжена – эдак её удар хватит.
– Ну, ну, ты что, ты что, – зашептал я, склонившись к горе-аспиранту. – Спокойно. Всё позади, мы ушли.
Она как будто не слышала. Хреново.
Я потихоньку повернул Чалку в лес, сжимавший дорогу глухой зелёной стеной. Ведит пошла за нами, как привязанная. Несколько человек рассеянно глянули нам вслед, но, догадавшись по моему виду, что что-то не то, сразу про нас забыли: никому не нужны чужие проблемы. Ну, сошли люди средь бела дня с дороги – так это ж их личное дело.
Мы углубились достаточно далеко, чтобы оказаться невидимыми для путников, и остановились на небольшой полянке. Так, пятачок в лесу, где деревьев поменьше. Я соскочил с лошади, подошёл к девушке и начал потихоньку разжимать её пальцы, уговаривая, как ребёнка:
– Ну же, ну, всё кончилось. Всё будет хорошо. Я никому тебя не отдам. Не бойся, я рядом с тобой…
Кое-как разжал. Ну и хватка и нашего химика…
Я подхватил спутницу на руки, убаюкивая, потом положил на землю. Расстелил плащ-палатку, переложил девушку на неё, прикрыл. Она понемногу успокаивалась, размягчалась, а после того, как я влил ей в рот несколько глотков воды, вскоре тихо уснула. Я же привязал Чалку к дереву и прилёг сам, наломав для ложа веток с душистыми листьями.
Как я и предполагал, на дороге ещё до полудня послышался бешеный цокот многих копыт. Такое удовольствие пропустить мне было не под силу; я, тихо крадучись, приблизился к дорожной обочине.
Стук копыт стих, послышался гвалт. Один из невидимых пока мне всадников что-то повелительно спросил у остановленных путников громким голосом – ответ прозвучал, судя по интонации, отрицательный. Вскрик – и снова застучали копыта. Сквозь листву я увидел, как отряд стражей державы галопом промчался мимо – только плащи развевались. Что ж, ребята, я в вас не ошибся, не разочаровали вы меня. Значит, наш простенький маскарад можно считать спаленным. Ладно.
Крестьяне, которых мы видели, нас не выдадут: они, погрязшие в своём горе переселения, наёмников в лицо не различают. А солдаты удачи нас тем более не выдадут, из принципа. Ты можешь им хоть до посинения объяснять, что мы – опаснейшие враги, да только сквозь круговую поруку никому не пробиться, тем более – державникам. Им тем более ничего не скажут, из принципа. Не любят наёмники стражей. Среди своих они и сами разберутся, без чужой помощи, кто есть кто, и осудят тебя своим судом, коли виновным признают. Но постороннему тебя ни за что не выдадут, даже за награду. Иначе сами под товарищеский суд попадут.
Тем не менее, сидеть на одном месте в надежде, что никто его не укажет, душа не лежит. Пожалуй, пора мне включать свою голову и думать, как нам выпутываться дальше. В отрядах «ночных сов» я бывал командиром именно потому, что мог и сам выбраться из разных передряг, и людей своих вывести. Почему бы и сейчас мне не выбраться, хоть даже с грузом в виде девчонки, которая, кстати, и сама одна умеет выйти даже из глухого приморского леса?
Итак, державники знают, что Ведит ушла из города в сторону Божегории в компании старого наёмника Клеста. В первую очередь их будут пытаться перехватить на подходе к месту квартирования армии; где-то там и будет засада. Отряд, промчавшийся мимо нас, в конце дня убедится, что обогнал нас, а мы затерялись где-то на дороге, и отправит одного гонца назад – сообщить про это; остальные сядут нас дожидаться в ближайшей корчме. Из города, после донесения гонца, выйдет вторая группа: прочёсывать дорогу повторно. И это не радостно: мы же не можем сидеть в лесу неделю на одном месте, а передвигаться по глухим чащобам и буеракам, через полусгнившие деревья, поваленные буйными ветрами и долгими годами, как Ведит уже делала недавно – лично мне никакого удовольствия не доставит, тем более – с лошадью на поводу. И медленно, и ноги переломаешь.
Расположение всех дорог за годы странствий отпечаталось в моей памяти, как на типографском станке, – никакой карты не надо. И этот рисунок говорил мне, что с пешей скоростью мы далеко не уйдём. Обязательно нужна вторая лошадь. Как-нибудь усажу на неё злосчастную аспирантку, повод привяжу к задней луке своего седла – ей в пути нужно будет только за гриву держаться или за свою луку. Доедет, как на телеге.
Та же память услужливо мне подсказывала, что купить вторую лошадь не на что, тем более – за месяц до начала войны, когда цены на лошадей и мясо подскакивают. Если бы я мог покупать коней в любое время любого года и при любой политической ситуации, то и нахрен бы мне тогда сдались все эти военные заработки…
Моё богатое воображение быстро нарисовало мне все возможные варианты получения денег или лошадей, но только за все из них полагалась смертная казнь, вообще-то. Самый безобидный состоял в том, чтобы вернуться в город и взять у местного ростовщика деньжат взаймы, да только я – иностранец, не горожанин, и в ближайшее время могу погибнуть на войне. Или на эшафоте. Это не те гарантии, какие нужны этим акулам, да и повяжут меня прямо на воротах, – тот же Сазан и будет вязать, – и не дойду я ни к какому займодавцу. Ладно, проехали. Придётся заняться уголовщиной…
Ведит проснулась, выбралась из-под плаща.
– Слышь, студент, – нарочито грубо сказал я. – Ты на лошади проехать сможешь?
Девица оправила причёску, которой, собственно, и не наблюдалось. Помедлила.
– Вообще-то меня Ведит зовут, – услышал я вредный женский голос, с наездом взять надо мной верх и рулить, как захочется. Не выйдет.
– Вообще-то ты не сказала мне, что ты не парень, а девка, – ответил я. – Да, ты сказала мне, что тебя Ведит зовут. Вот спасибо за доверие! Но я ж иностранец, да хрен его знает, я ж думал, что это имя у вас общее и для мужчин, и для женщин! И фамилия у тебя – Брага, под женское спряжение (да, школьное образование не пропить!) никак не поддаётся. А я что тебе талдычу уже два дня? – я должен знать ВСЁ! От этого зависит моя ЖИЗНЬ, ну как ты этого не желаешь понимать?! Ты хоть представляешь себе, как я мог влипнуть в твоём университете, не зная, что ты женщина? Я ж там бумагу на твоё имя выправлял! Человек в ошарашенном состоянии – это ведь уже не солдат, а лёгкая мишень.
– Ты ходил в университет? – в ошарашенном состоянии оказалась сейчас моя попутчица. – Зачем?!
– Говорю ж: бумагу тебе сделать.
– Почему ты ничего мне не сказал?
Идиотский вопрос. Какой дурак скажет, куда идёт, человеку, которого вот-вот схватят державники? Чтобы его там же и повязали, голубя сизокрылого? Ага, щас!
– Потому, что женщинам многого чего знать бы и не надобно. Ту же химию, например.
– Да ты..! Ты..!
Она ж того гляди мне рожу раскарябает. Я схватил её за тонкие сильные руки:
– Так ты на лошади проехать сможешь? Да или нет?
Она вырвалась, разозлённая:
– Конечно, смогу. Я в детстве много ездила.
Я указал глазами на Чалку:
– Ну-ка, сядь в седло. Просто посиди, а я погляжу.
Девушка презрительно пшикнула, вскочила, подошла к походной сумке, набитой снедью, купленной хозяйкой избы на мои деньги, вытащила и развернула тряпицу с хлебом, отломила горбушку. Подошла к Чалке безо всякой боязни, протянула ей ладонь:
– На, поешь, хорошая…
Чалка осторожно обнюхала и аккуратно ухватила угощение своими большими мягкими губами – меня аж ревность прошибла. Ведит погладила её по гриве. Потом ухватила луку седла, ловко поставила ступню в стремя и легко вспорхнула на лошадку.
Чалка фыркнула, встряхнула кожу на боках, как будто пытаясь сбросить всадницу вместе с седлом, и покосилась на меня. Я молчал. Ведит снова её погладила:
– Хорошая, красавица, – и горделиво откинулась в седле, зажмурившись от удовольствия.
Меня кольнуло в сердце: я увидел и горделивую осанку, и женскую грацию. На лошади сидела самая настоящая наездница! «Э, да ты, никак, из благородных? – пронзила меня запоздалая догадка. – А я с тобой обращался, как с…» Но эту мысль смело начисто, и додумать я её не успел – меня заполонило непонятное чувство готовности вот ради этой девчонки расшибиться в лепёшку, – лишь бы она не попала в лапы державникам. Пока я ещё не понимал, чего ради я готов сражаться за то, что не являлось моей собственностью и завладеть чем я пока не стремился, но чувствовал, что так надо…
– Да, умеешь, – опять-таки грубым голосом сказал я, чтобы и девчонка не возгордилась, и чтобы из себя выбить непонятную дурь. – Слазь и слушай сюда, химик…
Я устроил разбойничью засаду в поллиги от места нашей остановки, в сторону от города, разумеется. Да, я был готов убить ЛЮБОГО, кого смогу, за одну лишь лошадь. На кону стояла моя жизнь и жизнь одной учёной девчонки против жизни случайного прохожего.
Я не законченный отморозок, и не могу убить того, кто мне ничем не угрожает. Не дай Пресветлый стать таким – тогда я стану бездушным ходячим мертвецом, который не будет радоваться житейским мелочам и не будет планировать будущее.
Опять-таки, выбор цели – дело тонкое. Мне не нужны крестьянские лошадки, заморенные полевой работой, так как они для верховой езды совершенно непригодные. Стало быть, я не буду убивать трудягу-сельчанина и выпрягать его кобылку из телеги.
Мой идеал – одиночный наёмник на коне. Но, сами понимаете, убивать такого на виду свидетелей мне никак не с руки: тогда все солдаты удачи станут моими заочными врагами, готовые проткнуть меня чем угодно и где угодно по закону воинского братства, а я за многие годы стал среди них фигурой довольно заметной: меня везде могут опознать. По закону подлости, когда по нашему столичному тракту скакал наёмник-одиночка, обязательно поблизости оказывалась или крестьянская телега, или другие вояки, хотя и я место подобрал удобное, – на повороте, где обзор прохожим скрыт, если они движутся из города. Да, вот такой сейчас сезон: подготовка к войне, поэтому на дороге необычное оживление. В такой период разбойничье занятие – тухлое дело, так как все дороги забиты людьми, среди которых до хрена вооружённых профессионалов, хорошо владеющих оружием и готовых любого разбойника, умеющего только топором махать вправо-влево, легко нашинковать на мелкую стружку.
Вот я и сидел терпеливо в ближайшем подлеске, ожидая, как говорится, своего звёздного часа. Пока что такой час пробил только для местной мошкары, которая нашла свою неподвижную жертву, и с восторгом кинулась пробовать её кровушки. И ничего не сделать: у меня при себе не имелось отпугивающей мази, так как такую мы покупаем уже на войне, у бабок-знахарок, за сущие гроши, а в городах она стоит бешеные деньги – вот мы её в мирное время и не покупаем, и лишнюю тяжесть в сумах не таскаем. При путешествии на сотни лиг даже иголка иной раз кажется лишней непомерной тяжестью, не то, что флакон с мазью. (Есть даже старая притча о том, как солдат, возвращаясь с войны домой пешком, на сотой лиге выдернул из воротника свою иголку с ниткой и бросил на дорогу – уж так старался облегчить свой груз.)
Я слышал, что у северных народов есть даже такой местный способ казни: человека, перед общиной провинившегося, они привязывают голым к дереву в лесу и оставляют одного. За несколько дней мошкара объедает тело несчастного до костей. А сейчас я, получается, добровольно встал неподвижно на одно место, и сижу тут несколько часов, даже не привязанный… Мушки, уверен, умеют общаться между собой и звать друзей и сородичей на халявный обед. А иначе откуда их здесь столько собралось, да мама ж ты моя?!
Но Пресветлый (или Нечистый?) снова меня не покинул. В сторону города мчался одиночный всадник, и – о чудо! – в течение нескольких минут свидетелей у меня не будет. Правда, мне нужно будет перебегать на другую сторону дороги, но это ерунда. Я мгновенно вычислил, с какой точки мне нужно будет срываться в атаку при его скорости, и просто ждал, когда конник пройдёт эту точку.
Когда этот обречённый приблизился, я обрадовался вдвойне: державник, и наверняка тот самый гонец, которого отправили назад в столицу сообщить, что нас с Ведит в дороге захватить сходу не удалось. Солдаты удачи на меня в обиде не будут. Такое совпадение – это, несомненно, божий промысел!
Бросок, бегом. Всадник поворачивает в мою строну голову, заметив движение, пытается затормозить скакуна. Я хватаю его за левую руку и дёргаю наземь. Он откидывается назад, отпустив поводья (его скакун встаёт на дыбы и всхрапывает, сбитый с дыхания скачки), пытаясь отчаянно балансировать правой рукой, чтобы удержать равновесие – в таком положении кричать невозможно, только мычать, так как голова думает только об устойчивости. Я наотмашь чиркаю его ножом по горлу и тяну на себя, чтобы он кровью мне лошадь и седло не попачкал. Державник в последний раз взмахивает рукой и расслабляется. Осталось только кулаком выбить его ступни из стремян и стащить наземь.
Ошарашенный конь фыркнул, дёрнулся. Я схватил его под уздцы, ударил кулаком по морде: «Не балуй!» Он всё понял и сразу смирился. Мне осталось только бегом оттащить покойного державника за ногу за ближайшее дерево, вернуться на дорогу, вскочить на его покорённого коня, пришпорить пятками, доехать до поворота и присвистнуть: не по-разбойничьи, а призывно. Через пару секунд из леса выехала Ведит на моей Чалке и галопом помчалась ко мне. Несколько путников проводили её равнодушно-непонимающим взглядом.
Я развернул конягу в обратную дорогу, соскочил с него и принялся торопливо затирать пролитую кровь подошвой сапога в дорожную пыль. Потом также сапогом маскировал свою работу, как будто ничего тут и не случилось.
Успел. Когда девушка показалась из-за поворота, я уже снова сидел верхом на коне, шедшим неспешным шагом. Вскоре спутница меня нагнала, и я прибавил скорость. Она – тоже.
Сами понимаете, в той ситуации я ставил на кон ВСЁ. Моя сумка, моё оружие всё это время оставались в руках девчонки, едва мне знакомой. Если бы её схватили – я б остался без лошади, без еды и оружия, с одним ножиком. Она могла и сама вообразить себе невесть что и попытаться уйти с моей Чалкой самостоятельно, без меня. Конечно, командир отряда «ночных сов» с ножом в руках так просто не пропал бы, хоть даже и пеший, если бы не велось на него целенаправленной охоты целого королевства. А при таком нюансе, дорогой читатель, даже Нечистый никому никаких гарантий не дал бы…
Но бог меня тогда миловал. Мы ехали с Ведит верхом на конях, и грех мне было на жизнь жаловаться.
– Давай, давай! – погонял я своего коня и Ведит, выжимая из нашего дуэта всё возможное. – Нужно успеть!..