Текст книги "Свечная лавка самозванки, или Беглая невеста инквизитора (СИ)"

Автор книги: Анастасия Миллюр

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)

ГЛАВА 32

Роан Альвьер

Этельфледа весело смеялась, шлепая ладошками по теплой воде. Каждый удар поднимал в воздух целые брызги, которые сверкали в свете ламп и тяжелыми каплями падали на лицо и мантию Роана. Против его воли, на губах появлялась улыбка. На эту малышку невозможно было смотреть, не ощущая, как расплавляется от нежности и умиления сердце.

– Тише, – пробормотал он, и его собственный голос прозвучал непривычно глухо.

Но она, конечно, не слушалась. Она бурлила и плескалась, и каждый её смешок был одновременно ножом в его душу и единственным якорем в этом хаосе. Он мылил её волосы, и пальцы его путались в шелковистых, удивительно тонких прядях, пахнувших молоком и чем-то неуловимо знакомым.

Он споласкивал её, и вода стекала ручейками по его мантии, оставляя тёмные пятна. Ему было всё равно. Весь мир сузился до этой девочки, до тихой, неистовой бури в его груди.

Она мыла её вот так же.

Мысль обжигала, и он резче, чем нужно, вытер Этельфледу мягким полотенцем. Она хмыкнула от неудовольствия.

– Прости, – прошептал он, и слово застряло в горле.

Роан одевал её, и это было новым сражением. Крошечные завязки не слушались его пальцев, пуговицы на распашонке казались хитроумной ловушкой. А Этельфледа норовила сбежать, увлеченная брошенными им на кровать перчатками. Изловчившись, он поймал её за пятку, и она залилась новым смехом, приняв это за веселую игру.

Внезапно Роан замер, прислушиваясь. За дверью послышались чёткие, размеренные шаги, ворвавшиеся в их хрупкий мирок. Знакомый, холодный голос прозвучал снаружи:

– Ваше святейшество? Доклад.

Он напрягся и на лице мгновенно показалась привычная маска. Нежность в глазах погасла, сменившись сосредоточенной холодностью. Он подхватил Этельфледу, завернул её в полотенце и, прижимая к себе, направился к двери.

– Входи.

Вильт кивнул, даже бровью не поведя на ребенка в руках Роана, и шагнул за порог, прижимая к себе стопку папок.

– Проше прощения, Ваша светлость. Поиски заняли больше времени, чем я ожидал.

– Докладывай.

– Госпожа Марисель Брамс утверждала, что ее муж погиб в кораблекрушении. Однако я не нашел упоминания о гибели некого господина Брамса за последний год от прибытия госпожи Брамс в город. Проверить достоверность ее личности не удалось. Известно, что она пришла с юга и остановилась в таверне, после чего отправилась в замок барона Фроба. Есть нюанс – при опросе горожан все они говорили, что помнят госпожу Брамс, но не могут вспомнить ее лица.

Ложь с самого начала.

Роан медленно кивнул, прижимая к себе ребенка. Каждая новая деталь была иглой, вонзающейся в его сознание.

– Что насчет того, почему ее объявили ведьмой и ее гибели?

Вильт сделал небольшую паузу и позволил себе заметить:

– Здесь господин Лераш помог бы вам лучше. Ведь он был непосредственным участником тех событий. Госпожа Марисель Брамс отправилась в сопровождении господина Лераша в шахты Валье. Мне удалось выяснить, что в тех шахтах уже несколько лет жила ведьма. Берусь предположить, что между этой ведьмой и госпожой Брамс что-то произошло, поскольку по возвращении оказалось, что госпожа Брамс на сносях.

Лицо Роана окаменело от ярости.

Как Лераш мог не доложить ему об этом?

– Продолжай, – процедил он.

– По возвращению в замок барон Фроб объявил дитя в утробе госпожи Брамс ребенком дьявола. Требовал избавиться от него, но госпожа Брамс протестовала, после чего покинула замок, поселилась в гостинице и продолжала ездить в шахты. При этом согласно показаниям барон подогревал гнев горожан и подстрекал их к самосуду над госпожой Брамс.

Роан медленно поднял руку, прерывая его. Его пальцы сжались в кулак.

– Он официально призывал к расправе? – голос был тихим и опасным.

– Нет. Но его деньги и его люди направляли толпу, – поправился Вильт.

– В деле Фроба присутствует этот инцидент?

– Никак нет, Ваше святейшество.

Лераш. Лживая крыса.

– В последний день госпожу Брамс видели уезжавшей в шахты, – вернулся Вильт к отчету, – через несколько часов за ней следом отправилась толпа, намеревавшаяся устроить засаду и сжечь ее. Точных данных, что произошло, нет. Показания расходятся. Одни говорят, что лично видели ее смерть, другие – что она использовала колдовство и исчезла. Вскоре ее стали считать мертвой.

Роан подошел к окну. Его спина была напряжена.

– Лераш? – спросил он, не оборачиваясь. – Где был он?

– В городе его уже не было. Однако я нашел упоминание, что перед тем, как покинуть город он встретился с неким господином, после чего поспешно уехал.

Получил взятку.

Повисло молчание. Роан стоял, глядя в ночное стекло, и его отражение было бледным и неумолимым.

– Отправь людей вслед за Лерашем. Пусть его возьмут под стражу до моего прибытия в столицу, – помолчал. Картина уже была выстроена в его голове. Все сходилось, но он все же задал вопрос, не желая больше ничего упускать. – Госпожа Энола Гейси и госпожа Брамс пересекались?

– Нет, Ваше святейшество. Госпожа Гейси появилась в городе спустя некоторое время после гибели госпожи Брамс и открыла свечную лавку.

Все сходилось.

– Ты исследовал шахты Валье?

– Да, Ваше святейшество. Никаких признаков жившей там ведьмы. Однако внутри обнаружилась мастерская по изготовлению свечей и залежи плавящегося материал, из которого предположительно и были сделаны свечи госпожи Энолы Гейси. Я жду ответа магов.

Роан кивнул, сжимая челюсти с такой силой, что послышался хруст.

Каким же слепым идиотом он был.

Все было у него перед глазами. Прямо перед его гребаными глазами.

Она сбежала, двигалась к югу, затем сменила направление, чтобы сбить преследование с хвоста, остановилась в таверне, услышала про работу и пошла в замок, думая, что получит хорошее место, но попала в ловушку.

Роану хотелось что-нибудь уничтожить при воспоминании о том, каким маслянистым и похотливым взглядом смотрела ублюдок Фроб на Марисель. На его Марисель.

– Арестуйте барона.

– Но, Ваше святейшество, без доказательств… – начал было Вильт, нахмурившись, однако, встретив взгляд Инквизитора, оборвался на полуслове. – Я найду доказательства, Ваше святейшество. В кратчайшие сроки.

– На этом все.

Этельфледа, которая вся это время послушно сидела на руках, не издавая ни звука, захныкала, то ли обидевшись, что на нее не обращают внимания, то ли просто заскучав. И Роан, отвернувшись от подчиненного, принялся неловко ее покачивать, похлопывая по спинке.

Но мысли его уже были далеко.

Шахты. Марисель отправилась туда, уже нося ребенка под сердцем. И ведьма что-то сделала ей. Попыталась навредить ребенку? Возможно. Это привело к тому, что плод в ее утробе значительно вырос, миновав несколько месяцев развития.

После этого ведьма исчезла.

Ушла? Вряд ли. Ведьмы не покидают насиженных мест.

Но если ее заклинание не достигло цели и прервалось, в нее могло отрикошетить собственное колдовство, которое ее и убило.

Похоже на правду.

Однако как Марисель смогла отразить магию?

Роан прищурился, методично сканируя свои воспоминания.

Метка.

В ту ночь Роан запомнил метку на теле Марисель. Она должна была гарантировать зачатие, но ее узор был более сложным. Роан не встречался с таким за всю свою практику. Что если метка несла защитный характер?

Нет. Все пустые теории.

В горле запершило от раздражения.

Он мог собирать сведения. Показания. Факты. Но правда была глубже. В женщине, сидящей запертой в комнате дальше по коридору. Глядящей на него упрямыми зелеными глазами.

Это бесило.

И восхищало.

Остановившись посреди комнаты, он опустил взгляд на дочь, которая была занята тем, пускала слюнки на его черную форму и что-то увлеченно лопотала.

Забрав ребенка, я хотел ее наказать.

Мысль пронзила сознание, холодная и ясная. Он замер, ощущая привкус гадкой, мелкой правды на языке.

Но разве вся ее жизнь уже не была наказанием?

Он мысленно прошелся по фактам, как по вехам: бегство, страх, нищета, одиночество, травля, попытка самосуда... Ее путь был вымощен таким отчаянием, перед которым любая придуманная им кара выглядела бы жалкой пародией.

Роан сжал руку в кулак, ощущая прилив стыда. Он, вершащий судьбы, опустился до уровня обиженного ребенка, который отнимает игрушку, чтобы досадить? Это было ниже его достоинства. Ниже той ясной, железной логики, которой он всегда руководствовался.

И самое главное – это было неэффективно . Страх за ребенка не сломит ее. Это лишь загонит ее еще глубже в угол, заставит искать новые, отчаянные пути сопротивления. Он видел это в ее глазах – она скорее умрет, чем сдастся.

Он резко развернулся и вышел в коридор. Дежурный офицер замер по стойке «смирно».

– Позовите служанку. Немедленно.

Когда через несколько секунд появилась испуганная горничная, он, не глядя на нее, бережно, с непривычной нежностью, передал ей Этельфледу.

– Отнесите ее к матери, – слова дались ему тяжело, но в них уже не было прежней стали, лишь усталое признание неизбежного. – И передайте, что я буду забирать ребенка после полудня до вечера. Все остальное время она будет с ней.

Служанка поклонилась, не смея сказать ни слова, и поспешно удалилась, неся ребенка, как драгоценную ношу. А Роан с тяжелым грузом на душе смотрел ей вслед.

Он уже столько раз ошибся, сколько не ошибался за всю свою жизнь. Пора бы ему уже хоть что-то сделать правильно.

ГЛАВА 33

Дверь отворилась тихо, почти неслышно. Я даже не подняла головы, продолжая безучастно смотреть в окно, где закат заливал сад густым, как варенье, багрянцем. Очередной день подходил к концу, такой же бесконечный и выморочный, как и предыдущие.

Я не ждала, что мне принесут Фледи. Точно не после той сцены, что произошла между мной и Роаном. Каждый раз, вспоминая его лицо, искаженное не гневом, а какой-то немой, всесокрушающей болью, мне становилось физически дурно. Я украла у него год. Целый год жизни его дочери. Я видела ее первые улыбки, слышала ее первый смех, а он – нет.

Он должен был злиться на меня. И хотя мне и было тяжело это признавать, он имел на это полное право. Два дня без Фледи... они ощущались, как капля в море по сравнению с тем, что забрала у него я.

Будь я на его месте...

Мысль была шипом, вонзившимся в самое сердце.

Будь я на его месте, я бы забрала дочь и уехала. Подальше. На край света. И сделала бы все, чтобы мать никогда не нашла нас.

И я лишь могла молиться, что он не такой, как я. Что в его душе, закованной в сталь инквизиторского долга, найдется больше... чего? Снисхождения? Понимания? Справедливости?

Так что мое пребывание здесь, в этой запертой золотой клетке, было в какой-то степени обнадеживающим. Пока я здесь – он здесь. Пока он здесь – Фледи здесь. И значит, еще не все потеряно.

Внезапный тихий всхлип, знакомый до каждой нотки, заставил меня вздрогнуть и резко обернуться.

На пороге стояла служанка, держа на руках закутанную в полотенце Фледи. Розовая от купания, со все еще влажными волосами, она смотрела на меня своими огромными глазами, и нижняя губка уже начала предательски трястись.

Сердце упало куда-то в пятки и отдалось бешеным стуком в висках. Я метнулась к ней, не чувствуя под собой ног, и руки сами собой протянулись, чтобы принять это маленькое, хрупкое сокровище.

– Ма! – всхлипнула она уже громче, и слезки покатились по щекам.

Я прижала ее к себе, зарылась лицом в ее влажные, пахнущие детским мылом волосы, и мир сузился до этого единственного, бесконечно дорогого существа. Слезы текли по моим щекам, но это были слезы облегчения, смешанного с щемящей болью.

– Его святейшество приказал передать, что малышка будет оставаться с вами. На все время. Кроме часов после полудня и до ужина, – услышала я почтительный голос горничной и кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Оставшись одни, мы с Фледи устроились в большом кресле у окна. Я качала ее, шептала какие-то успокаивающие слова, а она, утирая кулачком слезы, постепенно успокаивалась, ее дыхание становилось ровным и глубоким. Она играла моими волосами, что-то неразборчиво бормотала, улыбалась, и каждый ее вздох, каждое движение были бальзамом на мою израненную душу.

Так потекли наши новые дни. Они выстроились в странный, размеренный ритм, где главными вехами были не часы, а визиты горничной. Утро начиналось с завтрака, который приносили мне и Фледи. Потом – прогулка в саду. Мне разрешили гулять по восточному крылу поместья и оранжерее. В сопровождении стражи, разумеется. Двое бесстрастных стражников всегда следовали в десяти шагах сзади, их молчаливое присутствие было постоянным напоминанием: ты не гостья, а ценная собственность.

Мне давали все, что я ни попрошу. Книги из библиотеки, перья и пергамент, тонкую шерсть для вязания. Каждая моя прихоть, должно быть, фиксировалась и где-то утверждалась, но мне никогда не отказывали.

Эта щедрость была оглушительной.

И абсолютно бесчувственной.

Я была окружена вниманием, как драгоценный экспонат в музее, до которого можно дотронуться только в белых перчатках.

Но главным событием дня был полдень. Ровно в два часа дверь открывалась, и на пороге появлялась служанка. Без слов, с почтительным поклоном, она забирала Этельфледу – уже накормленную, переодетую в чистое платьице. Я училась не реагировать на это остро, хотя каждый раз невольно боялась, не будет ли этот раз последним, когда я ее вижу.

Но каждый раз ее возвращали. Перед ужином. Фледи приносили обратно такой же чистой, ухоженной, часто сонной. От нее пахло молоком, детской кожей и чем-то еще – чем-то отчего внутренности стягивались в жгучий узел – ладаном, морозом, Роаном.

За все эти дни от него не было ни звука.

Сначала я чувствовала облегчение. Потом – недоумение. Потом во мне начало зреть тихое, но ядовитое негодование. Неужели я настолько незначительна? Почему я не спала ночами, вслушиваясь в шаги за дверью, а он даже не пытался со мной увидеться? Он получил то, что хотел – доступ к дочери. И на этом все? Кем же тогда я была для него?

Но объект этих чувств продолжал меня игнорировать, поэтому я просто варилась в этой каше и медленно сходила с ума, уже почти привыкнув к новому распорядку.

Почти.

На удивление казалось, что даже Фледи привыкла. Она словно понимала, зачем я одевала ее каждый раз к двум часам дня, и на ее личике появлялось особое «ожидающее» выражение. Казалось, встречи с отцом ей очень нравились, что являлось для меня пусть небольшим, но утешением.

– Тише, я знаю, что тебе не терпится, но без туфелек ты все равно никуда не пойдешь, – пробормотала я с улыбкой, возясь с обувью дергающей ножкой дочкой, когда открылась дверь.

Уже пора? Кажется, я потеряла счет времени.

– Сейчас, я уже почти... – начала я, но…

– Па! – восторженно запищала Этельфледа, и у меня внутри все перевернулось.

Воздух в комнате вдруг изменился – стал густым, напряженным, и пах ладаном и морозом.

Медленно, словно против воли, я подняла голову.

Роан стоял в дверном проеме, держа в руках папку и глядя прямо на меня. Его лицо было привычно непроницаемым, но в глазах, таких же золотых, как у Фледи, застыла сложная, нечитаемая гамма. Он вошел, не спеша, и дверь закрылась за ним, будто бы отсекая внешний мир.

– Я получил о тебе все отчеты, – наконец, произнес Роан. Голос был ровным, без эмоций, просто констатация факта. – Марисель, служанка Розамунды. Марисель Брамс, вдова потерявшая мужа в кораблекрушении. Энола Гейси, племянница госпожи Гейси. Много имен для одного человека.

Я машинально спустила на пол Этельфледу и медленно выпрямилась, переваривая услышанное.

То есть все эти дни… Он собирал обо мне информацию? Пытался узнать лучше своим извращенным инквизиторским способом? Это возмутило меня, насторожило, но также… Также вызвало странную теплую волну в груди. Совершенно необъяснимую.

– Удовлетворены, Ваша светлость? – в моем голосе было больше вызова, чем мне бы того хотелось.

Ошибка. Я не желала провоцировать Роана.

Но на удивление он спокойно ответил:

– Нет.

Глядя на него, я ощущала странное стеснение в груди. И мысли путались. В голове было столько вопросов. И то что он пришел ко мне, заявив, что все обо мне знает… Что это, черт возьми, должно значить?

Я точно сходила с ума.

– Ваше… – начала было я, потому что молчать было невыносимо, но он меня перебил.

– Ответь мне на один вопрос, Марисель.

И я снова затихла, глядя на него, позволяя ему полностью контролировать наш диалог, к чему бы это ни привело.

– Какой вопрос?

– Что ты хочешь?

По коже побежали мурашки.

Чего я хочу?

Мир сузился до его лица, непроницаемого и серьезного. Он не шутил. В его глазах не читалось насмешки. Была лишь та же сосредоточенная, аналитическая напряженность, с какой он, должно быть, изучал улики по попавшим к нему в руки делам.

Почему он меня спрашивал об этом?

– Я…

Роан продолжал смотреть, гипнотизируя, порождая в душе новую бурю эмоций. Золото его глаз обезоруживало, но отвести взгляд казалось просто немыслимым.

– В безопасности растить Этельфледу и дать ей все, что только могу, – ответила я, но слова прозвучали странно.

Всегда. С самой первой минуты в этом мире, я знала, чего хочу.

Быть матерью. Воспитать ребенка и дать ему достойное будущее. Это никогда не менялось. Но почему тогда это звучало так фальшиво? Так поверхностно?

Роан кивнул, будто я подтвердила какие-то его мысли, и раскрыл темно-коричневую папку, которую все это время держал в руках.

– Я рассматривал варианты, – проговорил он все тем же холодным и отрешенным голосом и достал из папки какие-то бумаги. – Дело Фроба почти завершено. Его взяли под стражу, скоро состоится суд, где я буду добиваться смертного приговора. Ты можешь вернуться к прежней жизни, продолжать заниматься лавкой. В этом случае, я куплю тебе дом в городе, а также обеспечу ежемесячное содержание Этельфледы.

Вернуться к прежней жизни? Так просто? Он отпустит меня?

Не веря в услышанное, я приняла протянутые документы.

Удостоверение личности, признание отцовства, свидетельство о владении шахтами, оформленное на мое новое имя, свидетельство с личной печатью Инквизитора, что при изготовлении свеч не используется магия… Что это вообще такое?

В полном смятении я подняла взгляд на Роана.

Этого он хочет? Избавиться от нас? Откупиться?

– Есть другой вариант.

Небеса, я почти ненавидела себя за то, что мое сердце сжалось в надежде. Ведь вместо предложения о совместной жизни, о том, чтобы вместе воспитывать нашу дочь, мне протянули новые бумаги.

– Что это? Дарственная на… – я невольно ахнула, увидев площадь отписанной мне земли.

Это было больше, чем замок Фроба и пара соседних городов вместе взятых.

– Как и ты, я хотел бы дать Этельфледе то, что положено ей по праву рождения. Достóйное воспитание. Окружение. Будущее. В этом случая, я смогу заезжать, останавливаться в соседнем владении и видеть Этельфледу.

Понятно. Он не отказывался от дочери.

Только от меня.

– Что если я выберу и дальше заниматься лавкой? Прекратишь общаться с Этельфледой?

– Нет, это исключено. Я буду приезжать. Реже.

Я машинально кивнула, чувствуя тяжесть, и снова подняла на него взгляд, ожидая увидеть все то же безэмоциональное выражение человека, который уже все для себя решил, но…

Роан смотрел куда-то вглубь комнаты. Только теперь я заметила, как были напряжены мускулы его лица. Как его пальцы были сжаты в кулак. А в позе читалось жесткое укрощение любых эмоций.

– А чего хочешь ты? – сорвался с моих губ вопрос, который я и не думала задать до этой секунды.

Но Роан в ответ лишь дернул подбородком и, наконец, снова встретил мой взгляд.

– Это неважно. Выбери то, что тебе подходит и дай мне знать.

Резким жестом он захлопнул папку и развернулся, чтобы уйти, но…

Но внезапно моя рука ухватилась за край его рукава.

Все произошло так быстро. Эти чувства внутри меня. Буря, неутихающая с момента появление Роана в дверях нашей комнаты, вдруг достигла апогея и развеялась, когда я вдруг поняла нечто очень важное.

Я поняла, что стала жадной. И уже давно. Просто ребенка мне было недостаточно. Я хотела гораздо большего. Я хотела дома. Хотела места, где не будет страшно. Хотела... семьи.

Мне казалось, что с таким человеком, как Роан, это едва ли возможно. Он властный и жестокий, привыкший делать так, как считает правильным, или как сам того захочет, но… Раз за разом, снова и снова он демонстрировал мне, как же я ошибалась.

После того, как я сбежала, обманывала его, скрывала ребенка, после всего этого… Он пришел ко мне и предложил дать жизнь, которую я хочу .

Это было просто немыслимо. И совершенно поразительно.

Поразительно настолько, что у меня все сжималось в груди, а в горле вставал ком. И может поэтому, я не могла разжать своих пальцев, впившихся в его одежду?

– Чего ты хочешь, Роан? Это важно, – повторила я, и мой голос дрожал.

Он замер. Казалось, даже воздух в комнате перестал двигаться, настолько он стал густым и наэлектризованным под тяжестью этого вопроса. Его спина, такая прямая и неприступная, на мгновение ссутулилась, будто под невидимым грузом. Затем он медленно повернулся, и в его глазах уже не было ни усталости, ни расчета. Горел чистый, неразбавленный огонь той самой одержимости, которую он так старательно подавлял все эти дни.

И прежде чем я успела осознать его намерение, его руки поднялись и обхватили мои плечи. Не больно, но с такой силой, с такой неотвратимой твердостью, что стало ясно – сдвинуться с места невозможно. Его пальцы впились в мою кожу через ткань платья, и от этого прикосновения по телу пробежала смесь шока и электрического тока.

Роан наклонился чуть ниже, чтобы его глаза были на уровне моих. И в этих расплавленных золотых глубинах теперь не было ничего, кроме мучительной, неконтролируемой правды.

– Тебя, – его голос прозвучал низко, с опасной, шелестящей поволокой, обжигая каждое слово. – Но разве... – он сжал мои плечи чуть сильнее, будто в отчаянии, – ...это... – еще сильнее, – ...имеет значение?

Он дышал неровно, и его дыхание пахло мятой и гневом на самого себя.

– Я предлагаю тебе свободу. Богатство. Независимость. Все, о чем, по логике, должна мечтать женщина на твоем месте. А ты... ты спрашиваешь о моих желаниях? – Роан покачал головой, и в его взгляде читалось что-то близкое к безумию. – Разве ты не понимаешь? Мои желания – это тюрьма. Для тебя. Я пытаюсь выключить их! А ты... ты подходишь и суешь в руки спичку!

Он отпустил меня так же резко, как и схватил, и отошел на шаг, проводя рукой по лицу. Но его плечи по-прежнему были напряжены, а спина – прямой. Проигравший битву командир, который все еще пытается дирижировать отступлением.

– Нет, Марисель, – его голос снова стал тихим, но теперь в нем звучала не усталость, а горькая, ледяная ясность. – Мое желание не имеет значения. Потому что единственное, чего я по-настоящему хочу, я не могу позволить себе хотеть. И поэтому... – он повернулся, и его взгляд снова стал решающим, – ...мы будем действовать так, как хочешь ты. Это единственный способ, который у меня остался.

– То есть ты говоришь, – повторила я, и каждый звук давался мне с усилием, – что будешь либо одержимо контролировать меня, не давая вздохнуть, либо вовсе не будешь приближаться?

Роан стоял неподвижно. Его лицо, обычно такое замкнутое и непроницаемое, вдруг стало... пустым. Будто из-под маски инквизитора проглянуло что-то иное – растерянное и почти беззащитное.

Он медленно провёл рукой по лицу, и этот жест был таким уставшим, таким человеческим, что у меня сжалось сердце.

– Да, – выдохнул он, и в этом слове не было ни злобы, ни упрёка. Только горькая, обезоруживающая правда. – В моём мире... других вариантов не существует. Вмешательство или отступление. Контроль или дистанция. Я... – он запнулся, и его голос дрогнул, – не умею иначе. Моя натура не знает полутонов.

Я смотрела на него, на этого могущественного, всесильного человека, который вдруг признался в собственной немощи, и чувствовала, как что-то во мне переворачивается.

– Так что твой вопрос... – он медленно покачал головой, и в его глазах читалось нечто новое – не гнев, а принятие собственного поражения. – Он риторический.

В этих словах была только тихая, оголённая правда человека, который дошёл до края собственных возможностей и признал это.

И тогда я увидела его. Увидела человека, сломленного собственными рамками. И поняла, что если мы и найдём выход, то начинаться он будет не с его уступок, а с этого – с молчаливого, горького признания, что он тоже в тупике.

И что ключ от его клетки – у меня.

Отлично, это добавляет конкретики и показывает, что Марисель берет инициативу в свои руки, определяя правила игры. Вот как это может звучать:

– Хорошо, – сказала я, и мой голос прозвучал странно ровно, без дрожи. – Допустим, ты не знаешь полутонов. Допустим, твой мир делится на черное и белое.

Я сделала крошечный шаг вперед.

– Но ведь ты – мастер по изучению того, чего не знаешь. Верно?

Я посмотрела ему прямо в глаза, поймав его взгляд, не позволяя ему отвернуться.

– Так вот. Сейчас перед тобой новый объект для изучения. Новый, неизведанный континент. – Я указала пальцем сначала на себя, потом на него, потом провела линию в воздухе, соединяя нас. – Полутона. Ты говоришь, не знаешь, что это. Не умеешь. – Мои губы тронула чуть заметная, безрадостная улыбка. – Хочешь узнать?

Он молчал, и в его взгляде читалось напряженное, почти болезненное внимание. Он был как гончая, уловившая новый, непонятный запах.

– Я предлагаю практическое исследование, – продолжила я, мои слова стали четкими, как пункты протокола. – Сегодня я возвращаюсь домой. К себе.

В его глазах вспыхнула привычная тень недоверия, и я быстро продолжила, не давая ей перерасти в сопротивление.

– А завтра… Заезжай за мной в коттедж Фриды и отвези меня туда, где, как ты считаешь, мы оба можем получить удовольствие. В городской сад. В таверну у реки. На скачки. Неважно. Ты выберешь. Ты – руководитель этого... эксперимента.

Я выдержала его взгляд, в котором бушевала настоящая интеллектуальная буря. Я видела, как его мозг, привыкший к сложнейшим дилеммам, пытался просчитать все переменные в этом новом уравнении: ее добровольность, его ответственность за выбор места, ее оценка его выбора.

– Ты получишь ровно то, чего хочешь, – мои слова прозвучали тихо, но абсолютно ясно. – Мое присутствие. Но на новых условиях. Ты не мой тюремщик, назначающий свидание в своей крепости. А я не твоя пленница, которую привозят и увозят под конвоем. Завтра мы просто... два человека. Один – который заезжает за другой. Второй – который ждет и добровольно садится в экипаж. Вот он, твой первый полутон, Роан.

Я замолчала, предоставив ему пространство для ответа. Я не просила любви. Я предлагала ему схему, максимально приближенную к его языку – исследование, эксперимент, протокол. Но сутью этого протокола было доверие. Он должен был довериться мне, что я буду ждать. А я доверяла ему, что он выберет место, где нам обоим будет если не легко, то хотя бы не мучительно.

Он стоял неподвижно, напряженный, изучающий меня с подозрением и недоверием, ведущими отчаянный бой с... чем-то еще.

– Давай… – мой голос стал не громче шепота. – Попробуем?

Его глаза, обычно холодные и оценивающие, сейчас смотрели сквозь меня, будто он видел не меня, а границы нового, пугающего поля боя, на которое только что добровольно ступил.

– Завтра я заеду за тобой, – произнес Роан.

Голос был ровным, без колебаний, но в нем не было привычной повелительности. Это звучало как констатация факта, тяжелого и неизбежного, как приговор, который он вынес сам себе.

Затем он резко развернулся и вышел, не дав возможности ответить. Шаги его были быстрыми и четкими, но в сжатых плечах, в напряженной линии спины читалось не раздражение, а огромное, почти неподъемное усилие воли – усилие, необходимое, чтобы принять новые правила, которые он еще не понимал, но уже согласился соблюдать.

Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Я осталась стоять посреди комнаты, чувствуя, как воздух снова наполняется привычной тишиной. Но теперь она была другой. В ней вибрировало обещание. Опасное, невероятное, пугающее обещание завтрашнего дня.

И впервые за долгое время я почувствовала не страх и не надежду, а нечто третье – тихую, непоколебимую уверенность в том, что какой бы он ни выбрал маршрут, каким бы ни был этот эксперимент – мы уже сделали первый шаг. Не в сторону друг от друга. И не навстречу.

А куда-то в третьем, неизвестном направлении. Вместе.